Охотники

Собачку привязали дереву. Она ничего не понимает, но на всякий случай, слегка поскуливая, сидит и спокойно, не рыпается, никуда не рвется и лишь печально смотрит в глаза то Саньке, то Женьке.

Стрелять первым Женька предложи Саньке.

Тот взял его берданку. Тяжелой что-то она ему показалась. Не поднимается никак. Посмотрел Санька еще раз на курок, потом прицелился и как только увидел на мушке прицела Джека, виляющего хвостом, берданку опустил, посмотрел в сторону:

–Нет, Женька, не буду я сегодня охотником. Расхотелось что-то.

–Эх, ты, тюфяк. Кляча интеллигентная, дай-ка мне, – хорохорился Женька.

Грянул выстрел.

Не выдержал Женька взгляда Джека, промазал, тряслись руки. Завыл истошно Джек, как человек завыл. Испугался Женька, руки затряслись. А снег вокруг Джека расплывался медленным кровавым закатом.

Сломал Женька свое одноствольное ружье, да не достается никак патрон, застрял, горячий еще, руки обжигает, еле вытащил, бросил скорее в сторону, а где заряженные патроны от страха да от нечеловеческого взвизгивания раненой собачки забыл он, в каком кармане они лежат: в один сунулся, в другой – нет патронов.

Наконец достал из заднего кармана один рассыпав по снегу другие, да опять вставить никак не может. Руки трясутся. И Джек визжит, то сильнее, то слабее и, уже не глядя на своего убийцу, просто стонет, ничего не прося, ничего: ни пощады, ни милости, просто стонет и стонет, и лапками дрыгает, будто понял, убегать, убегать надо.

До поздно понял.

Запихал кое – как Женька патрон, да не с первого раза вошел он в створ его старой берданки. И, сжав зубы, словно поняв наконец весь ужас произошедшего, закрыв глаза, подошел к жалобно скулящему дергающемуся Джеку и, направив ствол прямо в голову, зажмурив глаза, будто стреляют в него, а не он, нажал на курок.

Прогремел еще один выстрел. Наступила режущая уши тишина. Парни, не глядя на лежащего у сосны привязанного к ней Джека, не собрав разбросанные от страха патроны, не глядя друг на друга, молча пошли домой.

Старались идти по той же тропинке, по глубокому снегу, но ступать след в след уже не получалось, и когда падали в снег, оступившись, уже не смеялись, уже на прыгал на них дворовый любимый всеми пес Джек.

Не было уже Джека.

Женька не спал всю ночь. То его прошибал пот, и ему было жарко, он скидывал одеяло на пол, прямо на половик, то тут же замерзал и начинал кутаться, накидав сверху на себя и мамину шубу, и свою фуфайку.

Всю ночь за ним гонялся страшный и пьяный дядя Коля с почему-то с диковинной невиданной трехствольной берданкой, и стрелял, и стрелял, и стрелял в него. Бесконечно стрелял. И не знал Женька, куда спрятаться от этих свинцовых медленно-медленно летящих в него пуль. Не спрятаться. Не скрыться. Не уйти. Он прямо чувствовал, как неотвратимо они приближаются к его спине, к испуганным ребрам и начинают холодно и жестка давить, давить, давить.

А бежать уже некуда. Все. Вот она стена. Нет. Вот она дверь с висячим замком в комнату дяди Коли. Конец ему, Женьке, конец.

Ужас, что снилось.

–Женя, вставай, – на работу пора, трясла его Нелли Ивановна. – Вставай. Я побежала. Картошка на сковороде. Вставай. Не опаздывай.

Пропажу Джека заметили на третий день. Он парень свободный, и раньше, бывало, отлучался, пропадал на денек другой, но, когда мальчики из соседнего дома рассказали о собачке, занесенной снегом у старой сосны за рекой, ватага пацанов и девчонок из Женькиного дома сразу пошла посмотреть.

Джека отвезли в лес. Нашли не заснеженное место, выкопали небольшую ямку и похоронили.

Девочки, Ленка с Валькой плакали. Мальчики сжимали кулаки.

Домовое следствие длилось недолго.

Санька с Женькой во всем признались, после чего их жизнь превратилась в ад.

Это трагедия перепутала все в их сложившемся укладе жизни.

Ленка вся в слезах разрывает всякую дружбу с Женькой и демонстративно не здоровается с ним. С Женькиной мамой становится плохо, ее кладут с сердечными приступом в больницу, Она в реанимации. Интеллигентный и галантный Гоша вызывает Женьку с Санькой на дуэль и приготовил к ней пять увесистых обломков красного кирпича. От Женьки отворачиваются и пацаны, даже из соседнего дома.

И только дядя Коля довольно улыбается и похлопывает Женьку по плечу:

–Молодец, Жека, настоящий охотник будешь.

Не радостно только Женьке от такого похлопывания. Некогда ему такие плохие похвалы выслушивать. Похвалы, от которых только мурашки по коже. Некогда Женьке с дядей Колей разговаривать. Побежал он к мамке в больницу.

Весна наступила незаметно. Зазеленел большой старый тополь у сарая. Белыми бабочками расселись на шиповнике, что растет рядом с помойкой, цветы, закраснели волчьи ягоды за дощатым туалетом соседнего деревянного дома.

Недалеко отсюда на волейбольной площадке и собиралась как называли старушки, сидящие допоздна на лавочках, "местная шпана".

Хотя, какая это шпана?

Два семиклассника, Витька – восьмиклассник, из 23 училища, Костя, а Шурик, так он вообще – студент мединститута. Тут же Гоша, Ленка с Валькой. Хорошие все ребята и девочки. Не курили даже. Ну и, конечно, два друга Женька с Санькой.

Какая это шпана?

Виртуозом игры на гитаре Был Генка рыжий. Правда, знал он всего – то четыре пять аккордов, но зато такие песни пел про любовь, про разлуку, про то, как провожала девушка бойца на войну. С госпиталя паренек написал девушке, что "оторвало ему ноженьку, и обожгло все лицо". И как она ему пишет в письме "что разлюбила солдата, и он ей не нужен». И добавляет "ковыляй потихонечку, проживешь как – нибудь". А спасли его в госпитале врачи. И на самом деле приезжает он с войны здоровый с гитарой на плече. Она сразу к нему: "Люблю, мол, снова тебя". А он ей так гордо отвечает ее словами из письма: "Ковыляй потихонечку, проживешь как – нибудь".

Проникновенная песня, хоть и дворовая.

Девчата рыдают, парни сжимают кулаки.

– Эй, салаги, – раздается пьяный окрик дяди Коли, – дайка, рыжий, мне гитару. Я поиграю.

Ребята переглянулись.

То ли это мстительно – солдатское «ковыляй потихонечку", то ли это идиотское "салаги", то ли пьяный выпендрёж этот, наглый и незаслуженно хамовитый, то ли накопившаяся в душе за последние месяцы злость и обида, но Женька вскакивает и со словами:

–Поиграть захотелось, сволочь, – подбегает и неожиданно прямой левой апперкот прямо в лобешник Коле и врубает.

Никто такой реакции не ожидал.

Коля, опешив, сделал несколько шагов назад, но пнуть своим кирзовым сапогом Женьку в живот не успел. тут налетели Санька, Гоша. И в ухо в глаз, и в плечо Коли посыпались удары.

Сквозь шлепанье и пыхтенье слышалось глухое и злобное:

– Это за Джека, это за салаг, это за мамку.

–Хватит, парни, хватит, – крикнул Генка, брякнув в страхе струнами брошенной на траву гитары. – Все хватит, вырубили мужика.

–Так ему и надо, – коротко бросила Ленка, вытирая слезы, оставшиеся еще от печальной солдатской песни.

– Так ему и надо, – повторила она, разглядывая лежащего в темноте дядю Колю.

Он был тощий, но длинный и тяжелый, и впятером парни еле дотащили его до подъезда, кое-как, с отдыхом, на второй этаж – к Женькиной квартире.

–Опять нажрался, скотина, – оценила ситуацию тетя Рая, – ну парни спасибо, вот сюда, рядом с диваном положите.

– Крови – то сколько! – всплеснула она руками, батюшки мои.

–Упал наверно, ушибся, – невинно пожал плечами Женька, нисколько при этом не краснея.

– Ой, парни, спасибо, вам, какие молодцы, притащили. Вот сюда, сюда.

Довольная, что не придется снова бегать по пивным, и искать мужа, тетя Рая вынесла парням целую чашку печенья.

– Берите, берите. Сама испекла сладкое, на медок.

Много лет после этого случая на помойке у соседнего деревянного дома, в кустах шиповника, валялось и ржавело старое ружье, Колин подарок Женьке.

Правда, ружьем это можно было назвать весьма условно: изрубленный топором приклад, страшно избитый тяжелым предметом ствол, или то, что было когда – то стволом, и изрубленный на мелкие кусочки ремень.

Люди проходили мимо, и никто не обращал внимания на этот ржавый лом.

Да, и правильно. Ну что на помойке может быть интересного?

Все только старое, ржавое и грязное.