Закалённый сталью

Младший сержант практически бесшумно выполз из окопа, а командир подошел ближе к Гаврилову:

– Ну что, боец, не боишься? Сейчас попрут дуром на нас.

– Есть немного, товарищ старший лейтенант, но я не подведу, обещаю.

– Это хорошо, что «есть», а еще лучше, что «немного», – полушутя заметил Кузнецов, – только дурак не боится. Тебя как звать-то?

– Семен.

– Вот что, Семен, немецкий автомат освоил?

– Так точно, вечером попробовал пострелять, перезаряжал, даже разбирал-собирал, младший сержант Авдеев обучил.

– Мы у немцев парой пулеметов разжились. Пулеметчик у меня есть добротный. Будешь у него ленту набивать. Расспроси его подробно о том, как с него стрелять, как целиться, чтоб, если что, заменить смог и, самое главное, как ствол менять. Есть у немецких пулеметов такая особенность, он расскажет и покажет. Будете на этой позиции, очень уж хорошо она расположена.

Спустя десять минут над головой Гаврилова раздался басовитый голос:

– Ты, что ль, у меня заряжающим будешь?

– Так точно!

– Иван! – спрыгнул не высокий, но широкий в плечах красноармеец.

– Семен!

– Вот что, Сема, давай сразу к делу, а то фрицы придут, не дадут времени разобраться.

Пулеметчик объяснял все доступно, показывал, заставлял Гаврилова по нескольку раз вынимать и ставить ствол, менять ленту, набивать ее. Когда занятие было закончено, откинулся на стенку окопа и спросил:

– Сема, ты как к нам попал-то?

– Добровольцем. Командир роты вызвал добровольцев, я и вышел.

– Просто командир обычно не берет таких как ты, щупловатых…

Гаврилов промолчал. Он и сам не понимал, чем так приглянулся Кузнецову. Не объяснять же, что земляк, да и фамилия, почему-то, удачно пришлась… Хотя вряд ли это были истинные причины. Посидели некоторое время молча.

– Вань, а ты в первой роте давно служишь?

– Да, почитай, три месяца. Поначалу командир меня не брал на подобные задачи, заслужить надо было. А тебя, вон, в первый раз и сразу сюда, знать, приглянулся.

– Заслужить? – удивленно переспросил Гаврилов

– Ну да, старлей всех подряд не берет, только проверенных. Как «язык» нужен, так Кузнецова и отправляют. Он шестерых уже лично словил, а группой больше трех десятков доставили. В целости и сохранности, все, как один, разговорчивые, – улыбнулся пулеметчик.

– Лихо вы высоту взяли. Мы до автоматной очереди ни звука не слышали.

– Лихо было б, если б и очереди не было. Немцы почти сразу звонить потом начали. Благо, Авдеев с Кузнецовым к этому времени сговорчивого фрицевского офицера нашли, тот и передал, что все нормально.

– Просто я пока ни разу в рукопашной не был. Даже не представляю, смогу ли живого человека заколоть.

– А тебе пока и не надо. Ленту заряжай проворней – вот и вся наука. Если у нас останешься, то всему научат. Командир у нас хороший. Тяжко с ним, конечно, свободного времени практически не бывает – то упражнения какие затеет, то разборка-сборка немецкого оружия от пистолета до миномета, да стрельбы из всего этого, то немецкие слова заставляет учить, то по тылам бродим. Первое время дико было все это. Взбрыкнуть пытались на его учебу. Но быстро всех к ногтю прижал. На расправу он скор, хотя и справедлив. Ты не смотри, что он со всеми «свой в доску», если надо – мало не покажется.

– Да меня на собрании удивило, когда он сказал всех автоматами немецкими вооружить, – сказал Гаврилов, – а сейчас понимаю, что не зря, да и сейчас у нас из вооружения пулемет немецкий, а ты, вон, пользоваться уже умеешь.

– Это еще что. Мы как-то по тылам ходили, так мало того, что всех в немецкую форму одел, так и разговаривать в лесу, где на пару верст никого вокруг, вслух только по-немецки приказал. А я тогда на этом басурманском только и знал «хенде хох» и «яволь», вот и шел, «яволькал» иногда.

