Те, кто делает нас лучше

Тэсс была великолепной спортсменкой и, несмотря на травмированную ногу, буквально взлетала в воздух, ловя мячи и летающие диски. Она знала много английских слов и беспрекословно слушалась. Однако, за исключением тех случаев, когда мы играли в ее любимые спортивные игры (что, как оказалось, надо было делать примерно раз в час), Тэсс была настолько же осмотрительна с людьми, насколько Крис – открыт. Она не делала свои дела и не ела без специального разрешения. Она давала погладить себя, но явно чувствовала себя при этом не в своей тарелке. Она не лаяла неделями, будто боялась подать голос в доме. В первый раз, когда мы позвали ее к себе на кровать, она посмотрела на нас с изумлением и недоверием. Когда мы похлопали по одеялу, она послушно вскочила, но через секунду спрыгнула обратно, словно не могла поверить, что мы могли такое захотеть.

Тэсс, казалось, держала под замком свои чувства. Но мы знали, что можем изменить это. Пусть любовь не сумела победить рак, которым болел мой отец, но я была свидетельницей тому, как она спасла маленького больного поросенка: к годовалому возрасту Кристофер превратился в 110-килограммового крепыша и продолжал расти. Конечно же, наша любовь могла победить все то плохое, что преследовало нашу прекрасную Тэсс в прошлом.

Вслед за собакой, как в сказке, появились и дети. Но не обычным способом. Я никогда не хотела иметь детей, даже когда сама была ребенком. Поняв, что никогда не смогу родить щенков, я еще в детстве вычеркнула деторождение из списка своих желаний. Мне казалось, что Земля и так переполнена человеческими существами.

Большинство наших с Говардом друзей или не имели детей, или были старше нас, и их дети уже выросли. Я не жалела о том, что мы бездетны. К тридцати годам у меня была замечательная работа, муж, дом, кошка, собака, куры, попугаи и свинья, которая на втором году жизни весила больше 150 килограммов. С точки зрения чистой биомассы наша семья была намного больше, чем у наших ровесников.

Ко второй осени жизни Кристофера мы установили новый порядок. Теперь он был настолько большим и сильным, что водить его на поводке стало невозможно. Но я могла заманивать его ведром пищевых отходов, с которыми нам теперь помогала вся округа, на его просторный «свинячий участок» на заднем дворе. Позади нас бежала Тэсс, держа в зубах летающий диск фрисби. За ней следовали черные куры. На участке я вываливала из ведра объедки и привязывала длинный трос к специально сделанной сбруе Кристофера. Пока он ел, я разговаривала с ним и бросала Тэсс тарелку. И именно этим мы занимались октябрьским днем, когда Крис прервал трапезу, поднял голову, сморщил пятачок и хрюкнул. Я проследила за его взглядом и увидела двух маленьких светловолосых девочек, мчавшихся к нам, словно их тянуло магнитом.

– Это даже круче, чем лошадь. Это свинья! – кричала девочка лет десяти младшей сестре. Потом она обратилась ко мне: – Можно его погладить?

Я показала, как, поглаживая его по животу, можно заставить Криса плюхнуться на бок. Пока он хрюкал от свиного блаженства, маленькие ручки тянулись к мягкой шерстке у него за ушами, а я показывала четыре пальца на каждом из его копыт, его пробивающиеся клыки, его многочисленные соски. Девчушки были в восторге.

Кристофер, конечно же, радовался компании. Тэсс наслаждалась тем, что появилось еще две пары свободных рук, чтобы бросать фрисби. Пока куры клевали объедки, я узнала, что девочки скоро въедут в пустой дом по соседству. Переезд был вызван разводом родителей, и они совсем не радовались новому жилищу – до этих пор.

После переезда десятилетняя Кейт и семилетняя Джейн стали бывать у нас почти каждый день. Они часто приносили Кристоферу бутерброды и яблоки, которые, как я вскоре узнала, берегли для него с самого утра. («Я даже не знаю, зачем упаковываю и даю им с собой их школьные обеды, – призналась мне их мама Лила. – С таким же успехом я могла бы сразу отдавать их Кристоферу».) Периодически они заявляли, что мороженое слишком смерзлось в морозилке, чтобы его есть, и настаивали на том, чтобы скормить его Крису ложкой. Он поднимался на задние ноги, ставил передние на створки ворот и терпеливо ждал, открыв свой огромный, как пещера, рот. Вскоре Крис начал приветствовать девочек особенным нежным хрюканьем, с которым не обращался ни к кому больше.

Кроме того, Кейт и Джейн устраивали свинячье спа. Однажды весенним днем Кейт решила, что длинную шерсть на кончике хвоста Кристофера нужно расчесать. Потом, конечно, ее понадобилось заплести в косичку. Все это неизбежно вылилось в целый сеанс процедур для нашей свиньи.

Мы принесли из кухни в ведрах теплой мыльной воды и еще теплой воды для ополаскивания. Пустили в дело косметику для лошадей, придающую блеск копытам. Кряхтя от удовольствия, лежа в мыльной воде, Кристофер ясно давал понять, что обожает спа, – пока вода не остыла. Тут он завизжал так, будто его режут, и мы понеслись на кухню за горячей водой. Вновь оказавшись в теплой водичке, он сразу простил нас.

Вскоре к нам присоединились и другие дети. Некоторые стали постоянными посетителями. Одни соседи всегда привозили к нам своих внуков, когда те приезжали из Айовы. В этом штате нет недостатка в свиньях, но дети никогда не видели, чтобы кто-то из них наслаждался спа. Удивительно жизнерадостная девочка-подросток Келли приходила после сеансов химиотерапии. К тому времени Крис стал огромным и сильным и одним толчком рыльца мог опрокинуть поленницу, но с ней он всегда бывал очень нежен и осторожен. Два мальчика, у семьи которых был еще дом в Массачусетсе, по несколько дней хранили в холодильнике объедки, чтобы привезти их в Хэнкок и отдать Крису; однажды они принесли свежие шоколадные пончики и разделили их между детьми и свиньей. Впервые в жизни я узнала, как весело, оказывается, играть с детьми, и с нетерпением ждала их каждый день.

Когда мама Кейт и Джейн пошла учиться, чтобы освоить новую врачебную специальность терапевта, девочки стали приходить к нам сразу после школы и оставались, пока она не возвращалась домой. Говард ходил с Джейн на ее футбольные матчи. Я помогала Кейт делать уроки. Зимой Говард разводил огонь в печке в соседском доме, чтобы он прогрелся к приходу Лилы. Она приглашала нас на ужины. Мы брали девочек с собой в поездки. Однажды съездили на ферму, где родился Кристофер. Посетили заповедник, чтобы выпустить скунса, которого поймали в своем курятнике. Переночевали в палатке на съезде астрономов в Вермонте. Мы пекли печенье, читали книги, проводили вместе праздники.

Дамочки первыми поняли, что происходит. Если раньше они не нарушали границ наших владений, то теперь начали перепархивать через каменную стену, разделявшую два задних двора, и бродить по обоим, как будто были хозяйками и тут и там. Каким-то образом они сообразили: хотя мы не все были родственниками, благодаря Кристоферу Хогвуду два наших хозяйства стали единым целым.

Слава Кристофера росла пропорционально его размерам. Когда ему исполнилось пять лет, его вес превысил 300 килограммов, что было неудивительно, ведь теперь он получал еду отовсюду. Почтальонша приберегала для него овощную кожуру и клала в наш почтовый ящик желтую карточку, чтобы сообщить, что пора забирать ее. Владелец сырной лавки из соседнего городка доставлял ему прямо в стойло ведра с остатками еды: хлебные корки, прокисший суп, попки помидоров, – сопровождая кормление исполнением оперных арий. Соседи приносили яблоки, переросшие кабачки, сыворотку, оставшуюся после приготовления сыра. У Криса появились поклонники по всему земному шару. Я показывала фотографии нашей могучей свиньи, чтобы произвести впечатление на новых друзей, с которыми встречалась в экспедициях по изучению гепардов, снежных барсов и больших белых акул. Дома все так восхищались им, что на каждых выборах он набирал голоса, подаваемые за кандидатов, которых нет в списке.

Что же такое было в Кристофере Хогвуде, что привлекало к нему буквально всех? Позже Лила сформулировала это так: «Он был великим буддийским учителем. Он научил нас любить. Любить все, что дает нам жизнь. Даже если она подсовывает объедки».

И это правда. Крис любил свою еду. Любил теплую мыльную воду свинячьего спа, любил, когда маленькие детские ручки трепали его за ушами. Любил общество людей. Кем бы вы ни были – ребенком или взрослым, больным или здоровым, смелым или робким, протягивали ли вы арбузную корку, шоколадный пончик или пустую руку, чтобы почесать его за ухом, Кристофер приветствовал вас радостным хрюканьем. Неудивительно, что все обожали его.

Благодаря каждодневным урокам этого Будды на раздвоенных копытцах я не могла не научиться наслаждаться богатствами этого мира: теплом пригревающего солнца, радостью игры с детьми. Кроме того, его душа и тело были такими большими, что на их фоне мои печали казались меньше. После многих переездов Кристофер Хогвуд помог мне обрести дом. И после того, как мои родители отреклись от меня, Кристофер помог мне создать настоящую семью из множества не связанных родственными узами людей и животных самых разных видов – семью, которая держалась не на общих генах и крови, а на любви.

Глава 4

Кларабелль

Затаившись в джунглях, с мокрым от пота лицом, я ждала, что из норы на меня вот-вот выскочит дикий зверь.

Прошло всего несколько часов после того, как мы с фотографом Ником Бишопом приземлились на севере Южноамериканского континента, во Французской Гвиане. До этого нам пришлось долго лететь над огромными мозаиками мангровых болот и нескончаемыми лесами. Нам говорили, что, если прибыть сюда ночью, первое, что поражает, – как же здесь темно. В этой стране размером со штат Индиана живет всего 150 000 человек, и бо́льшую ее часть занимают девственные тропические леса. Но мы прилетели днем и сразу же вместе с Сэмом Маршаллом, биологом из Хайрама, штат Огайо, отправились в Трезор-Ресерв за добычей.

До этого я уже побывала в джунглях на трех континентах, проводя исследования для своих книг, и успела познакомиться со львами, тиграми и медведями. Но эта поездка отличалась от предыдущих. Как и раньше, объектами нашего интереса были главные хищники в экосистеме, к тому же одни из самых крупных представителей своего вида. Однако в этот раз мы «охотились» на пауков.

Сэм называл этот вид – самого большого тарантула на Земле, птицееда-голиафа – «королем джунглей». Самки достигают веса больше 100 граммов и имеют голову иногда размером с абрикос. А размах лап у них такой, что, если бы та паучиха, которую Сэм нашел в норе, выскочила, она вполне могла бы закрыть мне все лицо.

Думать об этом было тревожно. Хотя яд тарантула не смертелен для здорового взрослого человека, но больше чем сантиметровые черные клыки голиафа, безусловно, повредят кожу. И если паук решит впрыснуть свой яд, который парализует его добычу, то тошнота, потливость и боль гарантированы на весь день.

И все же, лежа на животе в грязи, в нескольких сантиметрах от входа в нору, которая может достигать шести метров в глубину, наш рыжеволосый хозяин умоляюще взывал к пауку:

– Выходи! Я хочу встретиться с тобой!

Подражая звукам, издаваемым насекомыми, потому что излюбленной добычей птицеедов являются вовсе не птицы, а жуки, Сэм шевелил веточкой, пока не почувствовал, что паук ухватил ее педипальпами – ногощупальцами, расположенными в передней части головы.

– Она очень сильная! – прокомментировал он.

В свете своего налобного фонаря он мог видеть, что паук – самка. Самки тарантулов крупнее самцов и у некоторых видов живут по 30 лет. Сэм снова пошевелил веточкой. Из норы донеслось шипение. Птицееды-голиафы издают этот угрожающий звук, потирая конечности. Именно это сделала наша паучиха. Прошла буквально секунда, и Сэм провозгласил:

– Она идет!

Огромный тарантул с топотом выскочил из норы, покачиваясь на своих восьми лапах, состоящих из семи сочленений каждая. Его голова была размером с небольшое киви, а брюшная часть – с мандарин. Это еще не взрослый паук, сказал нам Сэм, ему, вероятно, года два. И все же малолетка бесстрашно ринулась вперед, совершив бросок на 10–12 сантиметров, чтобы встретиться лицом к лицу с тремя чудовищами, которые вместе весили как минимум в 4000 раз больше, чем она.

Не обнаружив добычи, тарантул благоразумно вернулся к выходу из норы, но оставался начеку. Все его восемь глаз рудиментарные, но это ему не мешало, ведь пауки ощущают запах и вкус с помощью особых чувствительных волосков на лапках. Стоя у входа в нору на шелковой подстилке, которую она соткала из своей паутины, паучиха могла уловить вибрацию от шагов даже крохотного насекомого.

– Она знает, что мы тут, – сказал нам Сэм.

Но она не испугалась.

Это впечатляло не меньше, чем встреча с тигром. Хотя о тиграх я знала гораздо больше, чем о пауках. Я, конечно, повидала немало пауков, однако никогда ни с одним из них не встречалась раньше вот так, лицом к лицу. Вскоре это станет для меня обычным делом.

– Удар! Еще удар!

Мы с Ником сидели на корточках позади него, а Сэм комментировал все, что мог видеть благодаря своему фонарику, заглядывая в паучью нору. Птицеед атаковал его веточку.

– Отход назад… Удар! Она не собирается выходить и играть, – наконец разочарованно протянул Сэм. – Она в ярости и поднялась на дыбы.

При явной угрозе тарантулы встают на задние лапы, а передние держат, как каратисты, готовые к нападению. При этом они показывают свои длинные черные клыки; иногда из клыков сочится яд.

Укусов Сэм не боялся – он 20 лет изучал тарантулов, и за это время его еще ни разу не кусали, – но на всякий случай отвернул лицо от входа в нору.

– Она может начать кидаться волосками, – пояснил он.

Вместо того чтобы укусить, раздраженный птицеед-голиаф задними лапами стряхивает со спины особые острые волоски, которые, попадая в глаза, нос и рот «нападающему», вызывают боль и зуд, не проходящие несколько часов.

Этого Сэм совершенно не хотел, потому что, как и мы после второго дня наблюдений за норами птицеедов, уже достаточно мучился от укусов других беспозвоночных, в основном клещей. Хотя Сэм уверял нас, что эти джунгли «безобиднее, чем лес в Огайо», где у него была лаборатория по изучению пауков, мы все каждый вечер принимали «Бенадрил» и «Экседрин», чтобы унять зуд, боль в мышцах и избавиться от вздутий на месте укусов.

Наши исследования были захватывающими и изнурительными. «У меня все болит, – записала я в своем полевом дневнике на третий день нашего пребывания во Французской Гвиане. – Мы мокры от пота, грязны с ног до головы, и на нас так много клещей, что мы уже перестали искать их».

Норы птицеедов обычно находились на крутых (больше 45°) склонах, покрытых гигантскими скользкими влажными листьями и заваленных гниющими поваленными деревьями, которые прогибались под нашими ногами. И хотя там было только два растения с прокалывающими кожу шипами (одно пальма, а другое лиана), мы то и дело натыкались на них, а при жаре больше 30 °С и 90 %-ной влажности даже небольшая ранка может быстро инфицироваться. В бурой листве могло быть скрыто осиное гнездо (Сэма ужалили на второй день), а среди палой листвы и гнилых стволов прятались смертельно опасные ядовитые змеи.

Поэтому в конце дня особенно приятно было возвращаться в «Изумрудные джунгли» – центр изучения природы, где мы остановились. Им управляли голландский натуралист Йоп Монен и его жена Марейке. В центре были побеленные, крытые жестяной кровлей гостевые домики, а в них – вентиляторы, горячая вода и удобные кровати с москитными сетками. Обширная территория была засажена местными тропическими растениями, и между ними вились многочисленные тропки. Но лучше всего было то, что даже среди этого комфорта животные постоянно были рядом, и даже в наших комнатах. По наружным и внутренним стенам вверх и вниз, как капли дождя, скользили гекконы. В нашей душевой обитала жаба. А однажды утром, собираясь встать с постели, я увидела, как из моего ботинка выползла маленькая змейка, которая нашла там убежище на ночь.

Естественно, Сэму не терпелось обследовать каждый уголок наших жилищ в поисках тарантулов. И как-то днем он нашел одного в горшке с бромелией на выложенной плиткой веранде в непосредственной близости от своей комнаты.

– Смотрите-ка! Авикулярия! – крикнул Сэм.

– Можешь дать мне свою ручку? – попросил он меня, когда я подошла.

Ручка была нужна ему не для записей. Он просунул ее между заостренными, как у ананаса, листьями и осторожно подтолкнул тарантула размером с детский кулак, чтобы тот шагнул вперед – в его раскрытую ладонь.

– Сай, – обратился он ко мне, – хочешь подержать ее?

Страх перед пауками отнюдь не врожденный – это подтверждено многими психологическими экспериментами, – однако люди очень легко поддаются арахнофобии. Научить молодого человека или животное бояться чего угодно, хоть безобидного цветка, элементарно. Но в экспериментах люди (и обезьяны) гораздо быстрее приучаются бояться пауков или змей, а не растений, например. Я, как и большинство американцев, выросла на многочисленных историях о страшных и опасных пауках. Несколько раз в юности и уже будучи совсем взрослой, я просыпалась по утрам с горячей покрасневшей припухлостью на теле, и врачи диагностировали это как укус паука (что, если верить Сэму, как правило, неверно), отчего у меня создалось впечатление, будто пауки кусаются просто так, ни с того ни с сего, да еще прячутся буквально повсюду, даже в постели. В детстве мама пугала меня рассказами о черных вдовах – пауках, которые в 15 раз ядовитее, чем гремучая змея. В Австралии я научилась быть осторожной с красноспинными пауками, родственниками черных вдов, которые, однако, кусают людей гораздо чаще, потому что любят селиться в темных местах, скажем в уборных. Все это пронеслось в моем мозгу, пока Сэм предлагал мне взять в руки живого дикого тарантула.

Я опустила глаза и увидела, что, еще прежде чем ответить, уже протянула ему раскрытую ладонь.

Сэм снова подтолкнул паучиху ручкой в брюшко, и она вытянула сначала одну черную волосатую ножку, потом другую, потом еще одну за другой и, наконец, оказалась в моей руке. Ее изогнутые коготки, как у японских жуков, которых я любила держать в детстве, слегка покалывали мне кожу. Она постояла немного, пока я любовалась ею. Это была красавица-брюнетка, которая выглядела так, словно только что сделала модный педикюр: кончики ее лапок были ярко-розовыми. Этот вид так и называют: розоволапый тарантул. Они очень мирные и редко кусаются. Даже их волоски обычно не имеют раздражающего воздействия.

Она тронулась дальше. Сначала медленно, ступая передними лапками, пересекла мою правую ладонь и перешла на подставленную левую, точно так же как моя первая черепаха, Мисс Желтые Глазки, делала, когда я была ребенком. Кстати, этот тарантул и весил примерно столько же, сколько моя черепаха.

А потом произошло нечто удивительное. Держа ее в руке, я буквально почувствовала связь с этим существом. Я больше не видела в ней большого паука; теперь я видела в ней маленькое животное. Конечно, она была и тем и другим. К «животным» относятся не только млекопитающие, но и птицы, и рептилии, и амфибии, и насекомые, рыбы и пауки и многие другие. Но, возможно, потому, что тарантул был пушистым, как бурундук, и достаточно крупным, чтобы его можно было взять на руки, теперь я видела его и всех других пауков в новом свете. Эта паучиха стала в моих глазах личностью, и теперь, держа ее на ладони, я была в ответе за нее. Волна нежности захлестнула меня, пока я смотрела, как она шагает, мягко, медленно и осторожно, по моей коже.

Но тут она начала ускоряться. Что она делает?

– Они разбегаются, а потом взмывают вверх, – пояснил Сэм.

Когда такое происходит в его лаборатории, он советует студентам отойти подальше, если те не хотят, чтобы летящий тарантул приземлился прямо на них. Розоволапые плетут свои шелковые домики и на карнизах зданий, и в кустах, и на растениях на ананасовых плантациях, но они знают, что их родина – деревья, и если чувствуют угрозу, то устремляются наверх.

Теперь я занервничала, да так, что меня начала бить дрожь. Но беспокоило не то, что мне на лицо может прыгнуть тарантул. Мне стало нехорошо, потому что я испугалась, что это прекрасное, хрупкое живое существо приземлится на выложенную плиткой веранду, а это опасно для него. У всех пауков скелет – внешний, и при падении эта оболочка может разбиться. Красивое дикое существо могло лишиться жизни. И это была бы моя вина.

– Мне кажется, лучше положить ее обратно, – сказала я Сэму и передала паучиху ему, а он выпустил ее на бромелию, где она вернулась в свой шелковый домик.

В тот вечер, когда мы пришли после поиска и переписи паучьих нор, она все еще была там.

– Кажется, у нас появился домашний тарантул, – объявил Сэм. Он назвал ее Кларабелль.

Такой красивой и элегантной леди это имя вполне подходило. Сэм объяснил нам, что тарантулы – «аккуратные маленькие домохозяйки», которые выстилают свои домики, будь то на деревьях или в земле, свежим сухим шелком.

– Они как настоящая Марта Стюарт![3] – сказал Сэм.

Хотя пауков принято считать грязными, противными «паразитами», тарантулы чистоплотны, как кошки: они тщательно счищают с себя любую грязь, педантично расчесывая волоски на ногах и используя в качестве гребешка свои клыки.

Мы все больше привязывались к Кларабелль. Утром и вечером мы проверяли, все ли с ней в порядке. Тарантулы хорошо вооружены на случай столкновения с врагами, но трагические случайности не исключены. Иногда ловкое млекопитающее – какая-нибудь особенно стойкая обезьяна или исключительно упрямая носуха – выдерживает поток раздражающих волосков и все-таки вытаскивает тарантула из норы и съедает. То же проделывают и некоторые птицы. Самки ос рода Pepsis, летающие насекомые размером с колибри, жалят тарантулов до паралича, а затем откладывают яйца в их плоть, чтобы личинки, когда вылупятся, могли полакомиться живым пауком. Днем я иногда беспокоилась о Кларабелль и всегда испытывала облегчение, когда мы возвращались и находили ее целой и невредимой в горшке с бромелией.

Я гадала: узнает ли она нас?

– Пауки такие же личности, как и все остальные, – уверял нас Сэм.

У него с 13 лет дома жили тарантулы, а в его лаборатории в Огайо их было около 500. За годы общения с ними Сэм узнал, что в пределах одного вида некоторые особи бывают спокойными, некоторые – нервозными. Иные со временем меняли свое поведение и, казалось, успокаивались в его присутствии. Позже мы с Ником посетили его лабораторию. Один из студентов рассказал нам, что, когда в лаборатории появляется Сэм, происходит нечто необыкновенное: хотя многие из его тарантулов от природы слепы, стоит Сэму – и только Сэму – войти, все 500 тарантулов, сидящие в террариумах, неизменно поворачиваются в его сторону.

Шли дни, и Кларабелль все спокойнее реагировала на то, что мы брали ее на руки. Конечно, так могло быть потому, что мы сами все больше привыкали к ней. Возможно, она невольно учила нас быть спокойнее и держать ее свободнее и увереннее. Нам, всем троим, нравилось так близко общаться с этим маленьким диким животным. Благодаря ей мы чувствовали себя в «Изумрудных джунглях» почти как дома.

Однажды Ник подбросил ей зеленого кузнечика и сфотографировал, как она ест. Большинство пауков, впрыснув добыче парализующий яд, перекачивают жидкость из желудка в жертву, чтобы разжижить пищу, а затем высасывают ее досуха и отбрасывают в сторону оболочку. Тарантулы поступают иначе. Кларабелль измельчала еду с помощью зубов, растущих за ее клыками. И хотя мне было жаль кузнечика – родственника всем нам знакомого сверчка, я была рада, что мы смогли что-то сделать для Кларабелль. Потому что и ей предстояло сделать для нас кое-что важное: она должна была стать послом пауков в мире людей.

Утром нашего последнего дня во Французской Гвиане Сэм усадил Кларабелль в пластиковую коробочку, чтобы взять ее с собой в нашу последнюю поездку в Трезор-Ресерв, а потом выпустить обратно в горшок с бромелией, где ее нашли. Но сначала она должна была встретиться с людьми – как и она, маленькими, но очень важными персонами.

Они ждали нас у начала тропы, ведущей в джунгли: девять ребятишек из местной школы в возрасте от шести до десяти лет пришли из соседней деревни Рура. Йоп представил им Сэма на французском:

– On voit aujourd'hui Dr. Marshall…

Но Сэму не терпелось показать им настоящего почетного гостя. Он достал из рюкзака пластиковый контейнер и осторожно снял с него крышку. Одна волосатая нога показалась над краем контейнера, затем другая и еще одна, и так Кларабелль наконец спокойно взошла на ладонь Сэма.

– Qui veux la toucher? – спросил он детей.

(Кто хочет потрогать ее?)

Мгновение все молчали. Одна маленькая девочка еще раньше призналась, что боится пауков. Но потом десятилетний парнишка в бейсболке поднял руку. Сэм показал ему, как надо держать ладонь, чтобы Кларабелль ступила на нее. Она двигалась так грациозно и неторопливо, что вскоре к ней тянулись уже девять маленьких ладошек – даже той девочки, которая говорила, что боится.