Замполит. Проклятый путь

III

Новое назначение

В штабе армии я получил назначение в отдельную мотострелковую казачью бригаду, расположенную недалеко от тех мест с минеральными источниками, где когда-то служил поэт Михаил Лермонтов, раньше город назывался «Святой крест». У меня на душе отлегло и стало гораздо легче, как будто груз упал с моих плеч. Добираться пришлось на такси и потратить изрядную сумму денег. Не мог же я ночевать на вокзале, который к тому же оказался, закрыт после восемнадцати часов. К месту назначения прибыл глубокой ночью в первом часу.

Было холодно, я отпустил такси, поблагодарил водителя и подошёл к контрольно-пропускному пункту. Там мне указали на военный городок и офицерское общежитие, куда меня препроводили два солдатика, очевидно, посыльные, им все равно было по пути. Ночь прошла тихо.

Общежитие оказалось платное посуточно, нужно было оформиться на должность как можно быстрее и подать рапорт на предоставление места в общежитии, чтобы платить за него помесячно почти пятьсот рублей, а не посуточно, как гость отдавать за месяц в три раза больше.

Соседом по общежитию оказался такой же, как я призывник, только чуть старше, из того миллионного города, яркие впечатления о котором еще были свежи в моей памяти. Вместе мы сходили в магазин, позавтракали и направились в штаб для представления и оформления на должность. Ему досталась должность, связанная с артиллерийскими складами и предполагавшая материальную ответственность.

Мне, благодаря историческому образованию, повезло больше. Меня рекомендовали на воспитательную должность заместителя командира роты по воспитательной работе. На прием я отправился к своему будущему непосредственному начальнику полковнику со странной фамилией Златогиря – заместителю командира бригады по воспитательной работе. В прошлом эта должность называлась «Замполит» и была главнее должности командира части, особенно в некоторых вопросах идеологии, дисциплины, правопорядка, личного состава, а также в любых спорных моментах службы. Памятуя об этом, стареющий полковник Иван Викторович, разменявший пятый десяток, частенько вспоминал годы своей партийной молодости и каким значимым и влиятельным он был. Как после солдата он стал лейтенантом и написал рапорт по партийной линии на одного из начальствующих во время проверки и заставил всех себя уважать.

Я неуверенно постучался к нему в кабинет и представился:

– Здравия желаю, лейтенант Лосев, меня направили из отдела кадров – доложился я уверенно, с выправкой.

– А что это вы хромаете? – спросил он.

– Ногу подвернул, товарищ полковник.

– Куда же вас определить, во второй батальон или третий – медленно проговаривал он, уткнувшись в компьютер.

– Где вакансии есть, как распределите – с грустным и немного уставшим видом отвечал я.

– Будет сложно в пехоте, там свои нюансы…

– Отправлю-ка я вас в медроту, тем более ногу нужно подлечить, там специфика с больными солдатами проводить занятия по общественно-государственной подготовке и правовому информированию, вы готовы?

– Так точно, товарищ полковник, готов служить с медиками.

– Ну, вот и отлично, идите в кадры и оформляйтесь на должность.

Рота, располагалась почти в километре от штаба, точнее от зданий трех штабов. В одном располагался комбриг, его зам, начальник штаба и секретная часть. В другом – отдел кадров, воспитатели, служба войск, вооружения и техники. В третьем – финансовая служба, отдел мобилизации и комплектования, картографы.

Командиром медицинской роты оказался зрелый крупный кавказец лет тридцати пяти, потомок хазар и аварцев. Он равнодушно стоял на улице между двумя зданиями терапии и хирургии и оглядывал свои владения. Поговаривали, что он начинал службу солдатом, после закончил военно-медицинский институт в качестве кардиолога. И якобы держал роту в ежовых рукавицах, унижая и подавляя любое неподчинение и неуважение к своей персоне, как со стороны солдат, так и офицеров. Так он брал пример с комбрига, генерала Храпина, также начинавшего свою карьеру с солдата. Часто ротный Махмудов, на днях получавший капитана, ссылался на свои знакомства и связи, с которыми ему по плечу любая проблема, даже криминального характера.