Так и болтали два красноармейца. Лес на горизонте медленно наполнялся светом, предвещая новый день, готовящий очередной бой. Гаврилов расспрашивал словоохотливого Ивана обо всем, для себя твердо решив во что бы то ни стало попасть в роту Кузнецова. Насколько он знал, подобные случаи были в полку не редкостью. Командиры переводили в его роту тех, кого он хотел. Непонятно, как он этого добивался, но если боец приглянулся, глазом не успеешь моргнуть, а уже в первой роте служит. Оставалось только не упасть в грязь лицом и показать себя перед новым командиром достойным этой чести.

Окончательно рассвело. На позицию Гаврилова несколько раз подходил Кузнецов, расспрашивал все ли он понял в работе с немецким пулеметом, заставил несколько раз разобрать и собрать его, набить участок ленты, поменять ствол. Приказал тренироваться заряжать ленту так, чтобы с закрытыми глазами все получалось молниеносно.

Красноармейцы, которые отводили пленных немцев, давно вернулись и привели подкрепление из состава первой роты. Еще двадцать три человека. Основные силы полка готовятся ударить с севера, а их высота необходима, чтобы отвлечь внимание на себя. Немцы пойдут в атаку на нас, пытаясь вернуть утраченные позиции. Как только максимально сосредоточим внимание на себе, тогда и полк ударит по фрицам с фланга. Оставалось только выманить их.

Иван, сходив за сухпайком, со смехом рассказал, что на очередной звонок от фрицев ответил уже сам Кузнецов, предложивший им сначала сдаться, а потом, на их возмущение, долго костерил отборной немецкой бранью, где «швайне» было самым мягким из выражений. После фразы о том, что примет у них капитуляцию только после того, как они приползут сдаваться в исподнем, – они отключились. Но он перезвонил… И еще какое-то время объяснял, что они некультурная нация, раз бросают трубку, не дослушав собеседника, что он с удовольствием преподаст им несколько уроков хорошего тона. Потом просил прислать несколько человек, чтобы забрать обгаженные подштанники тех, кто оборонял эту высоту. Немцы отключились после фразы, что подштанники эти они могут использовать вместо своего боевого знамени, и больше на связь не выходили.

Вероятно, рассказ быстро разлетелся по окопам – то тут, то там, периодически, раздавался хохот красноармейцев. Гаврилов сам от души посмеялся над подробным пересказом Ивана. Насколько рассказ был правдивым, да и были ли на самом деле подобные переговоры с немцами, уже никого не интересовало. От человека к человеку, он как снежный ком обрастал все новыми подробностями и новыми выражениями, которые, якобы, заворачивал Кузнецов в адрес немецкого штаба. Да и имеет ли значение правдивость этой байки, если красноармейцы в окопах, будто сбросив тяжеленный груз с души, с улыбками ожидали атаки фрицев.

Гаврилов с пулеметчиком наскоро перекусили. Минут через двадцать к ним снова подошел Кузнецов. Спрыгнув в окоп, спросил:

– Не спите?

– Никак нет, товарищ командир! – бодро ответил Иван.

– Вань, смотри, пленные утверждают, что с артиллерией у немчуры на этом участке туго. Но начнут, скорее всего, минами накрывать, минометов у них в достатке. Гаврилова научи укрываться. В соседнем селе, вроде, стоит у них танковая рота. При полном штате это девятнадцать танков. Все на нас, естественно, не кинут, но, может, что и перепадет. Оптимально им на высоту забираться – как раз через твою позицию. Гранат у нас мало, бутылок, так и нет, вовсе. Да и те, что есть, в основном, «колотушки» – толку от них против танков никакого. Если попрут – людей я перекину, но твоя задача – сбивать пехоту. Танки без поддержки – груда металла. Остается только гусеницы гранатами сбивать. На танки не отвлекайся, отсекай пехоту. Постоянно. Чтобы за броней ни один фриц не прошел. Дальше не ваша забота.

– Понял, командир, сделаем.

