С юбки капала вода - вот ведь! Девица отжала подол, пригладила влажными, грязными руками волосы.

"Как вас звать-величать?"

"Ибрагим", - тихо, одними губами, шепнул Мамай.

"Ага", - слегка подумав, сказала девица и с тряпкою в руке вышла из комнаты.

Вернулась она вскоре, через пару минут. Все та же на ней мокрая юбка, кофточка серая с глубоким вырезом, и вся она показалась Мамаю какой-то... заплесневелой, что ли, точно и саму ее, вместе с одеждой, клали замачивать в ванну, довели до гнилого запаху, да так и пустили ходить, пусть сохнет на ходу.

"А я к вам опять! Познакомиться! - Вылупила пьяные глаза, оскалилась. Стала раскорякой, левую руку закинула на поясницу, а правой, растопыря пальцы, помахала для важности и торжественно пожала Мамаю руку. - Разрешите представиться: Маяковский. - Захихикала, икнула и поправилась: - То есть, Ая Маевна Барвинок. Можете Айкой звать. Хотя... - Она снова икнула. Хотя, как мне объяснил один мент, "айками" на воровском языке называют иконы... А вас - Василием, да?"

Мамай промолчал. Интересно, куда я попал? - думал он. За кого она меня принимает? Мамай поднял руку, чтоб утереть пот со лба (было довольно душно), и вытаращил глаза - это была не его рука! Потрясающе. И татуировка: "Вася". Вот это да.

"Понятно. Котик говорил, что вы... - Айка плюхнулась задом на стул, едва не промахнувшись. Руки в стороны ладошками кверху, к покрошившейся, будто расстрелянной мелкой дробью, известке потолка, нос кверху, и вся она как бы изобразила собой протяжное: "О-о-о!" - СПОРТСМЭН?" - "Н" она произнесла слегка раздельно.

Мамай задумался. Запах какой-то тухлый. Или не заметил он сразу? Паркет, что твой асфальт, серый, ни разу лаком не крытый, обои в потеках жирных. Белье в постели... несвежее, в старых пятнах, одеяла насквозь застиранные... Шифонер, стол с зеркальцем, кресло в подпалинах сигаретных, под потолком - подвеска с тремя патронами, из одной торчит лампа. Фото Высоцкого на стене, мутное, засиженное.

В левой руке Айкиной оказались маленький дорожный чемоданчик-дипломат и пакет хозяйственный с Боярским. Айка открыла дипломат. Полотенце, кимоно какое-то, джинсовка, белье. Ну, и по мелочи всякое. Рассовала все по полкам шифонера, кимоно - на плечики.

Из пакета достала еще: книги две ("Мужчина и женщина" Зигфрида Шнабля, "Фаворит" Пикуля), журнал "Советская милиция", три бутылки пива "Мартовского", студень в бумаге, хлеб, паспорт гражданина и разные не менее интересные вещи. Разложила все это на столе и задумчиво посмотрелась в зеркальце.

"Ку-ку!"

Мамай обернулся и увидел, что из дверного проема хихикает рожа такая глазыньки раскосые, скулы-мячики, а во лбу, точно звезда, горит огромный расцарапанный прыщ.

"А вот и Котик пришел, - сказала Айка. - Котик Батькович Барвинок".

"Женушка! Аечка!"

"Котик! Муженек!"

"Приехала?"

"Приехала!" - Айка разулыбалась, подбочась грязным кулачком. - А че эт ты такой за развеселый? Али мне рад?"

"Гарнитур!" - Вошел Котик, ноги пружинят, чуть не в пляс. Пальцами к потолку щелкает - эгей, мол, давай музон! Врубай, чего там!

"Что - гарнитур?" - не поняла Айка.

Но Котик уже тащил ее в коридор, и Айка успела лишь на ходу бросить Мамаю халат: "Накинь, Ваничка! Вставать пора".

Вскоре в коридоре забубнили голоса, затем дверь распахнулась, и Котик с каким-то мужиком внесли на полусогнутых массивный платяной шкаф. "С-сюда..." - простонал Котик. Мячики от натуги ходили, как бы силясь выпрыгнуть из лица. Хлопали незапертые дверцы. Шкаф мычал и терся об стену... Ать-два!.. Поставили, отдышались.

