Помоги проекту - поделись книгой:
— Братцы! — прерывая песню, закричал Богдашка Брязга. — Тут в овражке таится хутор. Айдате за мной!
— Стой! — строго сказал Ермак. — Пойти можно, но русского добра не трожь! Веди нас.
Брязга привел казаков в дикое место. Под вековым дубом приютилась рубленая изба, двери — настежь. В темном квадрате вдруг появилась баба. В синем сарафане, здоровенная, лет под сорок, она сладко зевнула и- потянулась.
— Здорово, краса! — окрикнул женщину Ермак.
— Ахти, лихонько! — от неожиданности взвизгнула баба и мигом скрылась в избе.
Казаки вошли в дом. В большой горнице тишина, пусто.
— Эй, отзовись, живая душа! — позвал Ермак, но никто не откликнулся.
Тем временем Богдашка Брязга сунулся в темный чулан. Глаза его озорно блеснули: он разглядел широкую спину хозяйки.
— Ишь, куда схоронилась! — незлобиво крикнул он и вывел ее в горницу.
— Ты чего хоронишься? — закричали казаки. — Разве не знаешь порядка: когда нагрянут казаки, надо встречать с хлебом-солью!
Хозяйка поклонилась станичникам.
— Испугалась, ой, сильно испугалась! — пожаловалась она. — Тут по лазам да перелазам всякий леший бродит, а больше копошится ныне ногаец! Злющ лиходей!
— Есть ли у тебя хлеб, хозяюшка? — ласково спросил ее Ермак. — Изголодались, краса. Как звать, чернобровая?
Женщина зарделась. Добродушная речь казака пришлась ей по сердцу.
— Василисой зовут, батюшка! — отозвалась она и засуетилась по избе. Сбегала в клеть, добыла и положила на стол и хлеба, и рыбы, и окорок.
— Ешьте, милые! Ешьте, желанные! — приятным грудным голосом приглашала она.
— И откуда у тебя, матка, столько добра? — полюбопытствовал Ермак.
Василиса обласкала его взглядом и певуче отозвалась:
— Волга-матушка — большая дорога! Много тут всякого люда бродит на воле. И брательники мои гуляют…
— С кистенями! — засмеялся своей подсказке Богдашка Брязга.
Женщина потупила глаза. Ермак понял ее душевную смуту и ободрил:
— Не кручинься. Не кистенем, так оглоблей крестить надо бояришек да купцов! Пусть потрошат мирских захребетников. «Сарынь на кичку!» — так, что ли, твои брательники окликают на вольной дорожке приказного да богатого? Не бойся, матка, нас!
— Так, желанный, — согласилась баба. — Кто богу не грешен!
Она нескрываемо любовалась богатырем: «Эх, и казак! Глаз веселый да пронзительный! И речист и плечист!» — Она поклонилась ему:
— А у меня и брага есть!
— Ах, какая ты вор-баба! — засмеялся Брязга. — Вертишься, зенки пялишь на казака, а о браге до сих пор ни гу-гу… Тащи скорей!..
Василиса принесла отпотевший жбан хмельной браги, налила ковш и поднесла Ермаку. Казак утер бороду, перекрестился истово и одним духом осушил ковш.
— Добра брага! Ой, и добра с пути-дороги! — похвалил он и отдал ковш хозяйке.
Василиса затуманилась, иного ожидала она. Повела гладкими плечам# и сказала Ермаку с укором:
— Ты что ж, мой хороший, аль порядков не знаешь? После браги отплатить хозяйке полагается!
— Чем же это? — полюбопытствовал Ермак.
— Известно чем! — жарко взглянула она ему в глаза.
Ермак переглянулся со станичниками и сказал женке:
— Я казак, родимая! Не миловаться и целоваться мчал сюда. Но уж так и быть, больно душевна ты и пригожа! — Он поднялся из-за стола, утер усы, обняли поцеловал хозяйку. Василиса зарделась вся и с лаской заглянула ему в глаза.
— Неужели с Волги уйдешь? Где же казаку погулять, если не на таком раздолье!
Ермак отстранил ее:
— Нет, родимая, не по такому делу нынче торопимся мы. Несем мы важную весть для русской земли. Укажи нам тропку, чтобы невидно-неслышно проскочить в Астрахань, да и сама уходи отсюда! Великая гроза идет…
Баба охнула, и на глазах ее блеснули слезы. Потом, справясь с собой, сказала:
— Ладно, казачки, выведу я вас на тайную тропку. Только Стожары в небе загорятся, и в дорожку, родные!
Богдашка сверкнул серьгой в ухе, перехватил ковш, и пошел он гулять среди казаков. Выпила и Василиса. Захмелела она от одного ковша и петь захотела.
— Хочешь, желанный, послушать нашу песню, — предложила она Ермаку. — Холопы мы, сбежали от лютого боярина, и песенка наша — э-вон какая!
Не ожидая ответа, раскрасневшаяся женка приятно запела:
— Ай да баба! Царь-баба! — закричали повеселевшие казаки.
