Редкая отвага

Я уже собирался уйти, но одна навязчивая мысль, всё утро вертевшаяся в голове, остановила меня. Запустив руку в сумку, я вытащил оттуда папин револьвер и протянул мистеру Джеймсону рукоятью вперёд.

– Можете передать это мистеру Гриссому, когда в следующий раз его увидите, сэр?

– Это разве не папани твоего ствол?

– Его, сэр. Ну, был его. Так что я решил, что он мой по праву, но… Теперь, кажется, передумал. Папа сказал, что все наши припасы и всё наше добро отойдут мистеру Гриссому, если он меня приютит. Наверное, он и револьвер имел в виду.

Я встретился взглядом с мистером Джеймсоном, стараясь не думать о папиной смерти и о том, что мне тогда пришлось услышать и увидеть. Иногда эти звуки и образы сами вторгались в моё сознание, и тогда становилось тяжело удержать себя в руках.

Я этот кошмарный день никогда не забуду. Помню, как повозка дёрнулась и перевернулась, как скатилась с того холма, как придавила папу. Он умирал на моих глазах, а я сидел рядом и ничего не мог сделать, не мог позвать врача. У папы по щекам текли слёзы, и он всё шептал хрипло: «Прости, сынок. Прости». Мистер Гриссом тогда как раз возвращался в свою жалкую хижину и проходил мимо. Надо отдать ему должное, он и правда пытался нам помочь. Только ясно было, что тут уже ничем не поможешь. Папа, собрав последние силы, стал умолять мистера Гриссома обо мне позаботиться и пообещал ему за это всё наше хозяйство. Я покачал головой, чтобы отогнать призраков прошлого.

Мистер Джеймсон выглядел сердитым, но я знал, что сердится он не на меня.

– Нет, сынок. Есть кое-что, что мне хотелось бы передать мистеру Гриссому, но уж никак не револьвер твоего папы. Он твой, Джозеф. Был папин, а теперь твой, всё по справедливости. Да и не сказал бы я, что этот пёс о тебе заботился… скорее, использовал.

Он сощурился и понизил голос:

– Послушай, сынок. Ствол тебе ещё пригодится. Мистер Бишоп спешил и к тому же ехал верхом. Вполне возможно, придётся гнаться за ним через горы. А там и медведи живут, и гремучие змеи. А тебе сколько – вроде двенадцать?

– В феврале исполнится тринадцать, сэр. Я вам не ребёнок.

Мистер Джеймсон кивнул.

– Пожалуй. Но ещё и не мужчина, согласись, а люди у нас в стране всякие встречаются, и не все из них, скажем так, приветливые. – Он вложил мне в руки мой револьвер. – Бери и ни о чём не думай. Твой папа наверняка хотел бы, чтобы он был у тебя.

Эти слова меня зацепили. Я закусил губу и спрятал оружие обратно в сумку.

– А теперь слушай, – продолжил мистер Джеймсон, – ты там поосторожнее с этим парнем, Эзрой Бишопом. Неприятный он человек, и слава о нём идёт дурная. Будь начеку и ни цента ему не давай, пока он тебе не передаст уздечку твоей кобылки.

– Да, сэр. Хорошо.

– Погоди-ка секунду. – Мистер Джеймсон зашёл в свою хижину и вернулся с небольшим узелком из носового платка. – Тут две оладьи и кусок засоленной свинины. Поешь в дороге.

Я открыл было рот, чтобы возразить, но он махнул на меня рукой.

– И не думай перечить. Я тебя голодного не отпущу.

– Спасибо вам, сэр, я очень…

– Знаю-знаю. А теперь ступай. Путь-то неблизкий.

Не успел я отойти и на пару шагов, как он меня окликнул:

– Она тебя, к слову, бросать не хотела.

– Что, сэр?

– Кобылка твоя. Как её звать?

– Сара, – ответил я, останавливаясь.

– Ага. Так вот, она всю дорогу брыкалась, натягивала верёвку – пыталась вырваться и к тебе убежать. Никогда не видел, чтобы лошадь, которую продали, так сопротивлялась. Бесилась, как дьяволица.

Его последние слова повисли в воздухе, и я почувствовал, что за ними скрывается что-то ещё. Как будто он хотел о чём-то мне сказать, но не решался. Я стиснул кулаки.

– Он её хлестал? – Голос у меня был холодный и жёсткий, как сталь на морозе. – Он хлестал мою лошадь, мистер Джеймсон?

Мистер Джеймсон облизнул губы и сощурился, а потом кивнул.

– Да, сынок. Так сильно плетью её охаживал, заставляя идти вперёд, что, продлись это до самого Уэнатчи, я не удивился бы, если бы рука у него отнялась.