"Ваничка! Ты что, вставать и не думаешь?" - удивилась Айка.

"Не Ваня, а Вася", - поправил Котик.

"А какая разница?" - улыбнулась Мамаю Айка.

Что верно, то верно, подумал Мамай.

"Я пробовал... Голова закружилась..." - нехотя ответил он.

"Уй, и чего это с тобой такое?.. - Айка призадумалась. Чтой-то, вроде, и хмель у ней в глазах прошел, и держалась теперь... вполне. - Вот Котик с грузчиком сейчас пошли... Там еще занести надо. Сюда... - Она окинула взглядом комнату. - Сюда ставить некуда уже. Кровать там двуспальная, ее в коридор пока... Пока ее, да, разбирать пока не будем. Ну, зеркало зеркало опять же к бабке на кухню... Хотя она снова ругаться будет... Да. Видишь ли, квартира у нас трехкомнатная, ну, ты знаешь, жильцы у нас - две семьи живут. Кухню с коридором мы бабке уступили, пускай она себе там супчики да кашки стряпает. А нам она и не нужна, кухня-то, мы - вот так вот, все на бегу привыкли, тут и спим, и едим. Хлебца с маслом, пепси-колу шамаем, ну, пива, там, или че покрепче любим, колбаски, или вот - студень сегодня купила... Ты накинь, халатик-то, садись, покушаем, вот Котик сейчас придет..."

Сидели, пили чай. С водкою пришел Котик.

"Во. Молотов коктейль. Давка - ужас! Алкота хавальники раззявила, чуть не в драку. Ужас!"

"Почему - коктейль?" - не поняла Айка.

"А-а... Тут мы с одним корешком пили. Он и рассказал. Так на Западе бутылки с зажигательной смесью называют, ну, противотанковые то, - "Молотов коктейль", по фамилии нашего наркомана... Мы теперь с ребятами так водку называем... Давай, мать, банкуй!.. Ну... Давай, мать... Ну, чтоб кровь звенела!.. Ух-х..."

Выпили, закусили.

"Да, научат тебя твои алквиады... Ты лучше скажи, куда мы Ивана сегодня положим? А то ты без меня тут комнату сдал... Ну, сам-то ты - ладно, мог и у Захарова ночевать, а теперь как?"

Котик опрокинул в рот вторую стопку, похрустел огурцом.

"Значит, так... У бабки Иванны раскладушку забираем, все равно она наша была, а у ней, это самое, матрац есть. Вот так. Ты ведь завтра уезжаешь, Вась? Как чемпионат-то прошел?"

"Да так... - Мамай поднялся. - Мне бы в дабл..."

"В конце коридора, - сказала Айка. - Последняя дверь, с Рабой любви. Если забыли".

В туалете Мамай увидел в зеркале свое новое лицо. М-да. Как там в Библии - "повстречались они и не узнали друг друга"? Спортсмэн называется.

В коридоре подпирала стену пьяная сохлая старуха с седыми, свалявшимися, как собачья подстилка, волосами. "Здорово, бабка Вонюшка!" объявил басом некий мужичина, проходя в одну из комнат. Старуха смутно воняла что-то свое. "Комнаты сдают... Без прописки всякие ходят..." донесся до Мамая ее неприятный голос, сдобренный богатыми процентами великого и могучего русского устного...

Айка и Котик по-прежнему сидели за столом. Котик, с сожалением косясь на опустевшую бутылку водки, откупорил пиво. "Противотанковое... Эх, врежу лакмуса стакан и отдам себя богам. Руки, ноги, голова - вот он, весь я, на пороге в небеса, где Бог да пенсия... Эх, где ж моя гитара семиструйная?.. Хе-хе, слышь, Айка, я сказал - "семиструйная", хе-хе... Ля-ля... ля-лям..." Засыпая, Мамай смотрел на Айку, вскидывавшую в танце руки, затем его взгляд упал на лампу, и полетели на Мамая медово желтые кольца света...

Проснулся он оттого, что кто-то резко толкнул его раскладушку. По-прежнему горела лампа, за окнами было темно. По всей комнате были разбросаны одежда, посуда, катались пустые бутылки... На полу, сцепившись, с визгом и руганью боролись Айка и Котик.

"А я говорю: не твое это дело! Не твое!" - с надрывом приговаривала Айка, норовя вцепиться Котику в волосы.

Котик сопел, пытаясь отпихнуть от себя супругу.

"А я говорю: мы завтра же пойдем к нему!" - Тут бравая Айка в дыму сражения неосторожно зацепила рукой Котиков прыщ, и Барвинок разразился потоком неопределенных, обтекаемых ругательств.

Потасовка завершилась довольно неожиданно. Уже Айка села на Котика верхом, уже Котик пошел было на хитрые фени, говоря, что, мол, за абордаж хватать - это не по правилам, а Айка в ответ грозилась, что вот сейчас-то, мол, абордаж ему и выдернет... Как вдруг из коридора послышался небольшой взвизг и старушечьи причитания. Дверь распахнулась, и в комнату ворвалась баба Вонюшка, со сморщенным всмятку, точно она хлебнула уксусу, лицом, и с ходу ухватилась за Айкины волосы. Маленькое личико Айки расплылось, словно со смеху, - как-то по вертикали расплылось, - а затем она завизжала негромко и осторожно, будто у нее внезапно кончился голос, а старуха молотила ее кулачками, и потом уже, когда опомнившийся Котик схватил бабку в охапку и выволок за дверь, Айка присела на пол, легко, будто шерсти клок гнилой, выдрала пук волос с горя из своей головы и затряслась в конвульсивных, безобразных рыданиях...

УЛЫБКА НА СКЛОНЕ

Прошло несколько месяцев со дня Ланиного концерта и ее последующего отъезда. За это время слухи об ее успехе успели уже приобрести некоторые очертания легенды, и, как это бывает подчас с людьми, побывавшими в армии, развитие их пошло уже не ввысь, а куда-то вширь и поперек себя - то бишь, ничего светлого и достойного к ним не пристало, а даже вовсе напротив того: имя Ланы смаковалось с таким двусмысленным подтекстом, что можно было подумать, будто речь идет о заурядной шлюхе из "Сайгона", только и сделавшей примечательного, что выскочившей на сцену Дворца молодежи и показавшей голую задницу толпе пьяных идиотов. Находились люди, решительно утверждавшие, что она - шиза, и лечится в Москве у врача Шварца. Промелькнуло также и мнение, что она-де сидела с известной Ивочкой, которая, мол, ее всему и научила. Прошел еще слух, будто ее убили на БАМе, куда она отправилась зачем-то с шайкой гопников. Ходило и много других мелких и глупых сплетней, о которых не стоит упоминать, и наконец, совсем недавно один знакомый Вощика сообщил ему, что Лану видели в Москве на каком-то концерте в компании с Пугачевой и Троицким. Но все это были враки. Мамай с Ланою энд Хачик энд Труба путешествовали.

В начале июня месяца в год 1966-й Семка Горюнов вышел из заключения. Неделю гудел он у одной любезной вдовушки, заготовившей по сему случаю несколько фляг браги, а затем, в какой-то очень прекрасный день, сел Семка в лодку и поплыл по реке сибирской Колыме.

Эх! Погреб сперва Семка для понту - махала ему с бережка вдовушка, а затем бросил весла, закутался в тулуп, сел на дно, и понесло его по течению тихо. Небо-то какое! Пташечки посвистывают, щелкают - точно ножницами кто-то ветер режет. Ветки у воды шелестят, бодаются. Воздух - как стакан спирту с облепихой... Хорошо!

Так и ехал Семка - то греб помаленьку, а то сидел просто так или спал... Белые ночи в той местности все лето стоят, комаров в пору ту - ни одного. Думал о том, что делать дальше, на волну мелкую глядел...