– По пехоте открывай огонь издалека. Наша задача – выманить их как можно больше на себя. Чем яростнее они по рации будут визжать о том, что нуждаются в подмоге, тем нам же и лучше. Позицию меняй постоянно. Не засиживайся. Запоминай еще – вон в том лесочке, – указал Кузнецов рукой направление, – припрятаны у меня полтора десятка бойцов. Как немчура с опушки выйдет, под их огонь попадет. Наступать оттуда немцам неудобно, а для засады по наступающим – самое оно. Не постреляй их ненароком.

– Понятно, товарищ старший лейтенант! – бодро ответил пулеметчик, улыбаясь.

– Ну все, бывайте! – скороговоркой пробурчал Кузнецов и пошел по окопу дальше инструктировать.

Прошло еще какое-то время. Гаврилов начал дремать на дне окопа с пулеметной лентой в руках, как услышал голос пулеметчика, явно обращенный к нему:

– Долго немцы молчат. Время уже к десяти близится, а от них тишина. Забыли, что ли, про нас?

– Как же, забудут они, – сурово пробурчал Семен, злясь на себя, что поддался власти сладкой дремоты.

– И то верно, – зевнув, медленно произнес Иван.

Ночь забрала массу физических сил, и человеческий организм, так или иначе, не может долго находиться в напряжении. Поэтому Гаврилов снова начал дремать, несмотря на озноб, хотя и пытался себя всячески взбодрить. Глаза смыкались, в какой-то момент ловил себя на мысли, что спать никак нельзя, вздрагивал, немного поворачивался, либо занимал иное положение, пытался отвлечь себя мыслями о предстоящем бое, но все повторялось заново.

За спиной внезапно ухнуло, и раскат разрыва пронесся по высоте. От неожиданности Гаврилов даже подскочил в окопе. Разрывы буквально покатились по позициям то тут, то там. Семен вжался в стенку окопа, накрыв голову руками, как учил пулеметчик. Где-то из-за спины, среди свиста мин и гула разрывов донеслись стоны и крики. Немцы утюжили высоту старательно. За десять-пятнадцать минут, казалось, не осталось и метра земли, не тронутого минами.

Гаврилову уже приходилось бывать и под огнем артиллерии, и под авианалетом. Страх, естественно был, но не такой, как в первый раз. Хотя и таких плотных разрывов не было – высота сама по себе не такая уж и широкая, поэтому кучность была высокой. Внезапно справа застрочил немецкий пулемет. Семен повернул голову – Иван уже свесился из окопа и прицельно, короткими очередями начал по кому-то стрелять. Гаврилов попытался высунуться посмотреть, но тут же получил удар ногой в бок от пулеметчика: «Сиди, малой, твое дело – ленты заряжать, здесь без тебя разберемся». Семен достал из ящика вторую ленту и приготовился подать. Ленты достаточно короткие – всего на пятьдесят патронов. Иван рассказывал, что у немцев есть специальные станки для их заряжания, но сподручней вручную. Быть может, просто не привыкли. Что интересно, фрицевские ленты можно соединять между собой, но Иван категорически отказался это делать, сказав, что ему так удобней.

К ногам Гаврилова упала пустая лента с характерным металлическим лязгом. И он, отрешившись от хода боя, приступил к привычной работе. Пулеметчик сменил позицию и уже был в пятнадцати метрах от Семена. Разрывы мин прекратились. И справа, и слева трещали немецкие автоматы и несколько пулеметов – пара немецких и еще два «Дегтяря», которые принесло пополнение. Иван рассказывал, что автоматы у немцев еще большая редкость, чем у нас. И достать их было проблемой. Знатно поживились они, когда в разведке нарвались на небольшую колонну. Командир решил вступить в бой, чтобы не возвращаться с пустыми руками, вот там и разжились, да еще и в плен смогли взять какого-то интенданта.

– Ленту! – раздался бас пулеметчика.

Иван схватил из ящика целую и, практически на четвереньках, отнес ему. Ту, что Иван сбросил в прошлый раз, набить еще не успел. По пути назад схватил пустую. Несмотря на тренировки, заряжание ленты дело непростое, требующее определенной сноровки и привычки. Да и патрон не всегда хочет защелкиваться, надо приложить определенные усилия.

Иван подбежал назад, на старую позицию. Лента снова была пуста, а Гаврилов только заканчивал снаряжать первую. Семен поднял на него глаза, на которые чуть ли не слезы наворачивались от обиды – он пытается все делать максимально быстро, но не получается. Сноровки не хватает. Пулеметчик уже три расстрелял, а он и одну зарядить не может.

– Ладно тебе, не торопись, – улыбаясь, произнес Иван.

Семен посмотрел по сторонам – выстрелы стихали и раздавались все реже.

– Отошли?

– Ну, конечно, они под такой шквал попали, что там любой бы отошел. Без брони им делать нечего. Или минами будут закидывать, пока не перепашут здесь все, или танки будут подтягивать.

Семен устало откинулся на стенку окопа.

– Ты забивай, забивай, отдохнуть успеешь, – напомнил пулеметчик.

Присел рядом, достал из кармана портсигар, из него папиросу и, дрожащими пальцами, прикурил.

– Будешь?

– Нет, спасибо, не курю

– Да я тоже не курю. Тряску с рук сбить – буркнул Иван и закашлялся.

Спустя несколько минут пулеметчик ушел к командиру. Гаврилов же продолжал снаряжать ленты. Его распирало любопытство – хотелось выглянуть из окопа, посмотреть, много ли немцев осталось лежать на подступах, но для себя решил – сначала дело, только потом потешит любопытство.

Убитых и раненых немцев лежало внизу достаточно много. Все вдалеке, видно, атака захлебнулась на корню – вышли из леса после минометного обстрела и попали под шквальный огонь. Прав был Иван, без поддержки бронетехники подойти им сложно будет. Вся низина была как на ладони. Нам же и лучше.

Вернулся пулеметчик. Рассказал, что семеро ранены. Пятеро легко, двое тяжелых. Командир приказал им уходить в расположение полка. Кузнецов предполагает, что это была разведка боем, и сейчас немцы подтянут основные силы. Высота нужна им как воздух. В их интересах сбить нас отсюда как можно быстрей.

Ваня поделился немецкими галетами. Ночью затрофеили. Абсолютно безвкусные. Гаврилов съел пару штук, больше не стал. Кусок в горло не лез. Снизу иногда раздавались стоны и крики на немецком. Раненые фрицы пытались позвать на помощь. В их сторону никто не стрелял. Не то, чтобы соблюдали какие-то конвенции, просто никому до них не было никакого дела. Умрут – значит туда им и дорога. Отвлекаться же на них было никому не охота. Можно было б попытаться спуститься, собрать гранаты и оружие, их ротный, Арефьев, вероятно, так бы и приказал сделать, но Кузнецов твердо запретил всем покидать позиции.

– Ну что, Сем, подкрепились, теперь и повоевать можно?

– Да разве ж я воевал? Ленту набивал, даже не видел, что там происходит.

– Погеройствовать еще успеешь. За каждым героем стоит несколько человек, которые выполняют незаметную на первый взгляд работу. Но без этой работы и героев не будет.

– Одни играют на пианино, а другие его носят. Так, что ли?

– Кхм… хорошо сказал, надо запомнить. По сути, так, – улыбнулся пулеметчик, – твое время играть тоже придет. Не торопись.

– Да это не я сказал. Слышал где-то. Вспомнилось. Да и не тороплюсь. Я за эти сутки, что с вашей ротой нахожусь, будто за школьной партой себя чувствую. И на войне, вроде, не первый день, но смотрю на вас и диву даюсь. Вроде, в одном полку служим… А будто в разных, все по-другому. И если вчера меня злило обращение «Малой», то сейчас понимаю, что оно очень точное, применительно ко мне.

– Ладно тебе, Сема, не обижайся на ребят… Отдохнул и будет. Тренируйся дальше ленту набивать. Без тебя никто пианино не занесет, – засмеялся Иван, – придут фрицы, а нам и сыграть то им не на чем, потому как Гаврилов не донес вовремя инструмент.

Ближе к полудню показалось, что земля начала подрагивать, будто небольшое землетрясение пробежало по округе. Чуть позже из лесочка стало доноситься тарахтение танковых двигателей, и почва под ногами начала вибрировать куда ощутимей.

– Вот и дождались, – буркнул пулеметчик.

Немцы начали снова с минометного обстрела высотки. Гаврилов с Иваном вжались в дно окопа, обхватив головы руками. Накрывали их плотно. Несколько раз казалось, что мины свистят прямо на них, но грохало совсем рядом. Пулеметчик несколько раз выглядывал из окопа и снова падал обратно. Значит, не двинулись пока.

Со стороны леса взревело несколько двигателей, даже сквозь шум разрывов, было отчетливо слышно, что танки выдвинулись. Ваня подполз к пулемету и прицелился. Замер. Минометный обстрел все не прекращался. Гаврилов уже не пытался встать и выглянуть из окопа. Он достал следующую ленту и приготовился передать ее Ивану, как только потребуется. Пулеметчик ждал. Лязганье гусениц между грохотом разрывов доносилось все четче. По звуку казалось, что танки уже в сотне метров перед позициями. Семе жутко хотелось привстать и выглянуть, чтобы своими глазами увидеть происходящее, хотя бы понять, сколько танков на них движется, но четкое осознание того, что каждый должен делать свою работу, удерживало его на месте.

Застрочил пулемет. Справа еще один. Стали слышны автоматные очереди и одиночные ружейные выстрелы. Минометный огонь же затихал. Боялись немцы своих зацепить. Ваня стрелял короткими очередями. Постоянно переводя ствол то влево, то вправо. Минуты не прошло, как первая лента с лязгом ударила под ноги. Он вырвал из рук Гаврилова следующую и перебежал влево. Сема уже стал набивать пустую. За спиной ухнуло. Со стен окопа и сверху посыпалась земля. Видно, один из танкистов решил первый снаряд послать как раз по пулеметчику, который одним из первых себя обнаружил. Гаврилову показалось, что шум боя, эта какофония тяжелых и свистящих звуков, наполненная гулом от разрывающихся снарядов, резко стихла. Да, еще слышны были отдельные разрывы, но значительно тише. По ноге что-то ударило. Сема приподнял голову и увидел, что это очередная пустая лента, которую Иван бросил рядом, конец которой ударил по сапогу Гаврилова.

Тем временем, пулеметчик с новой лентой устремился значительно правее. Сема с удивлением обнаружил, что уже набивает вторую ленту, а первая заряженная лежала рядом. За несколько часов тренировок, несмотря на все трудности, он научился набивать ленту не глядя, пальцы автоматически, уже привычно, делали свою работу, при этом глаза смотрели в другую сторону – туда, где строчил пулеметчик. И дальше, ему за спину, где взлетали вверх комья земли, иногда сопровождающиеся еле различимым звуком разрыва.

Вторая лента тоже набита и уже снаряжается следующая. Слух так и не возвращается. К ним в окоп сползли два бойца. Один в красноармейской форме, другой в немецкой, попытались ему что-то сказать. Он жестами показал, что не слышит их и не понимает. И продолжил набивать ленту, глядя на них. Солдат в немецкой форме перекрестился, сказал что-то второму и выпрыгнул из окопа в направлении немцев, следом за ним последовал и его напарник. Гаврилов вскочил, чтобы узнать, зачем они поползли в ту сторону и увидеть, что происходит, но тяжелая рука пулеметчика придавила его ко дну окопа. Сема видел, что тот ему что-то говорит, но не различал звуков. Только слабо слышимые взрывы, будто где-то в отдалении… и звон, заполняющий собой все остальное звуковое пространство.

Очередная лента упала к ногам Гаврилова. Он поднял голову и увидел, что пулеметчик ранен в руку, рукав гимнастерки его уже пропитался кровью, да и перемещается он сильно пошатываясь. Новую ленту он заряжал в пулемет правой рукой, хотя было заметно, что это жутко неудобно и непривычно. Сема привстал и пригибаясь подскочил к нему, оттолкнул пулеметчика и дозарядил новую ленту. Буквально тут же получил ощутимый удар в бок. Иван что-то говорил ему и показывал на пустую ленту, лежащую на земле, а сам снова прижал приклад, прицелился и дал короткую очередь по противнику. Гаврилов украдкой посмотрел вниз. Буквально в ста пятидесяти метрах от их позиции стоял танк, ворочающий башней, немецкая пехота лежала, отстав от него еще на добрую сотню метров. Живые ли, убитые – непонятно. В двухстах метрах правее стоял еще один. И там тоже пехота залегла намного раньше. Сема плюхнулся на дно окопа, взял в руки ленту, и пальцы старательно стали выполнять уже привычную работу, загоняя патрон за патроном.

Очередная лента была набита. Сема повернул голову в сторону пулеметчика и увидел его лежащим на дне окопа. Пулемет так и стоял на бруствере, запрокинув ствол вверх. Гаврилов подбежал к лежащему пулеметчику, шепча про себя «Погоди, Вань, сейчас атаку отобьем и тобой займусь». Зарядил ленту в пулемет и только тогда выглянул из-за бруствера в сторону противника. У одного из танков была сбита гусеница. Неподалеку лежал тот самый солдат в немецкой форме, что еще недавно выпрыгнул из окопа. Значит, все-таки добрались… Второй танк медленно пятился назад. Фрицы отходили, кто-то отползал ногами вперед и давая короткие очереди по укреплениям, кто-то пытался спрятаться за броню оставшейся махины и уже там вставал в полный рост.

Сема прицелился. Замер, пытаясь выровнять дыхание. Дал длинную очередь, почти на пол-ленты. Один из отползавших немцев тут же обмяк. Попал практически сразу, остальные пули веером разошлись вокруг лежащего фрица. Приклад больно ударил в плечо. Да уж, это не винтовка. Рука чуть ли не мгновенно онемела. «Короткими. Короткими очередями!» – твердил себе Гаврилов, будто молитву. Снова прицелился. В этот раз очередь была значительно короче предыдущей. И снова попал. Еще один фриц остался лежать на склоне. Один из немцев вскочил и изо всех сил принялся бежать вниз, в спасительный лесок. За ним практически тут же начали вскакивать остальные. Сема дал очередь по убегавшим, добив ленту до конца. Новую заряжать не стал. Опустился к Ивану, пытаясь прощупать пульс. Живой. «Ураааа!» – раздалось правее по окопу, и тут же этот крик подхватили сзади, слева, казалось, со всех сторон. «Ураааа!» – что есть мочи хрипло закричал и Гаврилов, не сразу поняв, что слух вернулся.

– Привал! – громко скомандовал Авдеев и практически обессилев плюхнулся в грязь, не выбирая куда присесть.

Гаврилов посмотрел по сторонам и сказал впереди идущему бойцу:

– Давай, сюда, возле тропинки положим.

Импровизированные носилки, изготовленные из плащ-палатки и двух веток, опустили в грязный, практически растаявший сугроб. Сами плюхнулись рядом. Красноармеец, переносивший Ивана вместе с Семой, молча предложил немецкую папиросу. Гаврилов покачал головой, отказываясь.

Пулеметчик так и не приходил в себя. Много крови потерял.

После того, как атаку отразили, Кузнецов приказал всем раненым уходить в расположение полка. Троих, включая Ивана, несли на носилках. Остальные с трудом, но могли идти сами. Некоторые держась друг за друга. Гаврилов был одним из четверых, кому было приказано сопровождать раненых. Он хотел сказать командиру, что останется, но только поднял голову, как увидел взгляд Кузнецова, который не потерпел бы никаких возражений. Старлей сам был ранен в ногу и передвигался с огромным трудом, однако позиции покидать отказался. Было еще несколько человек, кто с ранениями оставался там, на высоте 175,1. Для себя Сема твердо решил, что, доставив раненых в расположение, тут же вернется назад. Немцы не прекратят попыток вернуть такую удачную точку под свой контроль. А там каждый человек был на счету. Восемнадцать бойцов оставалось. Не таким уж и длинным был этот счет.

Спустя час колонна раненых вышла на передовые позиции. К ним тут же подбежали несколько бойцов, перехватили носилки.

– Что там, мужики?

Гаврилов узнал голос своего ротного – старшего лейтенанта Арефьева.

– Держимся, – устало ответил ему Авдеев.

– Гаврилов!

– Я, товарищ старший лейтенант!

– Живой? Молодец! Не ранен?

– Никак нет.

– Пойдем расскажешь, что у вас там происходит!