Помоги проекту - поделись книгой:
Сергей Соловьев
«Те, с которыми я…»
Сергей Бондарчук
© Соловьев С. А., 2018
© Государственный центральный музей кино. Фото, 2018
© ОО ТД «Белый город», дизайн обложки и макет, 2018
От издательства
Мы не случайно начали этот большой проект в 2016 году, объявленном президентом Российской Федерации Годом российского кино. Золотой фонд советского и российского кино является одним из ключевых пластов в нашей истории и культуре. Даже в тяжелые для России времена, в военный период или в сложные годы перестройки, великие артисты, режиссеры, сценаристы, писатели и художники — деятели культуры, которыми так богата наша большая страна, продолжали создавать свои произведения, творить на благо нашей страны.
Коллектив издательства заинтересован в том, чтобы и современная аудитория, и наше будущее поколение могли бы знакомиться с жизнью и творчеством великих людей, которые внесли свой весомый вклад в русскую культуру и искусство.
Одним из ярких представителей кинематографических деятелей является Сергей Александрович Соловьев — не только выдающийся сценарист и кинорежиссер, фильмы которого стали классикой отечественного экрана, но и яркий просветитель-телеведущий, вдумчивый педагог. Наконец, он еще и самобытный «кинематографический писатель», памятливый мемуарист. Его авторский цикл «Те, с которыми я…» для телеканала «Культура» создан с подкупающей искренностью, он пронизан трепетным отношением к выдающимся современникам, с которыми Сергея Соловьева сводила судьба на съемочной площадке и за ее пределами. Его словесные портреты выдающихся мастеров экрана лишены банальных черт, общеизвестных фактов, они согреты неповторимой личностной интонацией автора, который рассказывает о своих коллегах по искусству (в большинстве случаев они являются его друзьями) свободно, раскованно, иронично, но и нежно, с массой ярких деталей и подробностей, которые известны только ему.
На страницах каждой книги этого проекта мы старались передать живую речь Сергея Александровича, отрывки из его диалогов с героями передач, его мысли и воспоминания о моментах, проведенных вместе с ними. Книги написаны ярко и необычно, они как бы пронизаны голосами автора и его героев, погружают читателя в полноценную беседу.
Наши соотечественники за рубежом, которые по стечению различных обстоятельств находятся вдали от своей родины, также любят и помнят прекрасных артистов, на фильмах которых они выросли и которые пересматривают до сих пор. Мы уверены, что этот цикл книг будет востребован у наших соотечественников, у молодого поколения, проживающего в разных странах, которые (что вполне возможно) про некоторых деятелей культуры и искусства могут узнать впервые из этого проекта.
Мы надеемся, что эти блестяще написанные книги сохранят память обо всех ныне живущих и тех, кто, к сожалению, уже ушел в другой мир. Память об этих людях— наше бесценное духовное наследие и богатство.
Сергей Соловьев о Сергее Бондарчуке
Геннадий Федорович Шпаликов, выдающийся русский поэт и киносценарист, рассказывал мне такую историю про Сергея Федоровича Бондарчука, с которым они собирались писать сценарий. И вот они собирались, собирались и все никак не могли начать писать. И по этой причине Сергей Федорович попросил Гену проводить его в аэропорт. Он куда-то летел за рубеж. И вернулся Гена после этих проводов на следующий день слегка помятый. Я говорю: «Ген, ты где был?» Он говорит: «Да я провожал Сергея Федоровича». — «А что такое?» — «Ну, и мы выпили немножко коньяку, потом еще выпили немножко коньяку, потом отложили самолет, мы уже немножко больше выпили коньяку. И, — говорит, — как-то о сценарии мы не очень поговорили». Я говорю: «А чего же вы делали?» — «Понимаешь, в чем дело? Вот все, что у меня осталось от проводов Сергея Федоровича», — и он достал из кармана куртки мятую салфетку, и на салфетке были нарисованы земной шар и облака. А Сергей Федорович очень хорошо рисовал. Я говорю: «А что это такое, Гена?» Он говорит: «Это замысел сценария». Я говорю: «Все? И других каких-то уточнений не было?» Он говорит: «Да нет, ему как-то этого достаточно».