Меня в качестве своего зама он воспринял равнодушно, ссылаясь на мою славянскую принадлежность, заявил, что национальный вопрос ему якобы безразличен. Такой диалог меня насторожил. В части процветала кавказская диаспора, поэтому с ротным у меня сложились натянуто-неприязненные отношения. Он старался отчитать меня по любому удобному случаю, как неопытного бойца-первогодку. То цеплялся к моему внешнему виду, то обвинял в медлительности исполнения его штабных поручений, то в бездельном пребывании на территории подразделения. И неудивительно, ведь своего кабинета или даже стола мне он не выделил, хотя я считался вторым человеком в роте. Поэтому я запустил свою документацию. В общем, придирался он, как мог, исполняя указания комбрига – гнобить «пиджаков» – так звали нас, офицеров-двухгодичников, служивших по призыву после военной кафедры.

С командиром роты беседовала женщина лет сорока пяти, делопроизводитель, Светлана Евгеньевна жена штабного подполковника. Она в первую неделю ознакомила меня с книгой штатно-должностного учета, записала мои данные туда и помогла с документами при оформлении на должность, за исключением одного казуса. Рапорт на общежитие не подписывал заместитель командира по тылу. Пришлось даже подключить своего начальника, полковника Златогирю. Но и его боевой зампотыл послал, как говорят, на три буквы. За дверью мне было неловко за такую ситуации, и перед своим начальником, которого я подставил под такой мат, и перед Светланой Евгеньевной, просившей за меня. Ничего, подумал я, земля круглая, ещё пересечемся.

Заместитель по тылу, полковник Уско был самым старым воином соединения, ему перевалило за пятьдесят, точнее было пятьдесят два года. Выглядел он старовато на шестьдесят пять, весь седой, исхудавше-сморщенный и невысокого роста, он пользовался особым уважением комбрига, так как последний был на десять лет младше своего зама по тылу. Генерал Храпин на многие поступки полковника Уско, который мог опаздывать на построения и совещания, закрывал глаза. Но когда у комбрига кончалось терпение, он гневливо кричал в духе «Берите носилки и несите этого старика сюда».

Итак, миновав неуставные отношения с прежним офицерским коллективом, я столкнулся с другой сложностью начала моей службы – отказом в офицерском общежитии. Благо в медроте была свободна одна палата в терапии для больных – там временно поселился я с разрешения начмеда бригады, капитана Калачана. Нужно было искать съемное жилье. Третьей сложностью было отсутствие своего рабочего кабинета или хотя бы рабочего стола.

Медрота, как и батальон материального обеспечения была тыловым подразделением и находились в прямом подчинении заместителя по тылу. Таким образом, я находился в подчинении комбрига генерал-майора Храпина, его зама полковника Моржова, начальника штаба полковника Горбова, заместителя по тылу полконика Уско, замполита бригады полковника Злаготиря, начальника медслужбы бригады капитана Калачана, командира медроты капитана медслужбы Махмудова. В общем, великое множество начальников не давало почувствовать себя начальником самому.

Тем более в моем подчинении формально было пятнадцать офицеров-врачей, в том числе женщин, на капитанских должностях, столько же женщин-медиков контрактной службы, и двадцать пять сержантов и солдат срочной и контрактной службы. С гражданскими лицами выходило шестьдесят человек, только один выбыл месяц назад – это был рядовой Баев, скончавшийся в госпитале от перелома основания черепа. Этот факт еще предстояло выяснить мне и, конечно, военной прокуратуре, занимавшейся расследованием.

Но первый мой визит к военным дознавателям был по делу нашей прапорщицы о причинении себе вреда, то есть членовредительства. И я вместе с ней отправился в военную прокуратуру, чтобы взять постановление об отказе в уголовном деле для военного госпиталя. Она была уже в летах и увлекалась алкоголем и якобы в состоянии опьянения поранилась ножом на рабочем месте случайно, при падении. Но ходили слухи, что ее поколачивал муж, с которым разводилась, и унижал на совещаниях ротный Махмудов. Два тирана довели маленькую женщину. Конечно, о статье доведение до самоубийства не могло быть речи, так как суицидальные действия военнослужащей автоматически приводили к уголовной ответственности по ст.332 УК РФ, то есть уклонение от обязанности военной службы путем членовредительства.