Ногти впились мне в ладони, точно когти бешеного пса. Ноздри раздулись от злости. Я прикусил язык, чтобы не сказать ничего такого, за что мне стало бы стыдно перед моей покойной мамой. Эзра Бишоп хлестал мою лошадь? Мою милую Сару?

Мрачнее тучи, я резко крутанулся и поспешил в Уэнатчи, радуясь, что оставил при себе револьвер.

Глава 3

Уэнатчи был самым крупным городом в округе, если, конечно, его можно было назвать городом. Единственная улица, Миллер-роуд, выглядела как обычная пыльная тропа, петляющая между кустами шалфея и валунами. Горожане жили за пределами Уэнатчи на своих фермах среди коричневых холмов и каменистых каньонов. В самом городе стояли только гостиница, пара домов, муниципалитет, куда приходили со всякими жалобами, и тому подобные здания. Я прошёл мимо всех этих деревянных построек и остановился у торгового поста Миллер-Фрир.

Выглядел он убого. Обветшалый низкий домишко с грязными окнами и провалившейся крышей. Я покачал головой и выругался себе под нос, но не из-за жалкого вида дома. Просто сразу понял, что опоздал.

Перед постом не было привязано ни одной лошади, и загон на заднем дворе пустовал. Я обошёл другие здания этого небольшого городка, но везде встречал ту же картину.

Эзра Бишоп уехал. Вместе с моей Сарой. Сердце кольнуло, как от укуса змеи, но шаг я не замедлил, а наоборот, ускорил. Сдаваться я не собирался. Чем сильнее буду отставать от Эзры, тем дольше придётся его нагонять.

Я решительно направился к двери в торговый пост, не заметив, что прямо на земле, прислонившись к бревенчатой стене, кто-то сидит. К тому же его скрывала тень от крыши. Я отпрыгнул от неожиданности, когда он подвинул ноги, подняв облачко пыли.

– Ох, извините, я чуть… – Слова застряли у меня в горле, когда я увидел его лицо.

Это был китаец. Причём мальчишка точно не старше меня. Может, даже чуть помладше. Он сонно моргнул, и я понял, что разбудил его. Он поспешно подтянул колени к груди и отвернулся. Как будто боялся, что я его ударю.

Само собой, я и раньше встречал китайцев. У нас в стране их было полно. Когда почти все железные дороги достроили, китайцы пошли работать на шахты и мыть золото. Правда, они всегда держались особняком, и вблизи мне их видеть ещё не приходилось.

– Всё в порядке, – заверил его я. – Просто не заметил тебя здесь.

Китаец головы не повернул. Он быстро моргал и отрывисто дышал, и я видел, как он нервно сглатывает слюну. Он казался ужасно испуганным. Я окинул взглядом окрестности. Его сородичей поблизости не было.

– Извини, – повторил я и прошёл мимо него в здание.

Внутри было мрачновато, потому что свет с трудом пробивался сквозь грязные окна. Мистер Миллер сидел на бочке за грубо сколоченным прилавком. Повсюду были навалены мешки, ящики и коробки с товарами.

– Доброе утро, сэр.

Мистер Миллер сплюнул в стоявшее у его ног ведро коричневую от табака слюну и посмотрел на меня.

– Доброе.

– У вас вчера или сегодня утром останавливался человек по имени Эзра Бишоп?

Мистер Миллер кивнул, жуя табак.

– А когда он уехал?

Мистер Миллер задумчиво сощурился, а потом пожал плечами.

– М-м… Вчера вроде. Где-то перед закатом. Он ненадолго заходил. Взял кофе и муку. Про лошадей поспрашивал. И всё.

– Зачем ему лошади?

Он снова пожал плечами и наклонился сплюнуть.

– Вы не знаете, куда он поехал? В какую сторону?

Мистер Миллер дёрнул головой, показывая куда-то на юг.

– Сказал чего-то про Уолла Уоллу. Вроде в сторону Рок-Айленда поскакал.

– Уолла Уоллу?

Сердце у меня оборвалось. Это же на другом конце штата! В паре сотен миль отсюда или вроде того. Руки вспотели, и в горле встал ком. Сару уводили всё дальше и дальше, я буквально это чувствовал. Облизав губы, я переступил с ноги на ногу на грубом дощатом полу и спросил:

– Как же он туда доберётся?

Мистер Миллер был не особо разговорчив, и ему явно уже надоело чесать языком. Он нахмурился и сердито на меня посмотрел.

– Чёрт возьми, парень, ну откуда мне знать? Наверное, через перевал Колокум и вниз через Робберс Руст. Меня это не касается, да и тебя тоже. Покупать чего будешь или так, поболтать пришёл?

– Нет, сэр. Спасибо за помощь. – Я уже подошёл к двери, когда вспомнил про мальчика у входа. – А кто это сидит рядом с постом, сэр?

Мистер Миллер поморщился.

– Ты про китаёзу? Он ещё там?

Он тряхнул головой и сплюнул.

Китаёза. Однажды я так сказал где-то год назад, когда мы с мамой встретили китайцев на дороге в Якиму. Это слово снова прозвучало у меня в голове, а за ним мамин голос: «Мне оно не нравится, Джозеф. Это плохое слово. Забудь его».

Я тогда очень растерялся. Все так говорили! Я и не знал, как ещё их называть.

«Это ж не ругательство, мам», – возразил я.

Она поджала губы. «Любое слово может стать ругательством, если вложить в него недобрый смысл. А это слово все произносят с пренебрежением, Джозеф, почти все. Оно пропитано ненавистью, и мне это не нравится. Они такие же люди, как и мы. Если не в глазах людей, то в глазах Господа».

Я всегда полагался на маму, когда надо было отличить хорошее от плохого. И больше не называл их «китаёзами».

– Он же совсем ребёнок, – ответил я мистеру Миллеру. – Где те, с кем он пришёл?

– В паре футов под землёй и камнями, – небрежно бросил он. – Три дня назад притащились еле живые. Двое взрослых с ним были совсем никакие. До заката померли. Не знаю уж от чего.

Я удивлённо на него взглянул.

– Так он совсем один? Без семьи, без родных?

– Угу. И сидит уже три дня, с места не двигается. Голодный, наверное, как волк.

Внутри у меня всё похолодело.

– Он что, не ел всё это время? Вы ему ничего не давали?

– Давал?! Я просто так еду не даю, парень. А уж тем более узкоглазым. Рано или поздно в город придёт какой-нибудь китаёза, вот пусть о нём и заботится.

– А если не придёт?

Мистер Миллер посмотрел на меня так, что стало ясно: терпение его лопнуло.

– Меня это не волнует, – медленно проговорил он, растягивая слова. – И тебе пора бы научиться не совать нос в чужие дела. Ты же хочешь догнать Эзру Бишопа? Помяни моё слово: не поздоровится тебе, коли ты его догонишь. Ну что, покупать будешь чего или как?

Меня буквально раздирало изнутри. В голове и на сердце бушевала буря. Этот мальчишка – там, совсем один. Моя милая Сара – под плетью негодяя. В душе, как тяжелые камни, ворочались страхи, сомнения, одиночество. И конечно, мысли о маме и папе. Как бы они поступили на моём месте?

Я сунул руку в сумку и выудил бумажку в десять долларов.

– Буду, сэр. Что у вас есть из готовой еды?

⁂

Я вышел на улицу. Сумка оттягивала плечо. На другом плече висела жестяная фляга с завинчивающейся крышкой. Я наполнил её водой, потому что идти было ещё далеко. Китаец всё так же сидел, прислонившись к стене. Он взглянул на меня испуганно, затаив дыхание. Я опустился на колени и протянул ему печенье.

Он посмотрел на печенье, потом на меня. Губы у него были белые и потрескавшиеся. Наверное, за эти три дня бедняга ничего не пил. Я почти не сомневался, что мистер Миллер и не подумал дать ему воды.

– Бери, не бойся, – сказал я, снял жестянку с плеча и потряс ею, чтобы он услышал плеск воды. Отвинтил крышку и поставил флягу рядом с мальчиком.

Он посмотрел на меня большими глазами, схватил её и стал жадно хлебать. Остановился перевести дыхание, вытер рот рукавом и робко потянулся за печеньем. С ним он расправился за три укуса и тут же запил водой. И снова посмотрел на меня, тяжело дыша. Я улыбнулся.

– Тебе лучше?

Он моргнул.

А потом поёрзал на месте и достал что-то из кармана штанов. Я прищурился. У него на ладони лежала фигурка из чёрного блестящего камня. Какая-то птица вроде цапли или журавля. Такая крошечная, что её можно было спрятать в кулаке.

Он протянул её мне и что-то пролепетал по-китайски. Я ни черта не понял, но по его голосу и глазам ясно было, что он пытается о чём-то меня спросить.

Я беспомощно пожал плечами.

Он повторил свой вопрос уже более настойчиво и поднёс птицу к самому моему носу.

– Извини, – сказал я, мотая головой. – Не понимаю, чего ты хочешь. Ты совсем не знаешь английский?

Он снова моргнул, сжал губы и сунул птичку обратно в карман. Я заметил, что у него на глаза навернулись слёзы.