А ему действительно этого было достаточно. И Сергей Федорович вот так мыслил. И это не то чтобы он как— то искусственно охмурял или будоражил творческую фантазию Геннадия Шпаликова, в чем тот, надо сказать, никогда не нуждался. Нет, он не хотел произвести впечатление, он просто так думал. Это был естественный «дом» его мыслей, естественный «дом» его сознания, то, чего так долго никто не хотел понять. Я первый раз столкнулся с Сергеем Федоровичем, когда был еще маленький. Лет десять мне было.
Мой папа в Петербурге, еще в Ленинграде тогда, повел в Дом кино, и я там смотрел ленту про какого-то украинского поэта, которому не давали писать стихи и всячески издевались. И поэт был с очень хорошими, добрыми глазами, какая-то у него была очень располагающая внешность. Он хотел писать стихи и даже красиво читал те, которые успел написать на украинском языке. А его все мучили и не давали этих стихов писать. А я и не знал, что это за поэт, но потом выяснилось, что это был Тарас Шевченко, которого играл Сергей Федорович Бондарчук.
Тарас Шевченко
А я тогда ничего не понимал ни про Шевченко, ни про Бондарчука, ничего. Но мне было этого поэта ужасно жалко. Это чувство сердечной жалости к человеку, который ничего дурного не хочет сделать, а хочет писать стихи. Зачем же его так за это мучить? Вот это чувство оставалось у меня долгое время. Я могу сказать, что я до сих пор могу с легкостью восстановить в себе это чувство. И наверное, это же чувство в это же время испытывал Иосиф Виссарионович Сталин, потому что жизнь Бондарчука овеяна невиданным количеством легенд. И вы знаете, очень многим легендам я верю, потому что они удивительно похожи на правду.
Кавалер Золотой Звезды
И вот существует такая легенда, но я думаю, что это не легенда, а правда, что Сталин, наверное, чуть раньше, чем я с папой, смотрел у себя в Кремле эту картину про Шевченко, и, чем черт не шутит, но, может быть, в сердце этого, по меньшей мере странного, человека зародилось чувство, похожее на мое. Вроде, как ему стало жалко этого поэта. А Сталин не любил титры, он ненавидел, когда указывают, кто кого играет, кто что поет, — эти буквы он терпеть не мог. И ему титры всегда отрезали. И в случае с картиной про Шевченко ему тоже титры отрезали.
Закончилась картина. Сталин встал. А Сергей Федорович только-только ВГИК закончил, совсем молодой артист был. Сталин встал, пошел к выходу, потом остановился и спросил у министра кинематографии, который сопровождал всегда эти просмотры: «А кто играет Шевченко?» Тот и говорит: «Артист Бондарчук, Иосиф Виссарионович». Тот так подумал и сказал: «Народный артист Бондарчук», и ушел. На следующий день в газетах появился указ Президиума Верховного Совета о присвоении Сергею Федоровичу Бондарчуку звания народного артиста СССР.
Бондарчук никогда не был заслуженным работником культуры. То есть не проходил все эти «от лейтенанта до генерала», он как бы сразу стал маршалом. Народный артист СССР, дальше не было ничего.
Еще одно воспоминание для меня тоже очень важное. Я тогда уже был постарше. Был такой журнал «Советский экран». И вдруг я нарвался на какую-то статью о том, что какой-то артист Бондарчук женился на какой-то женщине, портрет которой там тоже был напечатан. Таких женщин я в жизни не видывал! Это был ангел, чистый ангел во плоти, может быть, первый раз в жизни я понял, что в некоторых женщинах изначально существует такое некое ангельское начало. Это прекраснейший ангел! И там, в этой статье, утверждалось, что какой-то артист на этом ангеле женился. Я ко всем приставал: «Ну, не может такого быть, почему на таких ангелах женятся какие-то непонятные артисты. Что это такое?» Мне объяснили: все правильно, это не «какой— то» артист, а народный артист СССР Бондарчук, он знает, на ком жениться.
Он действительно знал, на ком жениться, потому что Скобцева была ему искренним другом, вернейшим человеком, это во-первых. Во-вторых, она родила ему чудесных детей, а в-третьих, была необыкновенно преданным ему человеком, что совсем не просто было. Человек он был очень непростой, но она стала ангелом-хранителем Сергею Федоровичу. И он это прекрасно понимал. И вот что еще интересно, Бондарчуку всю жизнь так сильно завидовали, что ему просто жить не хотелось от этой тяжкой, невыносимой зависти.
Отелло
Отелло
Но были у него также друзья, с которыми он начинал жизнь, которые никогда не завидовали, а очень радовались за Бондарчука. И вот Георгий Николаевич Данелия, замечательный режиссер, друг Сергея Федоровича, у которого Бондарчук снимался когда-то в картине «Сережа» вместе со Скобцевой, он в их картине, которую вместе со Шпаликовым они делали, «Я шагаю по Москве», снял маленький эпизод о прекрасной женщине. И этой прекрасной женщиной была Скобцева. Жизнь Сергея Федоровича в России и его существование среди нас и в советском кинематографе носили очень странный характер невероятного и всеобщего исключения из каких бы то ни было правил. Правила своей художественной жизни он устанавливал для себя сам и сам решал, по каким правилам он будет жить.
И есть такая русская пословица про таких особенно удачливых людей. Говорят, что «он родился в рубашке».
Про Сергея Федоровича говорили не так. Про Сергея Федоровича говорили: «Он родился в дубленке». А дубленка по тем временам обозначала что-то вроде, скажем, собольей шубы сегодня. Почему? Потому что во времена всеобщего ужаса, страха, мучительных комплексов на тему — что делать дальше? — он жил какой— то совершенно немыслимой жизнью. В частности, где-то в начале 1950-х годов он, например, снимался в Италии у режиссера Росселлини.
А у режиссера Росселлини вторым режиссером был другой режиссер — Феллини. А Росселлини и Феллини — это величайшие фигуры мирового кинематографа. И Бондарчук у них снимался в роли какого-то русского партизана, и они его боготворили, потому что, общаясь с ним, понимали, что русские — это никакой не ужас и не русский жупел, а поразительные люди, удивительный народ, если у них такие партизаны, как Бондарчук. И эти свои, исключительно человеческие связи с самыми надежными, одаренными и лучшими кинематографистами мира Бондарчук естественным образом, совершенно для этого ничего не делая, сохранял всю жизнь.
Его очень любили, его обожали и, что самое главное, уважали. Он внушал уважение. И вот, представьте, эта салфетка с земным шаром, с облаками вовсе не помешала ему стать одним из самых тонких, трогательных, человечных режиссеров. Когда он снял «Судьбу человека», она вышла почти вместе с великой картиной «Летят журавли», все стали говорить: «Да, конечно, много хорошего сейчас снимается советского кино, но, оно все, конечно, не на уровне „Судьбы человека“». А «Судьба человека», между прочим, была его режиссерским дебютом!
Судьба человека
Судьба человека
Все сразу обалдели и поняли, что это какой-то невероятно высокий режиссерский уровень, планка поднята невероятно высоко. Человеческие чувства, человеческое сердце, человеческое сострадание, этот колоссальный космос — открыл и воплотил Бондарчук. Он сделал космос человеческой души — «Судьбу человека».
И потом началась эта невиданная, невероятная жизнь, огромный кусок жизни Сергея Федоровича. Это была такая жизнь, что трудно даже себе представить.
Никита Сергеевич Хрущев съездил в Америку и посмотрел там очень хорошую по-своему картину — американскую «Войну и мир» Толстого с замечательной Одри Хепберн. Очень хорошая картина! Он ее посмотрел и сказал: «Это не дело, что у американцев есть „Война и мир“, а у нас „Войны и мира“ нет. Она наша». И он, вернувшись из Америки, объявил: «Мы должны догнать и перегнать Америку по мясу, молоку и по фильму „Война и мир“». Он объявил всеобщий всероссийский напряг по съемкам кинокартины «Война и мир».
И за это взялся Сергей Федорович Бондарчук. Взялся не потому, что он был карьерист или человек, который хотел делать что-то такое, что остальные не могут. Это все ерунда. Салфетку помните? Там был нарисован земной шар и ползущие облака. Он вдруг понял, что это его картина. По его душевному масштабу, по его пониманию белого света и устройства жизни. И началась невероятная беспримерная история. Легенды тогда были невероятные. Говорили: «А чего вы хотите? На Бондарчука работают восемь или двенадцать заводов. Что делают заводы? Заводы льют пушки. Какие пушки? 1912 года. Пушки на лафетах льют. А остальные что делают? А остальные шьют формы. Какие формы? Французской армии, русской армии, генеральские формы. А шитье мундиров осуществляют золотошвейки». Меня тогда на «Мосфильме» еще не было. Но то, что я вижу на экране… Вот я, например, снял двадцать картин, но ни в одной из них у меня нет даже малой толики того, что было сделано в этой картине. Причем масштаб этого дела соразмерный масштабу души Сергея Федоровича, в этом весь номер. Соразмерный, а не выдуманный! Он, конечно, был невероятным. Как невероятными были и несчастья, которые сыпались на него на этой картине в таком изобилии.
