Самые страшные чтения

– Батя… – пролепетал Олег, робея и боясь сказать не то, совсем как в детстве. – Бать, ты чего наделал-то…

– Нет тут бати! – старуха покачала мужа, изобразившего обиженное хныканье. – Не видишь разве? Тут истина глаголет! Устами младенца!

Анастасия Пушкова

Кот Конфуция

Дверь подвала захлопнулась, и я оказался в вязкой темной пустоте. Пустота цвета дыма сырых дров пахла лишайником и сырой глиной. Я бросился назад, туда, где слабо светилась щель по периметру косяка, замолотил кулаками, ногами – все тщетно. С той стороны щеколда, покусанная ржавчиной, стояла намертво.

– Проклятый сквозняк!

Мигнув в последний раз, погас светлый прямоугольник – близилась ночь. Старинный купеческий дом вздохнул, покряхтел стропилами и запер меня в клетке. Десять ступеней по прямой вверх, чтобы выбраться наружу.

Я вспомнил, что дома никого, бабуля обещала вернуться из города только завтра на утро.

Рубашка прилипла к спине, в животе заструились дорожки боли.

«Успокойся, – велел я себе. – Это только подвал с парой ящиков из-под овощей и остатками кукурузных початков».

Глубокий вдох и выдох. Мне определенно станет легче, если дойду до другого конца подвала и пойму, что там ничего нет.

Пошатываясь на слабеющих ногах, я заковылял вдоль шершавой кирпичной стенки. Невозможность оценить глубину заставляла вестибулярный аппарат сходить с ума.

Горло пересохло. Черный дым впереди посерел и свился клубком. Воображение нарисовало что-то живое внутри. Да нет, глупости. Я ступил точно в середину клубка и завопил, когда нога коснулась чего-то податливого. Клубок ответил низким кошачьим воем.

«Кот? Здесь?!»

Переход от панического ужаса до понимания оказался слишком резким. Колени предательски подогнулись. Серый клубок сменил гнев на милость, мяукнул и обрел два желтых глаза-светлячка.

«Да это же бабулин кот по кличке Дымок, черный как сажа!»

Голой коленки в дыре разорванной штанины коснулся мокрый нос, жесткая шерсть скользнула по руке, вызвав мурашки. Котейка замурчал, выгнул спину, да так старательно, что уперся мне в подбородок. Подвал вдруг стал не таким огромным и вполне уютным местом. Теперь рядом живое существо.

Кот уселся спиной, словно охраняя, и уставился куда-то в темноту.

Неожиданно утробное урчание зародилось в глубине его тела.

«Увидел кого-то?»

В этот момент мне отчаянно захотелось получить такие же глаза, как у кота.

Вокруг нас один за другим загорались светлячки, море светлячков, океан светлячков. Среди шороха, среди шуршания и топота мелких лапок. Крысы?! Их, должно быть, десятки здесь!

С душераздирающим воплем, слабо похожим на кошачий, мой охранник бросился на огоньки. Те прыснули врассыпную, а потом разом накинулись на кота. Шипящий и фыркаюший искрами клубок покатился по подвалу, поднимая сухую пыль. Один за другим гасли светлячки. Натужный писк, а потом «хрясть», когда мощные челюсти ломали шейные позвонки грызунов.

«Ай да Дымок, вот бабуле повезло с крысоловом».

Все закончилось. Кот растворился в темноте и снова превратился в туманный клубок дыма, который медленно поплыл ко мне, виляя из стороны в сторону. Я так и представлял роскошный черный хвост. Бабуля говорила, что предками Дымка были кошки благородной сибирской породы.

Мерное движение клубка гипнотизировало, как танец змеи. Я поймал себя на мысли, что глаза закрываются сами собой от пережитого или из-за холода. Два желтых глаза смотрели в упор.

«И когда он успел взгромоздиться мне на колени?»

Горячее влажное дыхание коснулось носа.

Кот становился все тяжелее, дыхание горячее, а глаза разгорались ярче.

Я вяло махнул рукой, пытаясь согнать наглеца, но повалился на бок, не в силах даже головы повернуть. В нос ударило смешение запахов крови и молока – было в этой смеси что-то жуткое.

– Ды… – начал я, едва ворочая языком, и тут осекся. Из дверной щели повеяло сквозняком и на миг прогнало дурман.

«Стоп, разве у бабули не белый кот? К тому же она повезла его в клинику в город. Но если так, тогда кто же со мной в подвале?»

Желтые светлячки вспыхнули с новой силой, в свете глаз блеснули клыки длиной с мизинец. В следующий миг они сомкнулись на моей шее.

Угасающим сознанием я понял – нечто только прикидывалось котом и оно не спасало меня от крыс, а отгоняло конкурентов. Да и крысы ли то были? Хотя… какая теперь разница?

Марина Крамская

Песок

В Машеньке все было хорошо и красиво: загорелые длинные ножки, белесые бровки домиком, впалый животик, бледно-розовые ноготки. Костик поплыл в первый же день, когда она с матерью появилась на пляже, – чудо, а не ребенок! Себя Костик ребенком не считал, хотя только-только перешел в третий класс. Но Машенька-то вряд ли даже из детского сада выпустилась.

Подойти к ней было как-то страшно. Костик наблюдал, как она с помощью двух ведерок и совочка возводит многоярусный замок из песка. Песок слушался ее маленьких ручек беспрекословно: выходил из ведерка гладким кирпичом в кладку замка. Даже когда конструкция начала усложняться и башенки росли вверх, ни песчинки не просыпалось мимо.

Наблюдать за ней дальше не было сил. Костик поднялся с мокрого полотенца, выдохнул, как перед прыжком в холодную воду, и побежал. Прямо по замку.

Шмак! Нога раздавила две башенки и крепостную стену. Хрясь! Сломались сооруженные из веточек ворота.

– Ой, прости! – взмолился Костик не вполне искренне. – Не заметил!

Машенька подняла на него глаза. На мгновение почудилось, что зрачки у нее сжались в зерно. Губы задрожали.

– Прости, прости! – повторял Костик, пряча улыбку. – Давай я починю? Можем вместе новый построить.

Машенька задумалась. Губы дрожать перестали, их тронула робкая улыбка.

– Ладно, давай, – согласилась девочка.

Костик обрадованно принялся насыпать песок в ведерко, но куличики у него получались скверные – трескались, разваливались, осыпались в руках. Машенька, правда, из-за этого не расстраивалась. И даже напротив – улыбка ее все ширилась.

– А давай лучше ноги друг другу закопаем, – предложила она, когда стало ясно, что из Костика паршивый строитель. – Только чур я первая! Садись!

Костик послушно сел возле песчаных руин. Машенькины руки порхали над ним, горстями рассыпая мокрый песок. Под его тяжестью ногам было приятно и прохладно. Рыжая горка росла, закрыла коленки, пятки, большие пальцы. Костик не шевелился, только бы не пошла зловредная трещина.

– Ну вот, – Машенька взглянула на него, и теперь он уже не мог ошибиться – у нее и впрямь были кошачьи зрачки.

Но не успел Костик ничего сказать, как почувствовал странный зуд в ногах. Песок задвигался, защекотал, хотя внешне куча оставалась совершенно неподвижна.

– Курьи ножки, курьи ножки, – пропела Машенька, – не ходите по дорожке.

Костик дернулся, но сырой песок придавил гранитной плитой. Движение под ней не прекращалось, а ноги… Они стали легче. Будто песок незаметно и безболезненно слизывал плоть, оставляя только кости.

– Перестань, – прошептал Костик, но Машенька приложила палец к розовым губкам.

– Еще не все.

Раздался звонкий хруст. Костик почувствовал, как ступне стало прохладно. Кости до самой пятки разъехались в стороны, образовав три длинных пальца.

Машенька поднялась, отряхнула пыль с ладоней. Золотые искорки вспыхнули в воздухе.

– Мам, идем домой, – крикнула она. – Тут скучно.

Костик попытался закричать, но голос пропал. Машенька летящей походкой удалялась по песку, а из-под ее ножек летела золотая пыль.

По плите на ногах Костика пошла трещина. Он закрыл глаза, и в голове всплыл простой мотивчик: «Курьи ножки, курьи ножки, не ходите по дорожке!»

Костик пошевелил пальцами.

Из-под песка выехал загнутый птичий коготь.

Любовь Левшинова

Смешно

«Есть Киа-Рио, а есть Киа-Дежанейро» – горело в настенной плазме. Не смешно – не заражена.

А племяшка хочет стать юмористом, когда вырастет. Иронично. Еще десять лет назад это было лишь развлечением.

«Если слышите смех, нажмите тревожную кнопку» – на повторе вещал динамик на улице. «Если начнете понимать шутки, значит, вирус заразил спящих в глазных яблоках паразитов, которые блокируют вентральный стратум, отвечающий за понимание юмора. В таком случае немедленно обратитесь за помощью».

Целый день в голове был сумбур. В метро передо мной человек рассмеялся над шуткой из громкоговорителя, звучащей перед названием станции. Люди в вагоне запаниковали, но ликвидаторы появились быстро. Зараженного увезли.

Поколению племяшки будет легче с этим справляться. У них не будет воспоминаний о прежней жизни.

В садик я приехала только к восьми, торопилась в зал продленки, но замерла. В пустом коридоре эхом разнесся детский смех.

Я нажала тревожную кнопку.

Шла на непривычный звук, пробирающий до костей.

Сашка сидела на ковре среди игрушек, рядом от смеха скручивалась ее подружка Лейла. На полу лежала воспитательница.

– Саш… – Голос от напряжения осип, подступающая истерика не давала дышать.

Племяшка обернулась на голос. Белая юбочка была измазана кровью.

– Она смеялась, а потом упала, – Сашка всхлипнула, я задушила в себе панику, сделала шаг вперед.

Заливистый смех Лейлы резал по ушам. Ее еще можно было госпитализировать. Но женщина… ее смерть меняла все.

Паразиты не покидают живое тело, только мертвое.

– Все хорошо, – я осторожно приблизилась к племяшке, сквозь ужас пытаясь оценить ее состояние. – Русалка села на шпагат…

Сашка мотнула головой.

Я взглянула на потерявшую связь с реальностью Лейлу. Ждать бригаду помощи было нельзя. Тело мертвой женщины может быть опасно. Неизвестно, как вирус заражает паразитов, спящих в нас.

Я рухнула коленями на пропитанный кровью ковер. Голова женщины была разбита.

Хотелось кричать и плакать, но я обязана была спасти Сашку. Шанс был.

Лейла смеялась.

Но она была не опасна. А распахнутые в предсмертном ужасе глаза холодеющего тела – да.

Природный инстинкт подогрел кровь. Пусть заражусь я, а Сашка выживет.

Я взяла со стола железную линейку. Глубоко вздохнула, уронила на ковер слезы безысходности. Дрожащими руками острым краем поддела глаз, сдерживая рвотный позыв.

Кровь хлюпнула, ребро линейки разрезало жилы. Я плакала. Лейла смеялась.

Нельзя было допустить, чтобы глаз растекся. Я протолкнула линейку глубже, сохраняя глазное яблоко целым. Выдохнула. Рычагом вытолкнула глаз из глазницы.

Дернулась от омерзения, взяла его пальцами. Линейкой рубанула несколько раз по жилам, яблоко осталось в ладони.

Времени раздумывать не было. Зараженные паразиты не могли выбраться только из живого тела. А Сашку надо было спасти.

Разом запихнула глазное яблоко в рот.

Желейная субстанция с привкусом гноя расползлась во рту. Я ее проглотила, рвотная судорога два раза вернула прокушенный глаз в полость рта. Окунувшись в истерику, оба раза я его проглотила.

Сознание кололо иглами ужаса, я снова взяла линейку в руки. Я заражена. Но Сашку спасти еще можно.

Звук, будто копаю землю, полную мясистых корней, заполонил сознание.

На этом глазу жилы резались сложнее, я начала линейкой их пилить. Глазное яблоко в руке, как склизкая лягушка, дребезжало. Зажмурившись, я забросила его в рот. Сербнула, как спагетти, длинными жилами, втянув их губами. Постаралась, не жуя, проглотить.

Сквозь зажатые пальцы на губах с рвотой вышла кровь, остальное я заставила остаться в желудке. Разрыдалась.

Все хорошо, я спасла Сашку.

Все было не зря. Лейлу и меня госпитализируют, Сашка будет жить. Оно того стоило.

Но Сашка засмеялась.

Я в ужасе посмотрела на племяшку. Тихий детский смех колокольчиком отдался в ушах.