А посадили его, как считал сам Семка, за пустяк. На собрании колхозном спросил однажды сдуру он у начальника приезжего, что вот, мол, Сталин на всех фотографиях в одной и той же одежде сидит - как же это он не вшивеет? Важный это был вопрос для Семки, даже смены белья не имевшего, и влепили ему за вопрос этот важный срок и отправили его по этапу на самый север Советской страны, в Заполярье, и полетели дни его отныне, как облака - то тяжкие, густые, а то и вовсе - пыль белая...

На третий день, к вечеру, ему послышался тихий звон. Звенело еле слышно и как-то сразу отовсюду, словно ветер шевелил золотою сетью, и в этой солнечной сети бились тысячи невидимых мотыльков.

Прямо над водою, в люльке, сотканной из солнечных лучей, птицы белые несли дитя...

И много ден минуло с той поры.

И ныне над рекою той пасутся огнедышащие тракторы и тяжко шевелится цепь косцов. Бегает вдоль цепи, тряся волосатым животом, бригадир Проша в голубых панталонах и лупит сачком по толстым бабьим задницам. И есть над нею - голое небо, даже без вариантов.

А по ночам Луна висит, как крышка от кастрюли.

Свидетель Ланиного детства - Вася Стиль.

"Стиль Вася - парень ничего себе, здоровый, и на морду ничего. А ходит - щас вам покажу. Как баба. Ручки слегка эдак, и бедрами вот так вот чик-чик-чик. Тут, в деревне, авария была. Вертолет на полигон рухнул - на сортир, то бишь. Метров так на десять только взлетел и кэ-э-э-к!.. А в полигоне бабка сидела. Только вышла, ну, хоть успела, до крыльца своего только дошла, и тут же - это самое. Он на бок как-то упал, вертолет. Ну, все вокруг перепугались, сбежались, думают: ай-яй-яй! Ждут, смотрят. Наконец, открылась вертолетовская дверь, и оттуда - походочкой своей чик-чик-чик - Вася Стиль. Ха-ха-ха". Это Хачику на днях про Васю кто-то рассказал.

"Что делаем? Путешествуем", - говорит Лана Васе.

"И много местов-то обошли?"

"В Клоповке были..."

"...в Храпченке и Свищенке, - влезает Труба, - в Тикиче Гнилом, Горыне, Канином Носу, Маточкином Шаре, в Мухрах, Нижнем Пойле, в Новой Водолаге и в Новой Ляле".

"Ой-е-ей! - удивляется пьяный Вася. - И чего ж вы там видали?"

"Видели мы там настоящего половозрелого мужчину. Говорил он об античности и про то, как Понтий Пилат ему в задницу штык-нож воткнул..."

Вася уходит, обиженно махнув рукой.

Лана разливает кофе. Сидят тут еще: пара певчих девушек, какой-то волосатый-бородатый друг Мамая, с портретом Высоцкого на майке, по прозвищу Машка, некто совершенной лысый, невесть откуда взявшийся кавказский телохранитель Хачика, плюс хозяева - поэт такой местный Буремир (можно просто - Буря) с супругой, "рыжей лисой" Лизой; Буремир запрещает ей курить и то и дело проверяет: "А ну, дыхни!" - и Лиза раззевает на него пасть, а Буря расплывается в улыбке и говорит: "Сгоревшим телевизором пахнет!"

Кодла вольно рассосалась по комнате: сидят, лежат на чем попало, ходят, тушат сигареты в пустой аквариум... Лысый телохранитель умудрился даже уснуть на диване, завернувшись с головой в одеяло. Волосатый-бородатый мечет в бревенчатую стену длинные столовые ножи, приглушенно ликует в магнитофоне Russian Underground Group Bratja Jemchugnie имени завода имени Стеньки Разина...

А повод такой: у Буремира... вернее, сыну Буремирову исполняется десять лет. А также новость вот какая: Мамай и Лана объявили о своей помолвке. Покамест ждут юбиляра: вот-вот его приведет Лизина сестра. Байки, анекдоты... Хачик томится, то и дело косит огненным глазом в сторону батареи противотанковых.

"Позвонить им, что ли? - Буря подходит к телефону. - Чего это сигналу нету? Глухо. Полный уздец". "Так я ж отключила его, - Лиза из кухни говорит. - В прихожей папку в мамку воткни".

Стучат часы. Звонок в дверь. Общее оживление. Ан нет - соседка просит чего-то там. Отвертку, что ли. Чего-то у нее с телевизором там случилось. "Кикибадзе поет". Ладно.

Не дозвонился Буря. В карты играют они - он, Хачик и Труба, пристроившись в углу. Доносятся оттуда специальные слова - "вист", "гора", "пуля", "шесть первых" etc. - и слышится шлепанье карт, точно об скатерть кто-то языком хлещет. Волосатый-бородатый снова мечет в стену ножи рисунок какой выводит, что ли. Макаревич в магнитофоне храпит и свищет, и идет по жизни, смеясь.

Звонок в дверь. Ну, вот и они. Пришли.

Хачик трясет свою охрану. Наконец, из-под одеяла, с того конца, где по идее должны были бы находиться ноги, высовывается вытаращенная лысая башка.

Асса!

Сказка о пыльной Луне

Жил-был поэт. Звали его Гум.

Был он некогда как все люди. Как гоголевская губернаторская дочка смеялся, где смешно покажется, скучал, где скучно.

Что читал? "Мурзилку" читал. Ну, и сказки всякие.

А стихов вообще не любил читать. Правда, было что-то такое в детсаду про маму с гвоздиками и сиренями, еще: "Уронили мишку на пол", "Мойдодыма" знал...

Жил.

И было ему жить совсем не в лом.

Лет в 17 поступил наш Гум учиться в большой, престижный университет. Надо сказать, что к тому времени он уже пробовал что-то писать. Рассказы писал - про смерть таракана, про студентку, которая покакала и не знала, куда какашку девать - в коридор боялась выйти. Девочкам рассказы нравились, а больше никому не нравились.

На филфаке был в ту пору стенд такой, куда стихи своих, факультетских, вывешивали. Отдал им Гум два стишка - "Франсуа Вийон" и про то, как с парашютом прыгал. Сказали ничего, повесили. Стали друзья в шутку звать его "настенным поэтом". Затем, с тем же парашютом, проник наш Гум в молодежную газетку какую-то. И пошло.

И поехало.

И стал он знаком с разными поэтами и поэтессами. Разные это были люди, но и было в них во всех что-то общее такое. Казалось в них во всех что-то серое такое, точно кормили их пылью и песком морду чистили. А любили они больше всего в гости друг к другу ходить, пить вино, читать стихи и делить Луну - кто ее лучше всех воспоет, то есть.

Долго ли, коротко ли, и вот однажды, после очередной попойки, свалился наш Гум с кроватки своей. Да подло так свалился - башку расшиб. И оказался на Луне.

И видит Гум - люди по Луне ходят. Бритые, в пижамах, и то и дело обо что-нибудь головой стукаются: "Туп-туп!" А у кого шишка побольше вскочит тот и главный. И говорят, значит, Гуму они: "Парень ты свой, сразу видать. Ушлый парень. Вон какой шишкарь уже набить успел. Ну, давай, брат, трудись! Труд создал человека!"

Хотел было Гум сказать им, что труд и погубит его, но смолчал согласился, значит.

Вот и сказке конец.

Стол был сервирован на славу. Покуда хихикающий Машка читал свою сказочку, Лиза подала даже нарезанного в стружечку мороженого осетра с солью, перцем и горчицей. Эх!..

"Я танкист", - заявил на вопрос о своей профессии Машка.

"Нет, - сказал Труба, - ты копьеметатель".

"Я танкист и хоккеист".

"Нет, серьезно, - заинтересовалась Лана, - ты в каком жанре?"

"Он пан Подвысоцкий", - сострил Буря.

Машка захохотал.

"Я во всех жанрах! - заявил он, снисходительно похлопав Бурю по плечу. - И вообще жанров нет. Это все враги придумали, критики".

"А критика - это тоже жанр".

"Не-е! - погрозил пальцем Машка, хихикая. - Критика - это не жанр. Критика - это..." Он начал было произносить разные яркие слова ненависти в адрес критиков, но его перебили певчие девушки, желавшие спеть "Мне звезда упала на ладошку..."