В медроте царила панибратско-попустительская атмосфера, поощряемая еще прошлым командиром роты. Офицеры сержантов-контрактников называли по именам. Одна разведенная женщина капитан медслужбы даже встречалась с контрактником. Военнослужащие по контракту обращались к офицерам, прапорщикам и зрелым женщинам-контрактникам на «ты». Исключение составляли начмед и командир медроты, следившие за соблюдением субординации, но почему-то только к самим себе. При этом на «вы» они никого из подчиненных не называли, не позволяло непомерно раздутое «Я». Многих они, мягко говоря, не уважали, а грубо говоря, немного тиранили. В общем, нарушали устав как могли.

Коллектив роты при знакомстве на совещании не воспринял меня всерьез в силу возраста, отсутствия опыта службы и наличия своего кабинета. Комнаты досуга в медроте просто не было. Поэтому моя служба проходила исключительно на ногах. И сводилась не столько к боевой подготовке, составлению расписаний занятий, проведению индивидуальных бесед, информирования и общественно-государственной подготовки, а больше к выполнению функций замначальника штаба, а попросту делопроизводителя и чистого замкомандира роты. Лишь иногда я проводил занятия по воспитательной работе в буфете, где принимали пищу больные. Медперсонал больных солдат неуважительно называл «калечами» видимо от слова калека. А «калеч» это не человек, «достойный» только самой грязной и тяжелой работы, связанной чаще с уборкой.

Особенно тяжела служба была по понедельникам и четвергам, когда после утренних построений была четырехчасовая строевая подготовка до обеда на огромном плацу, где помещалась вся бригада численностью в две с половиной тысячи человек. При этом она была укомплектована только на две третьих. В понедельник был командирский день, необходимо было подшить подворотничок, побриться, подстричься, если необходимо, почистить «берцы» – армейские ботинки с высоким голенищем. В общем, привести себя в порядок к смотру, где проверялись помимо внешнего вида, иногда наличие противогаза, командирском сумки, ее содержимого, вещевого мешка с комплектом ОЗК – общевойскового защитного костюма. После смотра, как правило, следовало неоднократное прохождение походным или торжественным маршем мимо трибуны комбрига. А затем два часа индивидуальной строевой выучки до самого обеда, до четырнадцати часов.

По должности мне полагалось заступать в наряд ответственным по роте каждое воскресение. Поэтому мне, полусонному, после еженедельного воскресного дежурства и сна в три-четыре часа особо сложно было выдерживать такие нагрузки. Поэтому я частенько после подъема в шесть утра и выведения срочников на плац не принимал участия в утренней зарядке и отправлялся на завтрак в «чипок» – армейский магазин на территории части или чайную в военном городке. Солдат на завтрак в столовую вместо командира и меня водил один из сержантов, реже старшина. Комбриг по понедельникам проверял наряд по столовой. Мне не хотелось с ним сталкиваться лишний раз, тем более, сидя за столом, рядом со старшиной и сержантами и уплетая котлеты и вареные яйца с чаем из солдатского пайка. Не смотреть же было голодному после дежурства, как едят солдатики. Так сытно их кормили только по понедельникам.

Поскольку я размещался в расположении роты первые две недели, контрактники и женщины быстро с «вы» перешли на «ты», располагала атмосфера. Единственно кто мне больше оказывал уважения, были молодые солдаты-срочники, ещё не прослужившие года, а также больные солдатики терапии и, особенно психоневрологического отделения. Больные ПНО, так или иначе, были жертвами неуставных взаимоотношений, кроме больного по фамилии Молодой, который лег с нервным срывом, избив табуреткой двух сержантов. Среди своих "дуриков", как их называл генерал, он почитался старшим. Питаться приходилось в буфете вместе с ними, точнее мне оставляли небольшую порцию обеда или ужина, когда я ходил с ними за харчами в госпиталь в качестве старшего. Больной ПНО Молодой был на раздаче пищи вместе с больным Сомовым, который вечером подходил ко мне с вопросом: «Товарищ лейтенант кушать будете?». Это очень подкупало и, впоследствии, я всегда в беседе с ними интересовался их здоровьем и опекал их. Сомову даже подарил свою старую симкарту.

В общем, приходилось бы голодать, если бы не посылка родителей с едой, которой как раз хватило до получения первого денежного довольствия за последнюю декаду марта в размере около двух с лишним тысяч рублей. На эти деньги я мог только питаться в гарнизонной столовой и чайной примерно месяц, снять жилье стоило минимум две с половиной или даже три тысячи рублей. Поэтому я серьезно расстроился. Офицеры же заметили, что мне заплатили слишком мало, чтобы снять жилье. Никто из них не хотел брать меня на свою съемную квартиру. И не потому, что все офицеры были врачами и держали дистанцию с другими, уступавшими им по знанию медицинских тайн. Каждый из них уже давно снимал квартиру в военном городке по трое, так было менее накладно для бюджета.

Каждое воскресенье я оставался дежурным по роте и обязан был ночевать в подразделении, но ложиться не после вечерней поверки, а далеко за полночь. На очередном дежурстве я познакомился с дежурным фельдшером Алексеем Зосимовым. Он перевелся в медроту и был поначалу на должности прапорщика, но носил звание сержанта. Получить звездочки он так и не смог, его потеснила старшая медсестра, хорошо знавшая форму доклада. Поэтому она и получила новую должность. Алексей же лишился возможности карьерного роста, поскольку считал ниже своего достоинства доносить на коллег. Но и медсестра Касаева не получила заветных звезд и повышение в окладе, подкачало отсутствие фельдшерского образования, как у Алексея, которому соответствовала прапорщицкая должность.

Зосимов был мой ровесник, и мы быстро нашли общий язык, особенно после одного банального случая. По пути от штаба к расположению роты нас остановил грозный майор из управления бригады. Оказалось, мы забыли отдать ему воинское приветствие. Естественно он сделал нам замечание и отправил, как говориться на исходную, с тем, чтобы мы вернулись и устранили свою оплошность. Я быстрыми шагами отмерил дистанцию, развернулся и образцово отдал воинское приветствие за три шага до приближения к старшему офицеру. Алексей раньше меня развернулся и нехотя приподнял расслабленную руку к виску. На что майор незамедлительно отреагировал и вернул его ещё пару раз назад. И только после он догадался пойти другим путем, он просто обошел казарму. И тут я понял, мой сослуживец не робкий малый, со смекалкой, как говорят бывалый контрактник. Он подсказал неписаное правило, кому отдавать воинское приветствие, а кому этого делать не обязательно.

Алексей спустя неделю предложил съехать к нему на квартиру, точнее это был ветхий саманный домик больше напоминавший холодную времянку. Удобств, кроме холодной воды, газовой плиты и печки на газе там не было. Зато плата была всего пятьсот рублей с человека, третьим жильцом был старший сержант Ильдаров с роты РЭБ – радиоэлектронной борьбы. Из-за отсутствия ванной, мы повадились принимать душ по воскресеньям в хирургическом отделении. Хозяин съемного жилья обещал отремонтировать ванную комнату до холодов. Был он очень хитрым, не требовал с нас платы за коммуналку, да и сам игнорировал эти платежи. Так накапливался долг, из-за чего мне пришлось впоследствии с ним поссориться и съехать в другое жилье.

В последующие три месяца выявилась четвертая сложность моей службы. Я получил низкое денежное довольствие в размере пяти тысяч, то есть мне недоплачивали три с половиной тысячи рублей из-за отсутствия выписки в финансовой службе, куда меня экстренно вызвали для сверки личного состава роты со штатным списком. Оказалось Светлана Евгеньевна, очевидно из зависти посчитала, что мне не нужно доплачивать надбавку за сложность, напряженность и особые условия боевой подготовки. Хотя бригада была постоянной боевой готовности и такая надбавка полагалась всем военнослужащим, получавшим денежное довольствие.

Видимо так устроен окружающий мир для маленького человека из бедной семьи, что его окружают практически только завистники, недоброжелатели и соперники, а также супостаты, хамы и тираны. Но мир оказался не без добрых людей. На каждый десяток подлецов и равнодушных негодяев всегда находятся хотя бы один-два правозащитника или просто ответственных человека с понятием совесть.

От нужды, конечно, мне пришлось даже продать выданную полевую форму и свой старенький мобильник и какое-то время быть без связи, кушать только макароны и лапшу быстрого приготовления, запивая кофе с печеньем. На таком рационе, впрочем, сидели и сержанты, с кем я снимал жилье. Лишь в обед я позволял себе взять первое блюдо в столовой. Но после получения всех недоимок получилась приличная сумма, словно я получил подъемные, как при заключении первого контракта. Хотя насколько я знал, в финансовых частях была такая коррупция, что не то, что подъемные, не платили командировочные, а полевые с трудом выбивали, через взятки и то не все.

Я купил новый мобильный телефон и немного денег выслал матери, обещавшей откладывать большую часть моих переводов. Деньги мне доставались тяжело и не хотелось тратить их направо и налево, я мечтал купить авто после демобилизации, если до таковой доживу, подумал я, отслужив первые три с половиной месяца. Такие мрачные мысли посещали меня и спустя полгода службы и девять месяцев и только на десятом отпустили, видимо в предвкушении отпуска.

На одном из дежурств я подхватил одежных вшей, маленьких белёсых насекомых, плодившихся в швах кителя и брюк. Поскольку старшина роты упорно тянул со сдачей одеял в прачечную. Моя армейская форма, естественно, пришла в негожий вид после кипячения ее и глажки. Я незамедлительно взял новую, благо финансы теперь позволяли. Больше ничего не предвещало серьезных неприятностей, если бы в июле командир роты Махмудов не пошел в отпуск.

Глава

IV

Оскорбление на плацу

Вовремя отпуска командира медроты выполнять его обязанности остался командир медвзвода лейтенант Белкин, ведущий хирург роты. Был он врачом со стажем, в возрасте под сорок лет. Но, несмотря на такой опыт, в военном деле он не разбирался, и вникать особо не хотел. Срочную службу он не служил, а учился до двадцати семи лет, сначала на медбрата, а затем на врача. Профессия врача, пожалуй, единственная при которой можно получить офицерское звание по медицинской службе, просто заключив контракт в армии, при этом, не изучая Уставы, строевую, тактическую и техническую подготовку, без прохождения сборов, стрельб, рытья окопов, сдачи экзаменов и принятия присяги. Одним словом без всего того, что я прошёл за четыре года обучения на военной кафедре, параллельно получая профессию историка. Один из солдат-срочников в медроте, был с высшим медицинским образованием. Он был призван на один год после фармакологического института и был на подхвате у провизоров. Он как-то насмешил меня, спросив, почему я не выбрал службу на год солдатом, как он, когда ему тоже предлагали контракт и лейтенантское звание по медслужбе.

В один из июньских жарких дней я вывел роту на утреннее построение. Старшина роты, как на грех взял больничный. Я собрал человек двенадцать солдат и сержантов. Что мало походило на роту. Пара-тройка контрактников то ли отпросились у ротного Белкина, то ли на службу просто опоздали сознательно. Ещё трое заступили медбратьями на дежурство по терапии и хирургии. По пути четверых забрал лейтенант Белкин. Двоих отправил в госпиталь, а других двоих в хирургическое отделение для хозяйственных нужд.

Я чуть не взбесился такому поведению «временщика». Но мои возражения не были восприняты всерьез. Логика была проста, раз в подразделении числилась жена комбрига, старшина Храпина и она не являлась на службу по два-три месяца, значит, негласно от построения освобождались все медики, пятнадцать офицеров и все женщины-военнослужащие как в званиях офицеров, прапорщиков медслужбы, так и в сержантских должностях. Исходя из этого, Белкин посчитал, что построение для медроты не главная часть службы.

В общем, на плац я с опаской вывел восемь человек. Построились мы в колонну по два из-за малочисленности и как обычно за батальоном материального обеспечения почти в самом конце строя, как и положено тыловым подразделениям. Генерал заметил численность не сразу и со свойственным ему напускным басом произнес:

– Это что там за подразделение в конце строя?

– Ко мне! Бегом марш! – скомандовал генерал-майор.

Делать было нечего, я, согласно уставу, продублировал команду комбрига:

– За мной к трибуне бегом марш! – меня переполняли смешанные чувства волнения и досады, почему именно я попал под раздачу «комплиментов».

У трибуны как положено я попытался доложиться по форме, но комбриг прервал меня командой

– Построиться лицом к бригаде, лейтенант.

Дальше последовала нецензурная лексика в микрофон, которую сложно было разобрать с близкого расстояния, резонанс бил по ушам. Единственное что я успел расслышать «дурики», «чучела» и что-то в этом роде.

Обида накрыла меня от раздавшегося смеха от общего строя бригады, и я произнёс вполголоса:

– Челюсть береги и зубы ваше «превосходительство»… Тоже мне генерал – с нервной улыбкой произнес я.

Мои солдатики сильно удивились моей смелой реакции. Не знаю, расслышал ли сам комбриг ответивший:

– Что там мямлите, лейтенант в расположение роты и собирать весь личный состав – бегом марш – прокричал он в микрофон.

Я прибежал в расположение роты. Слава Богу, начмед бригады капитан Калачан оказался на месте. Я коротко доложил о случившемся и приказ генерала – собрать весь личный состав медицинской роты для проверки на плацу, после построения бригады.

Начмед прозвонил в штаб, где ему подтвердил начальник штаба полковник Горбов намерение комбрига проверить медроту, от построения освобождались только дежурный врач, фельдшер и две дежурные медсестры.

Через час личный состав медроты в количестве почти сорока человек начмед бригады со мной вывел на плац. Полчаса мы прождали комбрига. Он подъехал на своём персональном УАЗике. вышел, заслушал доклад начмеда, о том, что рота построена для проведения проверки, взял книгу со штатным списком и начал перечислять –

– Командир роты в отпуске. Заместитель командира роты по воспитательной работе…

– Я – отозвался я.

– Выйти из строя и занять место за моей спиной – сказал генерал.

Так каждого военнослужащего зачитывал комбриг по штатно-должностному списку, пока не дошел до лейтенанта Белкина. Его отсутствие пытался объяснить начмед бригады, но безуспешно. Генерал уезжал на час к себе в штаб и требовал, чтобы рота оставалась на плацу и ждала прибытия незаконно отсутствующего. После возвращался и начинал зачитывать список по новой, начиная с меня. Так мы простояли на плацу более трёх часов. Белкина ждали дольше всех, пока он оденет военную форму, из-за лишнего веса, его ноги еле-еле помещались в уставные берцы. Форма на нём смотрелась нелепо, как на корове седло и это в его тридцать восемь лет. Даже старшина роты не успевший еще оформить больничный прибыл из дома гораздо быстрее ведущего хирурга. В процессе проверки, оказалась, что в медроте числится и жена начальника военного госпиталя, но под своей девичьей фамилией. Наше подразделение было и впрямь довольно привилегированным.

С этого момента рота строилась почти в полном своём составе, особенно в командирский день по понедельникам. В отсутствие командира роты я принимал командование подразделением на себя. И на плацу я брал реванш над медиками за их привилегированность. Конечно, я не проявлял фанатизм в проведении строевой подготовки и раньше уводил роту в расположение, так как в строю были преимущественно женщины средних лет, в большинстве своем слабо знающие строевую выучку. Более того, каждое утро построение длилось пару часов и комбриг или начальник штаба в его отсутствие доводили всей бригаде случаи и происшествия в соседних частях, о дезертирстве, «дедовщине», несчастных случаях с летальным исходом и прочих происшествиях. Такие монологи командования с трибуны с непривычки утомляли даже медиков, перевидавших много травмированных и погибших военнослужащих.

После таких построений я обычно подавал команду:

– Правое плечо вперед – после разбивал роту по группам, офицеры, прапорщики, женщины-контрактники и срочники вместе с молодыми контрактниками. И назначал старшего в каждой группе для проведении занятий по строевой. Когда по плану расписаний была специально-медицинская или иная не строевая подготовка сразу уводил роту с плаца. Командовал личным составом я немного неуверенно, но со знанием дела, когда военнослужащие уходили с плаца и маршировали не в ногу, я морщился и порой подавал команду:

– На месте… стой, раз-два!

– Почему остановились – возмущались многие, особенно женщины,

– Идти нужно в ногу и не разговаривать в строю – отвечал я – вы же по плацу идете, а не по улице, плац – это святое и даже курить и плеваться здесь нельзя.

– Становись, равняйсь, отставить… Равняйсь, смирно, вперед, шагом, марш – чеканил я команды – первые ряды короче шаг,

– Не идет вам, товарищ лейтенант, быть солдафоном – добавляла обычно капитан медицинской службы врач-психофизиолог Надежда Васильевна Савицкая.

– Я пехотный строевой офицер, к тому же я себя еще сдерживаю – шутил я в ответ.

Но требование комбрига в отношении построений медроты выполнялось не в полной мере, хирургическое отделение по-прежнему оставалось привилегированным, особенно после ухода генерала в основной отпуск на сорок пять суток. Перед отпуском комбрига случилось серьезное происшествие…

Глава

V

Психотравмирующая обстановка

Лето было очень жарким, на солнце температура превышала пятьдесят градусов, так что в хлопчато-бумажном полевом армейском кителе майка прилипала к телу от пота. До штаба и обратно было около полутора километров, чтобы отнести документы в штаб после указания от ротного, нужно было преодолеть эту дистанцию и бывало не один раз. Перепоручить сержантам или солдатам эту миссию я не мог, так как половина из них были задействованы медиками и носили медицинскую униформу и тапочки, а остальные занимались на своей автомобильной технике в парке. Да и потом в случае утери документов ответственность за сохранность возлагалась на меня. Делопроизводитель Светлана Евгеньевна была гражданским персоналом. Приходила она к девяти и после обеда, как правило, не появлялась на рабочем месте, так как оклад у них был вообще нищенским, даже ниже прожиточного минимума. Поэтому бумажные дела переваливались на плечи командира и мои.

Я, конечно, не представлял себе службу в виде кабинетной работы, с личной секретаршей и денщиком, приносящими мне кофе, забивавшими табаком курительную трубку и стиравшими мои вещи. А в случае болезни длительный многомесячный отпуск с посещением минеральных вод, баллов, театров, конных прогулок, карточных игр и прочих прелестей лермонтовского времени. Я догадывался, что будут многочасовые построения на плацу в любую погоду, строевая подготовка, в которой я должен обучать сержантов и солдат оттачивать их навыки. Что раз в квартал будут контрольные занятия по стрельбам на полигоне, чистка оружия. Физподготовка в берцах с нормативами на короткие и длинные дистанции, силовые нормативы. Общественно-государственная подготовка, Уставы, за которые отвечал я. Сдача нормативов по РХБЗ, военно-медицинской, специальной, инженерной и прочих дисциплин боевой подготовки. А также наряды по роте, по столовой, возможно, по штабу и в дальнейшем, быть может заступление в караул.

К тому же раз в квартал мы с командиром роты, а после нас взводные, а затем сержанты-контрактники проходили двухнедельные сборы. То есть те же занятия по боевой подготовке, но отдельно от своего подразделения, в коллективе себеподобных для повышения своей квалификации. В общем, нагрузки были колоссальные и не только физические, а больше морально-психологические из-за напряженного распорядка дня и отсутствия свободного времени.

В такой напряженной обстановке мы узнали, что нашли в военном городке тело 27-летнего старшего лейтенанта Ханбетова. Он повесился в своей съемной квартире. Тело провисело больше трех дней, диагноз подтвердился – асфиксия в результате удушения. Ходили разные слухи о причинах такого трагического конца офицера-кавказца. Одни называли сложные семейные обстоятельства, другие тяжелое заболевание то ли физическое, то ли психическое, поскольку не было прощальной записки. А значит, суицид мог произойти в результате сильного душевного волнения или аффекта.

Многие боялись озвучивать версию унижения чести и достоинства офицера перед строем подчиненных от вышестоящего командования и взыскание с отстранением от должности. Даже по уставу командир не имеет права отчитывать офицера или прапорщика перед строем, если в строю находятся сержанты и солдаты, подчиненные ему, то есть лица младше по воинскому званию. После такого построения, ни о каком служебном и человеческом уважение можно было не надеяться от присутствующих лиц в отношении сослуживца, подвергшегося морально-психологической экзекуции от начальства. Кавказец, тем более офицер никогда не позволил бы себе такой слабости, только в случае сильного отчаяния в результате унижения его достоинства, подумал я.

Комбриг Храпин был далеко не болван в таких вопросах и догадывался не меньше моего о тех обстоятельствах, которые могли довести офицера до суицида. Но понять этого он, перенесший гораздо больше унижений, будучи ещё солдатом, сам не мог. Генерал долго кричал на совещании, что армия это не сказка и не дом родной, это испытания характера, воли, выработка сильных качеств настоящего мужчины и прочую ахинею, призванную увести человека от реальности и навязать смиренную и рабскую модель поведения военнослужащего. Однако он, сам за собой имея такие недостатки в отношении подчиненных, отдал негласное указание своим заместителям и командирам отдельных батальонов, дивизионов и отдельных рот. А именно не оскорблять подчиненных, особенно младших офицеров и прапорщиков резкими обидными словами типа «чучело», «пугало» и тем более матерными выражениями. Сам комбриг теперь позволял себе критику в адрес подчиненных в виде таких слов как «манекены», «мальчики в офицерских погонах», а в отношении недисциплинированных солдат «обезьяны» и «гоблины».

В эти же жаркие летние дни оживилась военная прокуратура по делу о гибели рядового Баева. Дело принимало серьезный оборот. В связи с жалобами его родителей, требовавшими привлечь к ответственности лиц, виновных в гибели единственного сына. По расспросу сослуживцев, я узнал, что они разбирали кирпичную стену-перегородку на медицинском складе. Он был в виде железного ангара с высокими потолками. И решили ускорить процесс демонтажных работ, попросту свалить часть трехметровой стены, предварительно сделав борозду на уровне метра. В результате толчка перегородки, отколовшийся кусок стены, скрепленный арматурой, придавил рядового Баева, двое других солдатиков успели отскочить в сторону. Причем рядового Егорина оттолкнул от стены его земляк, рядовой Полупанов. С ними был младший сержант Веркеев. Он читал книгу, поскольку потянул руку и считал работу слишком тяжелой и не по своему сроку службы. Старшим на таких работах числился командир хозяйственного взвода старшина контрактной службы Игорь Андрейко. Его и пытались подставить под ответственность командир медроты, начмед и особенно зампотыл.

Во втором часу ночи они собрались в штабе, в кабинете полковника Уско.

– Дела наши плохи товарищи, офицеры-медики – начал зам по тылу.

– Что случилось товарищ полковник? – спросил командир медроты Махмудов,

– Военная прокуратура возобновила расследование…

– А как вы хотели? Гибель военнослужащего в нарушении техники безопасности – подхватил начмед Калачан,

– Кто-то должен ответить – добавил полковник Уско,

– Товарищ полковник, моей инициативы здесь нет – ответил Махмудов,

– Меня хотите на танки толкнуть? Целого полковника! Кто за личный состав должен отвечать в медроте? Замполит! А не Зам по тылу…– повысил тон Уско,

– На момент происшествия должность пустовала – поправил начмед,

– Кто инструктировал в тот день солдат и был старшим на объекте, кого ты Махмудов назначал?

– Командира хозвзода, старшину контрактной службы Андрейко…

– Он женат, дети есть? Кто за ним стоит? – спросил зампотыл