— Не мешай, братцы! — попросил Ермак. — Видишь, жизнь свою выпевает, от этого и на душе полегчает…
Женка благодарно взглянула на казака и еще выше понесла свою песню:
Хорошо пела женщина! И откуда только у нее взялись удаль и печаль в песне? И жаловалась, и кручинилась, и радовалась она. Закончила и засмеялась:
— И как после этого моим братцам на Волге не гулять. Эх вы, мои родные, оставайтесь тут…
— Нет! — решительно отказался Ермак. — Не до гульбы нам теперь, матка. Собирайся, братцы! — обратился он к станичникам. — Пора в путь. Ну, хозяюшка, показывай дорожку!
Василиса вывела казаков на тайную тропку и медленно, нараспев, стала объяснять:
— Держитесь овражинок, там и дубнячок и орешника, чуть что, укроетесь от вражьего глаза. Всё идите и идите, не теряя Волгу, а там доберетесь и до перевоза. Оттуда рукой подать до Астрахани. Дед Влас на завозне[16] вас доставит.
Казаки распрощались с женкой. Долго она стояла на заросшей тропинке и смотрела, как покачивались ветки тальника.
— Эх! — мечтательно вздохнула Василиса. — Было бы мне годков на пять помене, пошла бы за ним! — Она повернулась и нехотя побрела к скрытому куреню.
Между тем казаки забились с конями в самую глушь и отлеживались там до вечера. Время тянулось медленно. Чайки с криком носились над поймой; одолевали комары, но, несмотря на жгучий зуд от укусов, казаки, внимая голосам птиц, тихому шелесту тальника и еле уловимым шорохам, которые производили осторожные звери, покойно мыслили о своем.
Надвигался вечер. Затих в дремоте тальник, неподвижен стал камыш, его острые листья не шуршат, не качаются пепельные пушистые метелки, умолкли птицы. На востоке уже показался хрупкий серпик месяца, и одна за другой стали вспыхивать бледные звезды. С реки потянуло сизым туманом. Свистя пролетели на заволжские озера утки. На высоком осокоре заухал филин.
— Ночной хозяин ожил, и нам пора убираться! — сказал Ермак и взнуздал коня. — Поехали, братцы.
— И снова густая темная ночь охватила ватажку. Слева плескалась широкая река, справа лежала неспокойная степь. Двигались медленно, осторожно. И чудилось Ермаку, будто казаки стоят на месте, а звезды двигаются. Месяц посветил неуверенно и вскоре скрылся за холмы; еще темнее и таинственнее стало в степи, еще осторожнее и тише ехали казаки.
На другой день под утренним солнцем они заметили сияющие в голубом небе кресты церквей. На песчано-зеленом острове, раскинутом посреди полноводной Волги, виднелись строения, рубленые башенки и тянулись дымки к небу. И на всем огромном просторе колыхалось под утренним ветром зеленое море камыша. Проснулись птицы и кричали без умолку в кустах, в рощах. А вправо, на берегу, среди песков, виднелась избушка, и подле нее возился седенький старичок.
«Паромщик Влас!» — догадался Ермак и повеселевшим голосом крикнул:
— Вот и Астрахань! Поторопимся, станичники!
Казаки и без того нетерпеливо глядели на переправу. Услужливый дед устроил всех на паром, поплевал на ладошки и взялся за шест.
— Благослови, господи! А ну-ка, молодцы, помоги! — попросил он.
Казаки в охотку взялись за весла. Ударили раз-другой, и паром вынесло на стремнину, под веслами забурлила вода. Ермак залюбовался Волгой. В глубине синего неба таяли озолоченные солнцем нежные пухлые облака. Крепкий свежий ветер гулял на речном просторе. Кричали чайки. И все ближе и ближе остров. А навстречу плыли, раскачиваясь на легкой волне, сотни лодок: бусы, струги, беседы[17]. Среди них, разрезая воду, как лебедь, медленно плыла расшива с распущенными белыми парусами.
Вдруг мимо его уха пропела стрела. «Ах, супостат, вор-ногаец пустил из камыша, да опоздал!» — догадался Ермак.
Дед Влас тряхнул бороденкой:
— Счастливый ты, казак! Долго жить будешь!
Казак в ответ только блеснул смелыми глазами.
Станичники свели с парома своих, привычных ко всему, коней.
— В добрый час, детушки! — напутствовал их паромщик Влас.
— Спасибо, дедко, на добром слове! — отозвался за ватагу Ермак и вскочил в седло.
Конная ватажка потянулась в город. Издали он казался пестрым и красивым: блестела лазурь минаретов, сверкали куполы церквей, а в синем небе белыми хлопьями летали голубиные стаи. Из Заволжья в лицо пахнуло сухим горячим ветром. Ермак осмотрелся… Вдали за островом желтели золотые пески, а на полдень уходила к морю могучая река. По ней и пролегала оживленная торговая дорожка! Из восточных стран — Бухары, Хивы, Ирана и далекой сказочной Индии — через Астрахань на Русь шли разнообразные товары, пряности и диковинные фрукты. Сюда на своих парусных судах сплывали и русские купцы за красной рыбой, сарацинским пшеном[18] и астраханской солью. Из московских земель стекались сюда богатства, которые высоко ценились во всем свете. Шли сюда крепкие кожи, мягкие дорогие меха — соболиные, горностаевые, черные лисьи с серебристой искрой, беличьи. Привозили русские купцы в Астрахань в липовых бочонках чистый, как слезинка, сладкий мед, белые холсты, охотничьих птиц — соколов и кречетов, до которых падки были восточные властелины.
Казаки ожидали встретить богатый, нарядный город, пышность и величавость, и сильно изумились, когда вместо ожидаемого перед ними раскрылось скопище глиняных хибар, без окон, с плоскими крышами. Вдоль речных протоков Кутума и Балды тянулись узкие кривые улицы, за ними высился насыпной вал, а дальше — бревенчатый тыну, увенчанный по углам рублеными башнями.
«Крепость!» — догадался Ермак и направился с ватажкой в сторону большой башни.
Конники углубились в узкие улочки. Был ранний час, но город уже проснулся и жил кипучей жизнью. Всюду над мазанками вились дымки, пахло горелым кизяком. Вдоль грязных немощеных уличек неторопливо стекали мутные ручейки, изрядно пахло гнилой рыбой.
Где-то наверху, с минарета, мулла выкрикивал слова утренней молитвы:
— Ля иляга илля ллагу!..
Призывы муллы смешивались с ревом ослов, с воплями погонщиков верблюдов, тянувшихся караваном в теснине среди хибар.
Ватажке приходилось часто останавливаться и подолгу пережидать, чтобы разъехаться с караванами. Дорогу нередко преграждали обозы — вереницы арб на огромных колесах, с ужасным скрипом продвигавшихся к торговой площади, к видневшемуся издалека караван-сараю.
В открытых настежь лавчонках раздавался дробный стук молотков, — медники гремели металлом, оружейники в раскаленных горнах плавили железо. Сидя на низеньких скамеечках, башмачники проворно тачали цветные башмаки и туфли с загнутыми кверху носками. Из кузницы разносился оглушительный грохот и лязг. Тут же, у лавок и мастерских, бродили всклокоченные бездомные псы, с хриплым лаем сопровождавшие казачью ватажку.
Ермак много перевидал на своем веку, но такая смесь и пестрота ошеломили его. Вот и шумная площадь распахнулась перед крепостным валом.
И кого только на площади не было: и персы, и армяне, индусы, и русские торговые люди, и просто гулебщики, сплывшие в Астрахань за удачей. И все это разноязычное, многоликое скопище суетилось, спорило, кричало, торопилось. Только гляди да поглядывай, а то, чего доброго, раздавишь кого конским копытом!
Еле пробрались казаки сквозь толпу, и тут у вала их властно окрикнул бородатый осанистый стрелец с тяжелым бердышом в руке.
— Стой, кто едет?
— С Дона станичники с вестями! — сурово и независимо ответил Ермак.
— На Дону всякие люди есть, — ответил стрелец. — Толком сказывай! — И, приложив к губам ладошку, зычно позвал:
— Андрейка, поди сюда!
Из сторожевой будки вышел высокий статный молодец в голубом кафтане с кривой саблей на боку. Он дружелюбно спросил:
— Кто звал?
Ермак поклонился ему и сказал учтиво:
— Торопились мы с Дона с вестями к астраханскому воеводе. Тут на тычке не к месту о том толковать. Пропусти в крепость!
Андрейка огладил кучерявую бороду:
— Вижу — с дальнего пути люди. Что ж, милости просим. Айдате, впускай донцов!
Медленно опустился тесовый подъемный мост. Широко распахнулись окованные медью ворота крепости, и казачья ватажка молчаливо въехала на широкую площадку, окруженную крепкими строениями…
Ермака с товарищами провели в каменную светлицу. Впереди легкой поступью шел все тот же стройный стрелец Андрейка. Он удивлялся казакам:
— И как вы только добрались до Волги: ведомо нам, что в степи ноне неспокойно, — ногайцы и татары помутились.
Ермак не успел ответить, так как распахнулась дверь, и он переступил порог. В обширной горнице со слюдяными окнами разливался теплый золотой свет. От выбеленных стен свет усиливался, и в покое было приятно. За дубовым столом, низко склонясь, сидел подьячий с реденькой бородкой и усердно скрипел гусиным пером. При виде донцов он поднял голову и выжидательно уставился плутоватыми глазами в пожилого, но крепкого ратного человека, одетого в серый короткий кафтан с белой перевязью, за которой красовалась пищаль с золотыми насечками. На тесовой скамье лежала сабля.
Ермак быстро все охватил взглядом, оценил и понял, что перед ним стоит добрый воин. Андрейка торопливо шепнул:
Поделиться книгой: