Помоги проекту - поделись книгой:
Всех оглядев, учительница опять принялась за меня. Оказывается, все педагоги в один голос заявляют, что не смогут аттестовать меня в этой четверти. Особенно кипятится математик: Девдариани, мол, даже не считает нужным собственноручно переписать из книги условие задачи.
Но вот учительница угомонилась. Я сел и стал нехотя перелистывать учебник по грузинской литературе. Листаю себе и читаю, чтоб она видела.
«А разве не случается, что запустишь руку под речной камень, думаешь, там стайка бычков, — вытащишь, а это оказывается гадюка».
Ого, гадюка! А он, видать, смельчак — рассказчик этот. Так говорит о гадюке, будто конфетки таскает из-под камня.
«Обовьётся гадюка вокруг руки», — продолжает хвастун в книжке.
«Видно, книга-то интересная», — подумал я, перевернул страницу и прочитал: «Мои приключения». Над названием нарисован курчавый седой старик. Там и фамилия старика написана, но я и без подписи знаю, кто это. Много чего слыхал и читал про Акакия Церетели[1], но что он был в детстве такой молодец, этого я не знал.
Стал читать рассказ сначала. И на первой же странице в самом низу увидел сноску: печатается в сокращении.
Хм, в сокращении! А кто их просил сокращать? Я бы как-нибудь сам разобрался. Сокращаю же арифметику! Кстати, её-то они не сократят.
На большой перемене я забежал в библиотеку и попросил дать мне несокращённый вариант «Моих приключений». Библиотекарша наша живёт в райцентре, потому меня не знает — я в библиотеке гость не частый. Да она толком на меня и не смотрела — красила губы.
— Ты же знаешь, художественная литература выдаётся для внеклассного чтения. Не вздумай читать на уроке, — сказала она и так зевнула, так разинула свой выкрашенный алой помадой рот, что мне почему-то сразу вспомнился дракон из сказок, тот, что не подпускал людей к роднику, живьём их глотал.
Ну и чудно устроена моя голова! Чего мне вдруг вспомнился этот дракон? Или никто раньше при мне никогда не зевал?
— Я знаю: читать надо, когда делать нечего.
— Что значит делать нечего? Чтение — это серьёзное занятие.
— Ладно, я стану читать, когда дел будет по горло.
— Какой странный мальчишка! — Она опять принялась красить губы. — Как ты разговариваешь со взрослыми?
Теперь ей не нравится, как я разговариваю. Ну и судьба у меня…
— Хотела бы я знать, какие у тебя отметки? — Библиотекарша оглядела меня с ног до головы, лицо у неё вдруг вытянулось, я опять было вспомнил дракона из сказки, но она передумала — не зевнула.
— В первой четверти было больше троек…
— Очень жаль. Отметка ниже четвёрки — плохая отметка. Если будешь учиться на тройки, я не стану выдавать тебе книги.
Едва она пригрозила мне, как лицо её опять растянулось в страшную гримасу, накрашенный рот широко раскрылся, и мне ужасно захотелось пить, как героям сказки, которых дракон не подпускал к роднику.
— Я постараюсь! — успел крикнуть я и выбежал из библиотеки.
Хорошо ещё, не сознался в том, что среди троек у меня и двойки попадались.
Побежал пить, но жажду вдруг как рукой сняло. Не то что вы — я и сам удивляюсь, что это со мной делается иногда. Хотя что удивительного: такая у меня судьба…
УРОК НЕМЕЦКОГО
Пятый урок всегда очень длинный. А шестой, который у нас бывает раз в неделю, прямо-таки невыносим.
Вот и сейчас: учительница только закончила перекличку, а я уже мечтаю об окончании урока.
Я зевнул, совсем как наша библиотекарша, и тут, к счастью, заметил в окне собаку, которая что-то обнюхивала под нашим школьным забором. Собака рыжеватая. Интересно, морда у неё всегда такая чёрная или просто вымазана в чём-то?
Ах, это же собака Амберкия — Мура, очень злой и чуткий пёс! Чего это я вдруг не сразу его узнал? Всё дело в шестом уроке — совсем от него тупеешь. На дворе полдень, всё прогревается, а мозги прямо- таки леденеют.
Прошлым летом… Да-да, именно в минувшие каникулы я заглянул во фруктовый сад к Амберкию — проверить, всё ли у него там в порядке: у него там есть очень интересные вещи. И вдруг выскочила эта самая Мура, да так неожиданно, что полштанины остались у неё в зубах, и я даже был доволен: ладно хоть, заодно и ногу не оттяпала.
Раз уж столько времени ей от меня не досталось, так и бог с ней. Не буду её трогать, пока мой щенок не подрастёт. Уж оп-то проучит негодную псину.
Я вмиг представил себе смертельную схватку своего щенка с этой Мурой… Хотя погодите: ведь тогда щенок уже будет не щенок. Кстати, я и забыл, что до сих пор не придумал ему никакой клички!..
Видно, физиономия у меня вытянулась, потому что учительница опять сразу обратила на меня внимание.
— Опустите руки, дети! — сказала она, обращаясь к классу, и указала на меня — Видите, как обиделся на нас Кахабер. Видно, очень хочет ответить урок. Итак, мы слушаем, Каха.
— Я очень плохо себя чувствую, Маргарита Павловна, — пробурчал я жалобно и обессиленно опустил голову.
— Как? Неужели у Кахабера Девдариани нет сил говорить?
— Может, если бы это был урок грузинского, я бы ещё кое-как и поговорил, а по-немецки в таком состоянии мне очень трудно… — Голос у меня задрожал, а сердце при этом так забилось, что я уже и в самом деле подумал — не заболел ли, часом?..
И сразу представил себе, что помер… Даже плач и причитания бабушки мне послышались. Как же мне стало жаль и её и себя! Даже не могу передать словами. А мама?..
Интересно, станет ли отчим плакать надо мной?..
— Может, тебе лучше пойти домой? Или в поликлинику показаться врачу? — спросила учительница.
Но я отказался.
По мне, мол, лучше умереть, чем пропустить урок.
Эти слова, видно, окончательно убедили учительницу, что я не на шутку болен. Она оставила меня в покое, и я, сохраняя кислое выражение лица, продолжал думать о своём.
Не представляю, чтобы во всей нашей округе кто-нибудь лучше меня знал бы клички, масть и повадки собак. Я даже знаю, какие у них клыки — короткие или длинные.
Думал я, думал, но чем больше думал, тем больше убеждался, что во всех наших сёлах не было ни одной собаки с кличкой, по-настоящему звучной. Вспомнил и про городских собак — как их там кличут. Но я всего дважды был в городе и собак там почти не видел. Вспомнил про одну, которая на моих глазах забралась в мусорный ящик, и дворник тотчас же длинной метлой выгнал её оттуда. Разумеется, при этом он её никак не величал.
— Заури! — пнул я коленкой своего соседа по парте.
— Ты чего пинаешься? А ещё говоришь — болен! — обиженно повернулся он ко мне.
Некоторых ребят я никак не могу понять — совсем как девчонки.
— Но не умираю же я… Так, не совсем здоров… Скажи, твоя тётка ведь в городе живёт, да?
— Да.
— Ну-ка припомни, как зовут её собаку.
— У неё нет никакой собаки.
— Как это? Дом без собаки?!
— У них же нет там садов, которые надо охранять.
— Хм!.. Что верно, то верно, они там в городе на всё готовенькое молодцы… Погоди, вспомнил! Там ведь держат маленьких комнатных собачек!
— Это у кого кто-нибудь дома сидит. А моя тётка работает. На фабрике.
— Ладно-ладно! Скажи, не знаешь ли ты какой- нибудь хорошей собачьей клички?
— Знаю, конечно. Вот, скажем, Гошиа.
— Гошиа? Это для маленькой собачонки. А мне надо для матёрого пса.
— Муриа! Вот тебе и для пса.
— Дурак! Такую кличку я и без тебя знаю.
— А какую можно назвать, чтобы ты её не знал?
И правда, ведь я считаюсь лучшим специалистом
по вопросам собаководства и всего, что с ним связано. Однако же…
На этот раз я обернулся к задней парте:
— Резо, подскажи какую-нибудь собачью кличку.
— Собачью?.. — Резо теряется. Посреди урока немецкого языка ему не вспоминается ни одна собачья кличка.
— Ну да, имя для собаки! — прихожу я ему па помощь, пока он совсем не огерманился.
— Бролия, Толия…
— Это всё для белых собак, а мне нужно для пятнистой.
— Курша не подойдёт?
— Так называют лопоухих псов.
— У моего дяди собака вовсе с обрезанными ушами, а её Куршей зовут.
— Вот балда! Родилась-то она же не безухой? Её так назвали, прежде чем уши обрезали.
Только я собрался обратиться к сидящему рядом с Резо Тамазу, как учительница прервала меня:
— Что беспокоит Кахабера Девдариани?
Ах досада, я совсем позабыл про болезнь! Делать нечего, снова состроил кислую гримасу и схватился за бок.
— Вот здесь, Маргарита Павловна, здесь… — И я осторожно приложил ладонь к рёбрам. — Острые приступы, Маргарита Павловна, прямо-таки роздыху не дают…
— Полно, полно! — рассердилась учительница.—
По твоему лицу видно, какие у тебя приступы. Сиди и хотя бы не мешай другим!
— Болен я, Маргарита Павловна, совсем помираю… — Я со стоном опустился на парту.
И тут же у меня в голове всё перевернулось, я увидел себя мёртвым. И увидел, как учительница немецкого причитает надо мной по-немецки. Я, конечно, ни слова из её причитаний не понимаю, но чувствую, что она плачет-убивается, никак не простит себе, что не поверила в мою болезнь, пока я не умер. А бабушка моя, услышав это, как набросится на неё — по-грузински:
«Ребёнок из последних сил терпел, а ты ему не верила, безбожница, бесстыжие твои глаза!»
«Да не знала я, не знала!» — пыталась оправдаться «немка».
«Ах, чтоб тебя с твоей Германией! — разошлась вконец бабушка. — Как мне теперь жить без моего любимого внука?»
И в это время, ко всеобщей радости, зазвенел звонок — спасибо нашему дорогому сторожу! И так уж устроена моя чудная голова, что сразу и смерть и причитания — всё из неё разом вылетело.
СУМБУРНЫЙ ДЕНЬ
Лунная ночь. Звёзды на небосклоне то зажмуриваются, то таращатся вовсю.
Сегодняшним днём я очень доволен и, запершись в своей комнатке, то валяюсь на кровати, то читаю «Мои приключения».
Только я пришёл из школы, как ко мне вбежала чем-то рассерженная бабушка. Но я показал ей раскрытую книгу и недовольно спросил:
— В чём дело, бабушка? Не даёшь человеку позаниматься. У меня и так голова раскалывается от уроков…
Пока она сообразила сказать что-нибудь в ответ, я опять уткнулся в книгу с таким видом, будто что- то из неё выписываю. Да при этом ещё и бормочу:
— Надо же, какая трудная задача… Попробуй реши её… О, а эта ещё сложнее…
Бабушка некоторое время испытующе смотрела на меня. Потом, выходя, проговорила:
— Читай, сынок, читай! На зло врагам учись, получи образование…
Я тут же закрыл за ней дверь на крючок.
Что может быть лучше одиночества! Лежи и думай об удачно сделанном деле. Взвесь всё спокойно, обмозгуй, как дальше действовать.
Лучше прямо признаться, чем тянуть волынку.
Так вот: тогда сгоряча я пообещал Джимшеру обобрать грушу у него под окном и даже назначил время, но вы-то знаете, что я ляпнул это не подумав.
После уроков меня поджидали под деревом сам Джимшер и его клыкастый пёс. Кроме того, к месту будущего нападения наверняка подойдёт пять-шесть ребят.
Так оно и произошло. Когда я подкрался к дому Джимшера, из его комнаты слышался ребячий хохот и гомон. Пёс был привязан под деревом.
Поделиться книгой: