Зачем нужны умные люди? Антропология счастья в эпоху перемен

Очень надеюсь после издания своей книги получить пятый урок.

Я даже догадываюсь, в чем будет смысл урока. Я ведь пишу книгу в расчете на то, что в обществе есть скрытый запрос на идеи, которые складываются в персоноцентрическую картину мира, однако существует дефицит предложений. Может, я ошибаюсь. Выдаю желаемое за действительное.

В любом случае свой урок я получу. Кто действует, тот всегда получает уроки.

Эпоха либерализма и потребления определяет повестку дня.

Это факт. Спорить с этим почти бесполезно, к тому же неинтересно – все равно что бодаться теленку с дубом. Я отношу себя к числу тех, кто не ставит вопрос в такой плоскости: «хорошо это или плохо?»; я причисляю себя к тем, кто пытается разглядеть в стихийно формируемой повестке новые возможности.

Что толку ругать либерализм и потребление («проклятый капитализм», «суперкапитализм», «цифровое рабство», «инклюзивный капитализм» и пр.), если они все равно правят бал – если они определяют информационный климат эпохи и формируют повестку, хочется нам того или нет? Да, вполне возможно, плохого в этом больше, чем хорошего (особенно с точки зрения замечательного прошлого, которое сделало все, чтобы приблизить сегодняшний, не слишком оптимистичный день); и что теперь – ругать почем зря всех и вся в надежде, что все само собой образуется? Что плохое, названное плохим, вдруг станет хорошим?

Так ведь не образуется же. Надо попытаться понять, почему так происходит; ругать или неистово выводить на чистую воду – это тоже «плохая», неконструктивная позиция, весьма напоминающая отчаянную капитуляцию: нечего предложить – погромче ругай то, что тебя не устраивает. Это даже не «баттл» в культурном ключе; это всего лишь бесплодное критиканство. Это мысли в ответ на мысли. Сотрясание воздуха. Демонстрация отсутствия идей. Из пустого в порожнее.

Кстати, беспощадно критиковать – значит работать на ненавистную тебе повестку. Казалось бы, на ненавистную. А на деле?

На ту, которую сам же и поддерживаешь.

Известно: важна не столько критика сама по себе, сколько позиции, с которых ведется критика. Неспособен предложить более перспективную позицию, другие идеи – и критика превращается в критику ради критики, в своего рода завуалированное признание собственного бессилия. В скрытое признание правоты того, что ты критикуешь.

Мне же есть что предложить.

Я понял: книгу придется писать.

Человек таков, каков он есть, он никогда еще не был тем, каким бы нам хотелось его видеть (скорее, к счастью, чем наоборот). Я воспринимаю это как данность, которую никому не дано изменить. Я не верю во врожденное благородство человека или в эффективность благих намерений относительно исправления натуры человека. В своей книге я пытаюсь оценить потенциал человека и в связи с этим его возможности стать более совершенным.

Можно ли это назвать попыткой перехватить либеральную повестку?

Полагаю, что да. Но называть ее антилиберальной я бы не стал. Либерализм сегодня – это вариант архаики. С прошлым не сражаются всерьез и насмерть; с прошлым сражаются разве что от безысходности; сражаться с прошлым еще не значит предложить жизнеспособное будущее; мне же хочется сосредоточиться на проекте «жизнеспособное будущее».

Хотелось бы думать – ничего личного (в смысле ничего эгоцентрического).

Я пытаюсь (в силу своих скромных возможностей) раздвинуть границы вселенной, называемой потенциал человека, потенциал, который кроется в резервах сознания. Вероятно, мною отчасти движут иллюзии – так ведь это прекрасно: от высоких иллюзий до высоких мотиваций один шаг. (Правда, от высоких мотиваций до катастрофы тоже один шаг; и все же без высоких мотиваций нет следующего шага в верном направлении; приходится рисковать.)

Я бы сказал, что клубок моих мотиваций как противоречивое целое складывается из сочетания цинизма, изрядно сдобренного прагматизмом, и не стыдливого романтизма; при этом пропорции «гремучей смеси» таковы, что на выходе получается уверенный оптимизм.

Не вижу в этом ничего удивительного: оптимизм и наука – близняшки, брат и сестра. Быть ученым значит быть оптимистом, ибо исследование, путь к идеям – это всегда шанс. Наука создает идеи, создает шансы – для того чтобы их можно было использовать.

Зачем еще нужна наука? Зачем еще нужны идеи?

Захочет ли человек использовать свой потенциал, будет ли востребован предлагаемый мною подход – решать, к счастью, не мне. Мессианские замашки, надеюсь, мне чужды. В своих мотивациях я не вижу их следа (как всякий уважающий себя мессия, впрочем). Так, реликтовые крохи. Быть бескорыстным – тяжелый труд, ничего не поделаешь.

В общем и целом, можно сказать так: я участвую в конкурсе футуристических сценариев, а уж какой из проектов окажется ближе всего к реальности, поживут – увидят.

И последнее. HYPERPOSLANIE (Приложение) было написано задолго до того, как был создан текст книги. Оказалось, что HYPERPOSLANIE требует гиперкомментария (не путать с гипертекстом!). Книга и оказалась таким комментарием. В качестве приложения к книге, как мне показалось, HYPERPOSLANIE смотрится вполне органично.

P. S. Так получилось, что я достаточно активно пишу свою книгу в то самое время, когда в мире бушует коронавирус, COVID-19. Март, апрель, май 2020-го. Приближается июнь. На дворе пандемия. Нахожусь в самоизоляции. Как и многие люди в мире. Как и многие страны, которые находятся в самоизоляции, отгородившись границами.

Злосчастный вирус напугал людей до такой степени, что в определенном смысле сплотил их. Глобальность и COVID-19 – рифмуются и сближаются по смыслу, это очевидно.

Во всяком случае, COVID-19 – это глобальная история.

Что делать? За что хвататься? Что главное, что второстепенное?

Страны и континенты хитрят или изрядно паникуют, скрывая свою растерянность за противоречивой статистикой.

В режиме форсажа приходится отвечать себе на сложные вопросы.

Готовы ли мы побороть пандемию ценой резкого усиления тоталитарного контроля над всеми и каждым? Китай вроде бы оказался готов. А мы?

До каких пределов допустим контроль?

Чего мы боимся, когда боимся контроля?

Или мы жаждем именно тотального контроля, но делаем вид, что не в восторге от такой перспективы?

К чему в долгосрочной перспективе приведут меры по борьбе с коронавирусом, которые вводятся якобы временно? Временный локдаун – это как временная смерть. Верится с трудом во временный характер катаклизма.

Не приведет ли победа над коронавирусом к тому, что экономика (как мировая, так и отдельно взятая) сорвется в штопор?

Или напротив: коронавирус излечит ее?

Мы призываем на помощь цифровые технологии – и тут же рвем стоп-кран: а не будет ли хуже?

Коронавирус – это зло или дымовая завеса, прикрывающая гораздо более опасное зло, нависшее над миром?

Кто виноват? Китай, который намеренно или ненамеренно проворонил вирус? Или США, которые подсовывают этот «вирус китайского происхождения» Китаю? Или все же вирус имеет природное, не лабораторное происхождение? Кто тогда виноват?

Возможно, коронавирус – не чей-то злонамеренный проект, а просто несчастье. Но злонамеренное использование ресурсов несчастья – это уже проект. Все смешалось…

Что делать?

Оказалось, что вопросов гораздо больше, чем ответов. Оказалось, что мы не готовы к будущему. У нас просто-напросто нет образа будущего. Нас одолевают страхи и сомнения, но у нас нет уверенности. Мы идем куда-то, но не в будущее, движемся в каком-то направлении, но упорно не называем это «направление» будущим. Куда-то туда, за горизонт.

Мы стыдимся того, что у нас на уме? Или, хуже того, не стыдимся, а просто скрываем?

Пандемия вроде бы предоставляет возможности изменения социума, но мы не знаем, чего хотим, не в силах понять, в каком направлении находится наше будущее?

Возможности, предоставленные кризисом, превращаются в упущенные возможности…

Что мы имеем в сухом остатке?

Решения, которые предлагаются людьми, облеченными полномочиями принимать решения, оказываются неэффективными, неадекватными сложившейся ситуации. Никто даже не понимает, что за ситуация сложилась. Кризис? Война? Катастрофа? Конец света? Начало новой эры?

Кризис – одно из самых часто употребляемых слов сегодня. Кризис эпидемиологический, административно-организационный, финансово-экономический (цены на нефть рухнули, биржи штормит, курсы валют прыгают), геополитический, внутриполитический, образовательный, технологический, экологический, климатический. Аксиологический. Какой еще? Тотальный.

США ни с того ни с сего устами президента Трампа объявили о том, что Луна находится в зоне исключительных экономических интересов одной державы – США, как нетрудно догадаться. Чьи в лесу шишки? С волком не поспоришь. В мутной воде ловят рыбку? (Ключевое слово мутной.)

Капитализм и экспансия – близнецы. Капитализм рвется в космос. На Земле ему тесно. Что происходит?

Запрос на перемены колоссальный. Все уверены, что после кризиса все будет иначе. Призрак «Великой перезагрузки» витает в воздухе эпохи. Только в чем кризис, что такое «все» и зачем нам «иначе» – в этом нет ясности. Экспертов – море, мыслей – море. Идей нет, результатов не видно. Все решения, если они есть у сильных мира сего, спрятаны куда-то под ковер.

Что-то не так с самим институтом экспертов (ангажированность, предвзятость, некомпетентность?) или существующие экспертные методологии (процесс обсуждения подменяет аналитику) в принципе не позволяют объективно оценивать происходящее?

Отсутствие внятных методологий – худшее, что может случиться с аналитикой. Мы движемся с выключенными фарами. В тумане (если не во тьме).

Куда? В каком направлении?

Как бы то ни было, нынешние элиты (сильные мира сего) не контролируют или слабо контролируют изменения, происходящие в мире. Действуют интуитивно, бессознательно. В режиме оперативного реагирования. Горизонт планирования – не дальше своего носа. Они не творят историю. Похоже, вляпываются в нее.

Собственно, все как было всегда. Ничего нового. Как бог на душу положит. Только вот в Бога они не верят. Они верят в право силы.

COVID-19 как «черный лебедь», как модель честной, невыдуманной глобальной угрозы спровоцировал честные, непроизвольные реакции элит. Некоторые из них забавны и поучительны.

Поскольку пандемия идет рука об руку с мировым экономическим кризисом (многие говорят о пандемии как о триггере, о «спусковом крючке» такого кризиса), проблемы экономические обнажают социальные механизмы, в обычное время скрытые от глаз непосвященных. В частности, многим, в том числе и мне, пришлось столкнуться с таким неприятным следствием любого экономического кризиса, как урезание зарплат.

Само по себе явление было хоть и неприятным, но ожидаемым и предсказуемым. Самым интересным оказался механизм урезания зарплат. Оказалось, что вопрос механизма урезания зарплат является не просто общим морально-социальным вопросом, но и вопросом философии лидерства. Вопросом самочувствия элит. Что имеется в виду?

Недовольство моих коллег фактом урезания зарплат было очевидным, но безадресным: невозможно было понять, кто конкретно отдает приказ об обидном и несправедливом сокращении зарплат. Какой-то Гудвин, Великий и Ужасный, мифический персонаж, знать о котором положено всем, но видеть которого не положено никому. Работать приходится все больше, а платит этот Кто-то, наложивший свою лапу на финансовые ресурсы (почему? по какому праву?), все меньше.

Почему этот Кто-то не покажет своего лица?

Почему он строит козни исподтишка, инкогнито?

Прорисовывалась феодальная модель лидерства. Лидер упорно не назывался, он находился в тени, хотя все прекрасно знали, о ком идет речь. Руководитель, официально назначенный какими-то государственными структурами, был еще и теневым лидером, «крестным отцом» в известном смысле. Все чувствовали: если на него будет указано пальцем как на виновника наших проблем, его фигура перестает быть сакральной.

Кто-то, олицетворяющий власть, не считал нужным снисходить до объяснения своих действий, а его подданные-подчиненные боялись указать на него пальцем, негодуя при этом от унижения. Самое интересное: все были бы готовы к тому, чтобы пойти на сокращение зарплат и, естественно, на понижение жизненного уровня, если это вызвано причинами объективными – тем же экономическим кризисом, например. Выйди к людям, объясни, что к чему, – и получай моральное право на дальнейшую эксплуатацию подчиненных. Тебя зауважают. Но нет: лидеру наплевать было на моральное право и на уважение; если бы он повел себя как хрестоматийный демократически избранный лидер, ставя себя в малейшую зависимость от людей, он перестал бы быть лидером. Все это чувствовали.

Интересная модель. Как объяснить ее жизнеспособность во вполне современном демократическом обществе?

Дело в том, что, очевидно, лидерство сегодня подразумевает следующее (или так: непременно «по умолчанию» включает в себя следующую позицию): быть лидером – значит получить право на несправедливое присвоение материальных благ, на перераспределение благ в свою пользу, наглое и беззастенчивое. Люди смотрят на лидерство как на юридически законный, но с человеческой, с моральной точки зрения незаконный и несправедливый инструмент распределения благ.

Быть лидером – вроде бы почетно, как бы престижно, но при этом точно аморально.

Лидер = всегда отчасти узурпатор. Матерый хищник. Слово «пахан» произносить не хочется. Его не уважают, но боятся. «Боятся – значит уважают»: так говорят о себе сами лидеры, перехватывая нравственную повестку. Но их не уважают. Боятся. Есть разница.

Короче говоря, быть лидером – значит быть плохим. Не то чтобы совсем уж «плохим парнем», бандитом, но плюющим на справедливость и всякие священные заповеди с высокой колокольни, это как минимум.

Быть хорошим и быть лидером – это неизвестная, непостижимая и нереалистическая история. В это никто не верит. Сказки про «хороших ребят у власти» популярностью не пользуются. Поскольку в лидерах нуждаются, их принимают такими, какие они есть: плохими, хищными.

Да, мы имеем таких лидеров, которых заслуживаем; но и лидеры имеют те проблемы, которые заслуживают. Управлять теми, кто тебя презирает и для кого у тебя нет хороших новостей, – так себе удовольствие.

Эпохальный запрос – на умного лидера: такую повестку формирует в том числе и моя книга.

Открывается Окно Возможностей (не путать с Окнами Овертона). Это очевидно всем, кроме трещащих без умолку экспертов-аналитиков, отрабатывающих свой хлеб по правилам сильных мира сего: видеть и слышать только то, что хочется видеть и слышать – для того чтобы навязывать свое видение всем остальным в качестве «объективного».

Все это укрепило мою уверенность в том, что у моей книги есть шанс превратиться в книгу.

Часть I. Какие скрытые возможности человека позволят нам изменить мир?

1. Большой массив данных – способ решения маленьких проблем

Самая большая иллюзия заключается в том, что люди понимают друг друга. Стоит сказать «изменения назрели» или «идеи», и кажется, что все согласно закивали головой, все поняли, о чем речь.

На самом деле люди разговаривают хоть и на одном языке (русском, английском и т. д.), но на разных культурно-информационных уровнях. По сути – на разных языках.

И проблема эта настолько важна, что именно с нее я начну свою книгу.

На каком языке написана моя книга?

На русском, да, с этим согласится каждый. Но на каком уровне понимания она написана, на каком уровне предлагается обсуждать проблемы, которые волнуют всех? Чтобы не получился разговор слепого с глухим, надо выработать общий язык, надо договориться о базовых терминах и понятиях языка.

Сейчас я объясню, как устроен язык моей книги.

Давайте начнем с того, что всем нам хорошо известно из практики общения. При общении собеседники часто произносят одни и те же слова, смысл которых, как представляется, очевиден; однако при более детальном рассмотрении вопроса выясняется, что они вкладывают в свои слова совершенно разный, часто противоположный смысл.

Давайте начнем с того, что договоримся: на каком культурном языке и в рамках какой картины мира мы будем вести разговор. Тогда станет понятно, почему мы черное называем черным, а белое – белым.

Достаточно произнести ключевые слова нашего времени, вожделенные пароли эпохи безграничной свободы, как-то: «либерализм», «свобода», «демократия», «деньги», «счастье», «патриотизм», «педагогика», «личность», «умные люди» – и всем вначале кажется, что совершенно ясно, о чем идет речь. Все друг друга как будто понимают. Но стоит углубиться в проблему, как тут же возникает недопонимание, а следом разгорается дискуссия. В процессе дискуссии неизбежна поляризация: рано или поздно выясняется, что один подразумевает под словом свобода, например, вседозволенность (бесконечную свободу, свободу от любых ограничений), а другой под этим же словом «по умолчанию» имеет в виду свободу как «познанную необходимость» (как свободу в рамках несвободы, свободу от вседозволенности).

Перед нами два свободных человека, но каждый из них считает своего оппонента рабом. Такова цена непонимания. Недопонимания. Непроясненности.

И дело в данном случае не ограничивается значениями слова свобода. Вспомним мудрый завет Декарта: «Уточняйте значения слов – и вы избавите мир от половины заблуждений». Это, бесспорно, важно.

Но от второй половины заблуждений может избавить нас не сближение позиций в трактовке понятий и терминов (не консенсус в отношении значения слов), а глубина понимания проблемы.

Это принципиальным образом меняет картину смыслов.

Почему люди по-разному смотрят на вещи, предполагая при этом, что все остальные более-менее солидарны с ними, что все видят одно и то же, что мир очевидно одинаков для всех более-менее объективно мыслящих?

Разберем суть проблемы на простом примере.

Насколько нам известно, природа педагогического таланта до сих пор остается дискуссионным научным вопросом. Определений и трактовок феномена педагогического таланта предлагается множество, однако универсального, общепринятого понимания сути проблемы не существует. Более того, постепенно вокруг проблемы формируется отношение, которое можно сформулировать следующим образом: склонность придавать этому «вечному вопросу» статус нерешаемого. Кто так не думает, тот выпадает из пула высоких профессионалов.

Отметим качества или свойства, которые кажутся очевидными и даже доминирующими при определении природы педагогического таланта (с привлечением традиционной аналитики).

Педагог любит детей. Это верно, однако подобное утверждение не разъясняет природу педагогического таланта. Любовь к детям не делает педагога педагогом. Это важное, но далеко не решающее условие в многотрудном деле «быть успешным педагогом». Чему и с какой целью учит педагог из любви к детям? Неясно.