Да, очень тяжела «соболья шуба» Бондарчука. Они сняли невероятной сложности, невероятного масштаба, невероятной организации сцену Аустерлица. И вся эта сцена оказалась в браке на пленке. Если бы я хотя бы пять кадров из Аустерлица снял и они бы оказались бракованными, я стал бы уже тогда таким же седым, как сегодня. А было забраковано все… И Сергей Федорович все переснимал заново, еще раз…
Все это было невероятно сложно. Это просто с ума сойти можно, даже если просто подумать о том, чтобы это заново сделать. Пожары… Сцены пожара Москвы. Брак… И Сергей Федорович снял все это второй раз. Они снимали все это с совершенно замечательным оператором Петрицким. И существует множество таких, очень правильных, очень хороших легенд русского кино о великой русской операторской школе: Москвин, Рерберг, Лебешев.
Как-то обошли, я до сих пор не понимаю почему, имя этого изумительного оператора Петрицкого.
А кроме того, что он изумительный оператор, он еще совершенно феноменальной мужественности и силы человек, который стоял за Сергеем Федоровичем и который делал все эти невероятной сложности дубли и трудности сцен. И при всем при этом Сергей Федорович оставался мастером тончайших психологических сцен, тонких нюансов, потому что он был так устроен. Он прекрасно понимал, что в нормальной человеческой жизни должны одновременно жить два космоса: космос мироздания и космос человеческой души.
И вся «Война и мир» — это великолепное и великое сочленение космоса мироздания и космоса человеческой души. Это, пожалуй, самая знаменитая русская картина в мире. Я уже не помню, существуют фантастические цифры на тему того, сколько людей на белом свете посмотрели «Войну и мир», сколько людей узнали, что, оказывается, русские — это вот такие, как Пьер, такие, как Наташа, которую блистательно играла Люся Савельева. Эта картина поколебала сознание мира по отношению к русским. Они вдруг поняли, что Россия — тоже космос.
Я когда-то, примерно двадцать лет назад, снимал про Сергея Федоровича и про Федю Бондарчука программу «Отец и сын». И в этой программе Сергей Федорович сказал удивительную по такой ясности и простоте вещь. Я стал говорить: «О, сколько вы натерпелись, сколько вы пережили на съемках „Войны и мира“». А он говорит: «Да, съемки трудные были…
А знаете, что такое выбор натуры по „Войне и миру“? Ты знаешь, сколько России я вот этими ногами исходил?»
Понимаете, это же все не компьютер, это же все не агентство по подбору натуры. Это собственные ноги, глаза, разум, душа великого художника. Конечно, мы ничего не понимали. Мы все время, да и до сих пор находимся в состоянии всеобщей подозрительности друг к другу. «Ну, конечно, если бы на меня работали восемь заводов… Конечно, если бы у меня в кабинете стояла государственная „вертушка“ — телефонная связь лично с Никитой Сергеевичем Хрущевым, то и я бы мог…» А никакого «и я бы мог…» не было бы. Никто бы ничего подобного не сделал, сохранив в себе при этом ясный, здравый смысл.
Он же — Сергей Федорович Бондарчук — был человек исключительно своеобразного юмора. У меня на дипломной работе работал ассистент его оператора, такой Гриша Шпаклер. А он до этого работал на «Войне и мире» четыре года дольщиком, тележку возил. Они доснимали уже четвертую серию этой безумной киноэпопеи, шел пятый год съемок. А Шпаклер был очень хороший, но очень рассеянный человек. Бондарчук стоял на тележке и репетировал, а Шпаклер вез, вез его и… не установил ограничителей. Тележка свалилась с рельс. Лупа очень больно бьет по глазу, и это счастье Бондарчука, что Шпаклер не выбил ему глаз. Он медленно слез с этой тележки, и очень тихим голосом, оглядел всех. Он всегда, когда сердился, говорил очень тихо, и он сказал тогда: «Выбирайте, выбирайте: я или Шпаклер». Это конец «Войны и мира».
Война и мир
Война и мир
А еще у Сергея Федоровича на «Войне и мире» была клиническая смерть. Он многое мог продумать, многое выдержать, но силы человеческие имеют какой-то предел, и этот предел человеческих сил несколько раз переходил на «Войне и мире». Вот так тогда снимали кино! Не с профессиональными задачами и амбициями, а вот так, на пределе человеческих сил. Зачем ему это было надо? Я не могу сказать, не знаю. Наверное, то же самое, когда человек хочет писать стихи, а ему мало в том помогают.
«Война и мир» получила «Оскара», и Бондарчук встал перед жизненной необходимостью: а что делать дальше? И тут Геннадий Федорович Шпаликов предложил ему, конечно, совершенно гениальную вещь. Это только гению в голову могло прийти. Он написал сценарий, и этот сценарий существует, о том, как дети героев «Войны и мира», дальше живя в России, выросли и многие из которых стали декабристами. И все они попали в то великое петербургское наводнение, когда город был затоплен, когда, казалось, исчезнет вся Россия.
И сама по себе мысль о том, чтобы снять следующую картину после «Войны и мира» о детях героев, — это была совершенно гениальная мысль! И Сергей Федорович за нее очень ухватился, но что-то его остановило, почему-то он не снял эту картину. Хотя он снял следующую картину — просто феноменальную, фантастическую картину, — он снял «Ватерлоо» с великим Родом Стайгером в главной роли. Это феерическая картина! Лучше меня про все это мог бы рассказать его помощник и друг грандиозный Владимир Николаевич Досталь, который пришел на картину «Война и мир» помощником режиссера и все хлопушкой хлопал: «кадр первый», «дубль первый», «кадр девяносто четвертый», «дубль второй», «третий…».
А через год работы на этой картине он стал вторым режиссером этого фильма — практически начальником штаба всей этой огромнейшей человеческой махины. Сергей Федорович — очень сердечный и памятливый человек. Они учились вместе с отцом Володи Досталя и Коли Досталя во ВГИКе. И случилось так, что отец Володи и Коли, когда они были еще детьми, погиб на съемках. И Бондарчук, естественно зная, что никто отца заменить не сможет, взял на себя отцовский труд.
Володю он взял помощником режиссера просто потому, что ну вот так судьба сложилась. И вдруг выяснилось, что Володя — это единственный человек, который может скоординировать всю эту немыслимую, нечеловеческую съемочную авантюру «Войны и мира». То есть под Володиным началом находились корпуса, дивизии и армии. И Сергей Федорович всегда прислушивался на съемках «Войны и мира», что говорит Володя. А в каких-то случаях он даже побаивался Володю, такие случаи тоже были. Когда Володя говорил: «Сергей Федорович, вы неправильно себя ведете», «Сергей Федорович, армии стоят», «Сергей Федорович, генералы вон в ложбинке сидят. Видите, сколько их? Все они вас ждут, Сергей Федорович».
Ватерлоо
И Сергей Федорович приходил в себя, и смотрел, что там, в ложбинке, действительно было скопище генералов, которые должны были сейчас прокомандовать. Вот Володя Досталь и стал вторым режиссером на картине «Ватерлоо». И то, как они сняли «Ватерлоо», то, с какой организационной, профессиональной мощью они выступили тогда в большом международном кино, — это нужно было понять, что такое. Продюсером
Ватерлоо
картины был великий итальянский продюсер Дино Де Лаурентис. И он сразу, после того как закончилось «Ватерлоо», предложил Володе Досталю совместную работу, готов был подписать контракт на пять, на восемь, на десять лет, на столько, на сколько хочет Володя. Потому что он не встречал раньше таких людей, которые могли бы оперировать такими категориями, такими объемами кинематографического производства, какими запросто в совершенстве оперировал Володя.
Но, естественно, никуда Володю не пустили и советовали ему как можно меньше на эту тему вообще вспоминать и разговаривать…
Когда Бондарчук начал снимать «Они сражались за Родину», то все немного напряглись. «Они сражались за Родину» — это, значит, какой же у него расчет? Наверное, мало ему быть вроде как кинематографическим маршалом? Он хочет быть кинематографическим генералиссимусом? Ясно, что он тут уже рассчитывает на особое внимание партии и правительства, ведь он ни какую-нибудь ерунду снимает, а кино про Великую Отечественную войну. А расчет-то у Сергея Федоровича был другой. Не на то, чтобы его Брежнев похвалил.
Они сражались за Родину
Поделиться книгой: