Помоги проекту - поделись книгой:
Гамлет
Гамлет
А Григорий Михайлович Козинцев тогда был персонажем ну просто невероятным. Он считался самым интеллектуальным, самым мудрым, самым сухим и точным режиссером у нас в стране. А за рубежом его знали как такого аскетического мудреца. И Иннокентий Михайлович снялся у него в фильме «Гамлет» в роли Гамлета. И снялся он там не просто хорошо, а снялся он там гениально. И вы себе не представляете, каким успехом у людей пользовался фильм «Гамлет» — люди стояли в очередях, чтобы посмотреть «Гамлета» Козинцева с Иннокентием Михайловичем Смоктуновским в роли Гамлета. Почему? Потому что все вдруг поняли в какой-то момент и стали передавать друг другу, что Эльсинор-то дико смахивает на политическое устройство Советского Союза. Весь стиль Эльсинора с тайными убийствами, с доносами друг на друга, со стукачеством дико-дико смахивает на то, что тут все время происходит. А что играть-то Иннокентию Михайловичу? Иннокентий Михайлович играет живого человека, хорошего, тонкого, умного, нежного, который не согласен на такую жизнь, который отстаивает абсолютно другие принципы жизни свободной артистической души человека в обществе.
Он гениально играл это дело. Просто гениально! И народ это дело воспринимал так, как будто это все бабушкины сказки. Конечно, у нас не Эльсинор, но, с другой стороны, «ой, как похоже…». Это все равно что знать, что Илья Муромец черт знает где, но в то же время знать, что он где-то рядом. Та же история произошла с «Гамлетом». Это был совершенно гениальный драматург и поэт Геннадий Федорович Шпаликов. У него была высшая оценка всего, что ему нравилось на белом свете. В таких случаях он говорил: «А что, смешно, смешно!» — это была наивысшая оценка!
И как-то Гена Шпаликов приехал из Питера, и я ему говорю: «Что в Питере хорошего, Ген?» Он говорит: «Слушай, я был на съемках у Козинцева, там Кеша снимается, а потом Козинцев показал смонтированные куски материала». Я говорю: «И как?» Он говорит: «Смотри-ка… смешно… смешно. Очень смешно». И вот все это отсняв и получив Ленинскую премию (а Ленинская премия по тем временам была круче, чем Нобелевская), превратился из забавной ленинградской культурной достопримечательности едва ли не в главного актера Советского Союза на ту пору. Тем не менее дальше вот в этой поездке на автомобиле Иннокентий Михайлович говорит мне загадочную фразу: «Вот я сейчас сделал картину „Гамлет“ с Григорием Михайловичем Козинцевым…»
Берегись автомобиля
«Вот мы с Козинцевым всю картину, весь „Гамлет“, были на „вы“. „Григорий Михайлович“, „Иннокентий Михайлович“ — все было очень репрезентативно и красиво, но неправильно. Мы должны были быть на „ты“, и тогда бы картину эту мы не просрали». Я говорю: «Что вы?! Это вы про „Гамлета“?» Он говорит: «Про „Гамлета“. Ты что, не видишь — какой же это „Гамлет“? Это же, — говорит, — агитка против сталинской эпохи. А это все потому, что мы были на „вы“». Я был совершенно поражен. Я говорю: «А почему агитка, почему? Вы мне объясните, потому что мне очень нравится, и Шпаликову нравится. Шпаликов говорит, что смешно». Он говорит: «Как вы не понимаете? С чем мы имели дело? С каким вообще величием человеческим? И начал Григорий Михайлович ошибаться с того, что взял неправильный, пошлый перевод». Я говорю: «Какой пошлый перевод? У вас же был Пастернака перевод». — «Да, у нас был перевод Пастернака. Но это пошлый перевод». А мы все едем по Приморскому шоссе, причем на хорошей скорости. По тем временам Пастернак в каждой советской семье почитался просто как божество. Он говорит: «Пастернак хороший, конечно, поэт, что ж, но есть-то гениальный перевод!» Я говорю: «Чей?» Он говорит: «К.Р.». Я говорю: «А это кто?» — «Константин Романов».
Берегись автомобиля
И вдруг прямо за рулем Иннокентий Михайлович прочитал мне каких-то два четверостишия действительно абсолютно великолепных, старинных и в то же время абсолютно ясных, современным языком изложенных, фантастических мест из «Гамлета». Я совершенно просто впал в онемение после этих стихов. И вдруг Иннокентий Михайлович говорит: «Откуда же она, гадюка, взялась? Откуда?!» Я не понял: «Какая гадюка?» Он бросает руль и вдруг начинает биться внутри кабины, куда-то стуча в стекло. Я говорю: «Что вы делаете, Иннокентий Михайлович?» Понимая, что мы сейчас просто расшибемся о сосны и улетим в прибрежные воды залива, я говорю: «Что вы делаете?» Он отвечает: «Муха! Муха! Я ненавижу мух!» Он стал ловить муху и ловил эту муху, наверное, минут пять. И я понимал, что, конечно, я ни в какой не в «Волге». Конечно же, я в том самом корабле инопланетянском, на которых увозят неизвестно куда, неизвестно когда возвращают, если возвращают вообще. И ясно, что это все сгущение воздуха, и ничто другое. Тем не менее на этом самом космическом инопланетном корабле, под названием дареная советским правительством «Волга» за исполнение роли Гамлета, мы доехали до дачи.
Берегись автомобиля
Нас встретила изумительная семья Иннокентия Михайловича. Он очень нежно жену свою всегда называл Соломка, хотя ее звали Суламифь.
Соломка… Вот нас встретила Соломка, встретили дети, и вдруг инопланетянин превратился в совершенно чудесного, доброжелательного, нежно настроенного к самым близким людям в своей жизни человека. Нас накормили, мы что-то выпили, какого-то вина, еще что-то, и я уехал. И я уехал с потрясающим ощущением человека, который побывал на инопланетном корабле и которого счастливо выпустили обратно доживать свой век с обещанием того, что он приедет и снимется в роли Трубача. Причем я так ясно представил себе, как это будет, как я ему скажу даже: «Черт с ним! На „ты“ и Кеша!..»
И тут свою партию на тромбоне сыграл Михаил Александрович Ульянов, который сказал… что не будет Кеша у нас сниматься в картине! Не будет!.. И сказал гениально сформулированную вещь: «Приедет Кеша, два раза дунет в трубу, и меня со всеми годовыми трудами над образом Егора Булычова в одну секунду — пуфф! — и не станет».
Так и не случился у нас Трубач, но случилось совершенно невероятное знакомство. А сумасшествие мое по этому поводу осталось. И когда обстоятельства сложились так, что, вроде как опять по обязаловке, я начал снимать «Станционного смотрителя» Пушкина…
Меня выгнали за «Булычова» с «Мосфильма», как ярко проявившего себя бездарного режиссера в кино…
Берегись автомобиля
Берегись автомобиля
А тогда был очень большой конфликт между руководителями кино и телевидения и всеми, кого выгоняли из кино с шумом. А меня выгнали с шумом — это был шумный провал «Егора Булычова»! Меня вроде как из жалости и из милости «подобрало» телевидение и «сказало»: «Давай сними „Станционного смотрителя“ по Пушкину». И я за одно воскресенье написал сценарий «Станционного смотрителя», и опять встал вопрос, кого приглашать. И опять, естественно, у меня прежде всего выплыл инопланетный образ Иннокентия Михайловича. А директором «Станционного смотрителя» был Цируль, с которым в одном вагончике они восемь месяцев прожили в тайге. И я сказал Цирулю: «Витя, я вот Иннокентия Михайловича хочу пригласить». Он говорит: «Только очень осторожно с ним разговаривай, потому что у него беда с деньгами». Я говорю: «Как беда с деньгами?» — «Ну, беда с деньгами, понимаешь, потому что он снимается, а заработать не может ничего, получает какие-то копейки вечно. Ты очень с ним осторожно разговаривай, у нас же телевизионная картина, мы же ему денег заплатить особо не сможем, поэтому разговаривай с ним осторожно». Я позвонил Иннокентию Михайловичу, говорю: «Вот такая вещь…» Он отвечает: «Сережа, о чем ты говоришь, конечно, я приду, мы все сделаем». И он пришел.
Берегись автомобиля
Пришел на «Мосфильм», и для начала мы с ним пошли в буфет. И пока мы шли, он рассказал мне волшебную историю про то, как он снимается в роли Ленина. Я говорю: «Как вы можете сниматься в роли Ленина? Ленин же был маленьким». Он говорит: «Вот так». Я говорю: «А как вы можете, вы же большой. Как вы можете Ленина играть?» Он говорит: «Ты не понимаешь. По этому поводу было специальное решение Ленинградского обкома партии, чтобы доверить мне роль Ленина, и потом это решение утвердили в ЦК. Поэтому мне доверили эту роль. Не то что я в самодеятельном порядке вызвался сыграть вождя международного пролетариата, а мне ее доверили, понимаешь?» Я говорю: «Да, но маленький же он…» А он: «Ты совершенно не понимаешь технологию кино. У меня будут специальные декорации». Я до сих пор не знаю, выдумал ли он это, но если выдумал, то выдумал гениально! «Вот сейчас построили кабинет в Смольном, мы сначала прошли в этом кабинете все мизансцены: Ленин подходит к телефону, говорит, кладет трубку, задумывается, подходит к окну, смотрит, от окна подходит к карте, раздвигает, смотрит карту, потом поворачивается, говорит: „Товарищи, мы должны оказывать сопротивление Антанте совершенно с другой стороны“, — и показывает на карте на другую сторону». Я говорю: «Да, и что?» Он рассказывает дальше: «Вот по этому пути выкладывается желоб». Я говорю: «Как желоб?» Он говорит: «Полы поднимают, все остальные, и Свердлов, они все стоят высокие, а я иду по желобу, и поэтому я как бы меньше Свердлова, меньше Дзержинского, меньше всех. Это кино, это спецэффекты, это наше будущее, к которому мы идем!»
Живой труп
Я чуть не умер от хохота, пока мы дошли до буфета, и, пока мы там сидели, он рассказывал, как по желобам играет Ленина. «А на натуре тоже желоба?» — «Да. Мы заготавливаем — вставляют желоба, и я в этих дырках перемещаюсь. И тут важно только не киксовать, правильно „р“ говорить, идешь по желобу и не киксуешь».
Мы вернулись на «Мосфильм». «Ну так как Смотритель станционный?» — «Да-да, я обязательно сыграю». — «Тогда все, Иннокентий Михайлович». — «А как же иначе, да-да-да». — «Цируля позвать?» — «Я сам к Вите зайду, отчего же не зайти». Через двадцать минут приходит ко мне бледный Витя — командир торпедного катера, который не боялся никаких немецко-фашистских атак, десятка «юнкерсов» на один его маленький катерок — и говорит: «Кеша сошел с ума!» — «А что случилось?» Он попросил за эту роль, я уж не помню, какие тогда были цены, но какую-то немыслимую цифру. У нас смета была пятьдесят одна тысяча рублей, и Кеша попросил то ли десять тысяч, то ли двенадцать. Это являлось немыслимой суммой. Я говорю: «А что, нельзя ему это заплатить никак?» — «Ты что, с ума сошел, а как мы будем дальше снимать? У нас каждый воротник гусарский сколько стоит! Каждый ботинок! Ты что? У нас ничего нет. Мы ничего снять не сможем, кроме титров, если Кеша за это возьмется». — «Но, Вить, но я без Кеши не могу. А Кеша что сказал?» — «Ничего. Вить, говорит, это твое дело, как ты мне заплатишь, или я не буду сниматься. И ушел». Я говорю: «А ты что?» — «А я что? Я же не буду бегать за ним, тем более что и бегать бессмысленно. Я Кешу хорошо знаю». — «Что ты про него знаешь?» — «Что если он ушел, то, значит, ушел, и не придет, пока я не заплачу ему всех этих тысяч».
Живой труп
И началось… Перезвоны, дозвоны… Калашников снимал эту картину, а Калашников одновременно снимал «Анну Каренину», где Кеша должен был сниматься в роли Каренина. Они тоже дружили, все дозванивались, на что Иннокентий Михайлович говорил очень просто: «Не-не-не, Витя пусть решает: если заплатит деньги, я буду сниматься. Нет — не буду».
Начинается съемочный период. Во мне такие благородные чувства, что неужели он такой меркантильный, что за рубль маму родную продаст? А кто ему Пушкин, если не папа родной? А он за рубль папу родного… Пушкина… И я его знаю, он со мной разговаривает, и я понимаю, что эти тысячи возникли не от желания получить тысячи, а от обиды на то, что я его тогда кинул с Трубачом. И простить он этого мне не может. И он знает, что Виктор не может ему этих тысяч заплатить. Но простить мне этого он не может. И не оттого, что он злой, а оттого, что он со мной в инопланетном корабле муху ловил, он мне Константина Романова читал, он мне про Козинцева рассказывал, а я… И вот он теперь мне тем же красивым аристократическим жестом отвечает.
Начался невиданный ужас: мы начали снимать картину, не имея главного героя. Каждый день на съемочной площадке заканчивался тем, что мы заканчивали снимать все что угодно: возки, сцены Никиты Сергеевича Михалкова с Марианной Кушнеровой, еще что-то. Но у нас не было Станционного смотрителя вообще! Приезжали какие-то выдающиеся артисты, и каждую смену целый час снимали кинопробу, допустим, Лебедева — великого артиста из Большого драматического театра, который, наверно, очень хорошо играл. Но это было невозможно! Это был другой мазок, понимаете? Другая живопись, нежели та, в которой задумывался «Станционный смотритель». Пока — спасибо до сих пор большое Никите Михалкову! — пока Никита не вспомнил про Николая Исааковича Пастухова. И пока Николай Исаакович Пастухов, который перед этим грандиозно сыграл Вафлю в фильме Кончаловского «Дядя Ваня», не появился у нас на площадке, я не понимал, что все, что ни делается, — все только к лучшему. Это я давно для себя понял. Не бывает ничего такого, что бы произошло, от чего бы вся жизнь моя нарушилась, изуродовалась. Не бывает.
Дядя Ваня
Дядя Ваня
И когда появился Николай Исаакович Пастухов, я подумал: «Как хорошо, что Иннокентий Михайлович отказался. Как хорошо!» Потому что Коля был именно то, что было необходимо этой картине. Коля был душой этой картины.
Дядя Ваня
Дядя Ваня
А развязка была феноменальная! Прошло лет пять или шесть. Я поспать люблю… Когда съемки, могу встать в пять или шесть утра и никогда не опаздываю. Но если съемки нет, я очень люблю выспаться. И вот девять часов утра, я сплю — и вдруг звонок, причем настойчивый такой. Я взял трубку… «Алло!» Я, конечно, сразу же его узнал. В девять часов утра, очень странно, но по какой причине Смоктуновский звонит мне так рано? Думаю: «Что-то случилось с кем-то из общих знакомых, не дай бог?» И Иннокентий Михайлович говорит: «Сережа, я вчера посмотрел „Станционного смотрителя“ по телевизору. Сережа, какой же я идиот. Извини меня, Сережа, это так недостойно. Это так смешно! Для профессионального актера, старающегося относиться с достоинством к своей профессии. Отказаться от такой роли, Сережа, мог только болван! И болван этот — я!» Я говорю: «Иннокентий Михайлович, я уже и забыл давно». — «Ты-то забыл, и Колю Пастухова увидишь — передай ему мои поздравления. Замечательно сыграл Вырина, я не знаю, сыграл бы я так же или нет. Разговор не об этом. Разговор о том, что я болван. Какой же я болван, как же можно так жить, какой же я осел!» — «Иннокентий Михайлович, вы великий, самый великий, прекрасный самый-самый». Он был совершенно неутешен. И количество бранных слов, которые он говорил про себя, — невероятно, но самое невероятное в том, что я понял в этот момент, что мне звонит художник. Что по природе своей он художник, он не артист, который за деньги может бегать по желобам. Это многие могут. А он — художник.
И вот сейчас, когда Иннокентия Михайловича нет и когда все закончено, у меня такая печаль по поводу того, какой колоссальный художественный потенциал унес с собой Иннокентий Михайлович. Какое великое количество, я не знаю каких, но каких великих артистических работ он уже не сыграет, а мы не увидим. И в этом смысле я невероятно благодарен моему старому товарищу Валерию Плотникову, который снимал время от времени Иннокентия Михайловича в каких-то странных, как тогда казалось, диких обстоятельствах и фотоснимках. Диких, но в этой дикости он, Валерий, тоже настоящий, подлинный художник исключительной чуткости. И второй великий гениальный художник— Иннокентий Михайлович Смоктуновский. Они опять, как с инопланетянами, снимали какой-то инопланетный мир неиспользованных возможностей. Инопланетный мир несыгранных ролей. И в этом инопланетном мире несбывшегося так нуждается наш унылый мир наших унылых свершений и смешных достижений.
Дядя Ваня
Преступление и наказание
Но этого всего уже не будет. Хотя нам нужно быть страшно благодарными даже за тот маленький кусочек, который был и восхищенными, восторженными свидетелями которого были и есть мы с вами.
Преступление и наказание
Может быть, одна из самых таких ярких характеристик по-настоящему большого человека, большой человеческой личности, по-настоящему огромной артистической личности, является способность этой личности к самопародии. И вот Иннокентий Михайлович вместе с грандиозным режиссером Эльдаром Александровичем Рязановым сняли картину «Берегись автомобиля». И эта работа, как ни странно, — одна из самых исповедальных работ Иннокентия Михайловича Смоктуновского. Я бы даже сказал, что «Берегись автомобиля» для Смоктуновского своего рода фильм-зеркало. Особенно прекрасна там дуэтная, парная игра Жженова и Смоктуновского. Это для тех, кто понимает, такой кайф немыслимый! В чем тут дело? Один зэк — Жженов в качестве зэка в магаданской дыре провел лучшие годы своей жизни. А Иннокентий Михайлович Смоктуновский — не зэк, но он лишенец. Он же тоже оказался в тех краях, по причине, что ему не хотелось стать просто зэком. Хотя его хотели брать за какие-то таинственные прегрешения. И он ушел сам, в эти таинственные лабиринты сталинских гулагов. И там они встретились со Жженовым, как артисты маленького театра. И там они познакомились и ощутили чувство необыкновенного уважения друг к другу. И там они превосходно оба узнали, что такое взаимоотношение зэка и начальника. Зэка и человека, который их стережет, их перевоспитывает.
Чайковский
Поделиться книгой: