Помоги проекту - поделись книгой:
А было часов двенадцать дня. Я говорю: «Нет, Славочка. Какой снимать? Куда? Мы никуда не едем». — «Почему не едем? — говорит. — Мы приехали, пароход еле-еле подошел из-за непогоды и начинающегося шторма. Как мы не едем?» Я говорю: «Слава, ну ты же кинорежиссер! Кроме того, что ты актер, ты понимаешь, что ты — кинорежиссер? И ты понимаешь, что вот в такую погоду снимать — совершенно бессмысленная чушь». «Почему бессмысленная чушь? Я, — говорит, — когда сюда ехал, обалдел от красоты Ялты, я такой ее никогда не видел. Пальмы в снегу! Пальмы в снегу, понимаешь, нет?» Причем от Славы услышать восторги по поводу чего бы то ни было — это вообще невозможно. И до сих пор, когда я ему новую картину показываю, он меня поздравляет всегда одними и теми же словами: «Ну что, поздравляю тебя с очередной творческой неудачей, поздравляю!» Вот это нормальный разговор. А тут такая снежная Ялта! Я говорю: «Слава, ну ты же соображаешь, что это через два дня стает, и весь материал, который мы снимем сегодня, мы выбросим и начнем снимать все сначала. Зачем работать на корзину, куда мы будем выбрасывать этот материал? Зачем?» Он говорит: «Что ты мелешь? Любой эпизод сними, и он всегда у тебя будет даже на картине, в которой не будет ни единой снежинки, он будет как алмаз блестеть…»
Асса
А мы-то уже… Я уже даже Паше позвонил, чтобы он уже мясо как-то на шампуры насаживал…
И Паша прекратил шампурение мяса, а Слава заставил нас идти на съемку и снимать. И мы сняли эпизод. И вот этот эпизод, который мы сняли первым — даже не по наущению, а по настоянию Говорухина, — он и дал какой-то тон. Как музыканты, знаете, бам-уа-а-а-а… И вот все ощущение картины — это вообще дело Славиной мощи. Организационной и такой режиссерской мощи. И мы когда сняли — назавтра опять снег, послезавтра опять… И так всю эту так называемую зиму в Ялте, которая всегда была при плюсовой температуре и всегда было тепло.
Когда Станислав Сергеевич вошел в эту атмосферу ялтинской жизни, ему, конечно, как режиссеру, который только что приехал со съемок «Десяти негритят», было что-то нормально из того, что мы делаем, а что-то ненормально. И в Славе, естественно, взыграло режиссерское ретивое, и он говорит, причем очень-очень доброжелательно: «Слушай, вот в этот момент вот это нельзя делать… А вот в этот момент можно чего-нибудь делать… А вот в этот момент, смотри, можно даже переписать сценарий, потому что здесь он должен сказать то-то…» И я понял, что Слава сейчас начнет снимать свою картину, свои «Десять негритят» на материале «Ассы». И я так слабо, но четко сказал: «Слава, ты — артист, и твое место в буфете». Он говорит: «А-а-а, в буфете?» Я говорю: «Да, в буфете». И он тут же погрузился в буфетное настроение.
Асса
Буфетное настроение Станислава Сергеевича прежде всего выразилось в том, что он стал бесконечно много играть в шахматы. Причем он стал играть в шахматы на небольшие, но на деньги. И он играл в шахматы с главным оператором картины Павлом Тимофеевичем Лебешевым, который, кроме того, что он великий обжора и великий повар, еще был человек, снедаемый великими, величайшими страстями. И когда он купился на эту шахматную страсть, на эту шахматную горячку, которую подпихнул ему из буфета Говорухин, он вообще перестал что-нибудь соображать. Я говорю: «Паша, поехали, мы через час должны уже начать снимать…» Он говорит: «Обожди секунду, мы не доиграли партию…» А потом в автобусе канючил все время Говорухину: «Ну, обожди, мы там сейчас быстренько все снимем и поедем и сядем, и я еще хочу
Асса
Асса с тобой сыграть, еще…» На что Говорухин говорит: «Паша, хватит, у тебя семья, у тебя дети. Что ж я вообще…» — «Говорухин, я железно буду с тобой играть, я железно буду играть!» Страсть, страсть…
И вот в этом состоянии наших буфетных страстей у нас иногда были очень странные споры с Говорухиным. Мы с Говорухиным уже привыкли, мы еще со ВГИКа в 62-м году начали какой-то бесконечный спор обо всем. Мы всю жизнь провели вместе со Славой, и всю жизнь мы с ним были не согласны по всем вопросам, которые предлагала нам жизнь. Вплоть до каких-то совершенно невероятных вещей. Я говорю: «Ну, видишь же? Ну это же круглое, это же круглое!» Он говорит: «Нет. Это не круглое, это квадратное». Я говорю: «Ну не квадратное это». Он говорит: «Ну, потрогай, видишь — квадратное». Я говорю: «Да круглое это». И так могло продолжаться неделями, целыми неделями. Иногда доходило до такой очень нервной такой внутренней атмосферы. Но никогда эти споры не переходили в какой-то род неприязни. Ну выяснялось потом, конечно, что круглое, что квадратное, выяснялось… Кстати, если уж говорить честно, в большинстве случаев выяснялось, что Говорухин был прав. Я потом расскажу о нескольких очень важных спорах, которые у нас были, но Говорухин был прав. И никогда ничего обидного в выяснении того, что Говорухин был прав, для меня не было.
И вот мы стояли в этой моей трехкомнатной безумной анфиладе и спорили до… я просто не знаю до каких степеней… Уже темнело, уже вот-вот-вот шашлык был на подходе… И мы собачились как могли, по поводу одной знаменитой картины с очень знаменитым актером в главной роли, которая только что тогда вышла, и вокруг нее было столько невероятного шума, что вот там-то и есть истинное вообще-то отношение к нашей родине, к нашей культуре… Нет, это не истинное отношение к нашей родине и к нашей культуре. И я просто орал как зарезанный. Я говорил: «Слава, что ты защищаешь? Ты в своем уме, Слава? Что ты защищаешь? Эта же картина вся просто, начиная от титров и кончая надписью „Конец фильма“, вся может быть заменена большим титром „Все на продажу“, все, совсем все. Главные роли, не главные роли — все на продажу, лишь бы купили. Как же так можно?» Он говорит: «Что ты мелешь? Что купили? Что ты вообще выдумываешь? Я, взрослый человек… я взрослый человек?» Я говорю: «Да, ты взрослый человек». Он говорит: «Вот я, взрослый человек, сидел и плакал. Плакал, у меня слезы вот так текли… Какая… какая тут продажа?… Плакал». А Аня, как я уже говорил, долго что-то не начинала разговаривать. И она лежала испуганная на кровати и смотрела с ужасом на меня и на Говорухина. И когда Говорухин сказал, что он плакал вот такими слезами, Аня вдруг сказала не слово, а фразу, фразу тоже грандиозную, которая в общем-то все объясняет про Говорухина. Она вдруг сказала: «Кто Гонянюхина обидел?» С связи с тем, что он плакал, — кто-то обидел. Кто Гонянюхина обидел? Вот я могу сказать, что Гонянюхина обижать не надо. Ни к чему позитивному это не приводит, и не приведет, и не может привести. Гонянюхина нужно любить.
В поисках капитана Гранта
В поисках капитана Гранта
И Гонянюхин тогда же на «Ассе», которая была очень сложным человеческим не испытанием, конечно, но очень сложным человеческим разворотом в жизни Говорухина, — на «Ассе» жестко гнул свою линию неприятия чего-то, чего он ну не хотел — не хотел или не мог сформулировать. А там же была в первый раз эта безумная компания, этого же никогда никто не знал до «Ассы»… Они все вместе собрались: Тимур Новиков, Витя Цой, Гребенщиков, покойный Рошаль — весь мыслимый и немыслимый андеграунд той поры. И с нами был Говорухин с его, я бы сказал, таким академическим подходом к жизни, к искусству… И они не спорили, они не ругались, они не выражали друг другу ничего. Они иногда просто говорили какие-то фразы… Однажды Говорухин решил показать еще не смонтированный материал «Десяти негритят» всем, кто снимался в нашей картине. Смотрели часа два. Когда все закончилось, все такой тихой толпой пошли к выходу. И я очень хорошо помню сейчас: Говорухин шел где-то сзади, а я шел за Африкой. И я говорю в спину: «Африка, ну как тебе материал?» Тот помолчал и говорит: «Взрослый человек». Вот что это такое? Неизвестно, что это такое. Взрослый человек. Но мне это так понравилось. Потом я уже Станиславу Сергеевичу отдал эту фразу, когда он говорит Африке, помните? «Взрослый человек, очки без стекол и в ушах…» Взрослый человек.
Когда были многочисленнейшие презентационные пресс-конференции, Станислав Сергеевич садился в стороне от нашей компании. Он никак не хотел и никак не лез в перестройщики. И я ему все время говорю: «Слава, что ты совсем на отшибе сидишь? Садись с нами». Он говорит: «Да зачем я буду сидеть с вами, зачем я буду украшать вашу компанию? У вас своя компания, у меня своя компания». Мы ничего ему плохого не сделали. Больше того, мы его все очень любили. Очень любили. И тем не менее он твердо стоял на своем: у вас своя компания, у меня своя компания. И дальше он, конечно, много раз доказывал нам, что у нас своя компания, а у него своя компания. И опять-таки в этом споре «круглое-квадратное» нет выигравших, нет проигравших. Просто этот спор всегда продолжается.
Десять негритят
Десять негритят
А как актер Слава потрясающе профессионален. И, может, все за счет того, что у него очень четко работает этот режиссерский контроль себя как актера со стороны. Он меня поразил на озвучании, когда они с Таней озвучивали труднейшую сцену после того, как он, значит, убил Бананана и сообщает Тане, как все это произошло. Озвучивали сцену. Я говорю: «Там хорошо, Слава, там все… я оставлю почти все из черновой записи… чуточку поправь…» Он посмотрел, говорит: «Что ты называешь хорошим? Что ж тут хорошего? Это ничего не сыграно, промямлино, не выговорено, это все никуда не годится». И в течение четырех часов, пяти часов, шести часов Слава репетировал собственное озвучание и довел его просто до абсолютно совершенного качества. Меня поразило… Это какое безжалостное отношение к себе, актеру, того самого второго Говорухина, про которого я уже говорил, который, кроме всего прочего, еще и режиссер.
Брызги шампанского
Брызги шампанского
Брызги шампанского
Он очень хороший, — хороший и совершенно неожиданный для стороннего взгляда товарищ. Но мне уже приходилось говорить о том, какой потрясающий вообще товарищеский жест Говорухина — это уговорить Высоцкого сняться у него в фильме «Место встречи изменить нельзя». То ли чувствовал он уже, Владимир Семенович, что дни короткие его, то ли что-то… Он все время хотел отказаться… Все время хотел отказаться от этой роли. И Слава нашел какие-то слова, взгляды, вздохи. Я не знаю, чего он там нашел, но Высоцкий снялся в этой картине, которая… на сегодняшний день ясно, что она бессмертна, потому что вся картина изумительна. Изумительно, как она сделана. Ну вот, казалось бы, да — как бы легкомысленнейший человек с трубкой. А какой мощи вот эта режиссерская основательность. Посмотрите, как актеры играют там все роли — все, любые, даже самые эпизодические. Посмотрите, как мощно она задумана и выполнена! Что называется, растаскана на цитаты: «Вор должен сидеть в тюрьме». Она не просто растаскана, она положена на всю нашу жизнь. Вот есть разные памятники Высоцкому, разные… Как бы Иисус Христос там на бульваре… Потом этот самый раб, выковыривающийся из цепей, так сказать… Это все образы. А то, что сделал Слава у себя в картине, — это Владимир Семенович Высоцкий как человек и как феноменальное личностное явление. И что еще прекрасное в этой картине — что там Высоцкий почти все время не прав, но он прав в чем-то главнейшем. Это вот к существу наших споров со Станиславом Сергеевичем обо всем. Ну не прав, но прав.
Место встречи изменить нельзя
Место встречи изменить нельзя
И вот «Место встречи изменить нельзя» и Владимир Семенович Высоцкий в «Месте встречи» — это и есть самый лучший памятник, самый лучший памятник Володе, потому что Володя как бы руками Станислава Сергеевича возвращен нам, людям, возвращен для любви, потому что можно рассуждать, любишь ли ты этого раба, — а «вор должен сидеть в тюрьме».
Вот еще одно. Кстати, мне и Таня Друбич тоже когда-то говорила, что Слава странный человек. Он может часами на съемке рассуждать о том, как в детективном кино должна открываться дверь и как ее должны открывать. И он, говорит, нам часами это показывал и рассказывал. И вот все обалдевают, потому что нужно вообще заканчивать съемку, а мы еще только изучаем, как дверь должна скрипеть и как она должна открываться или закрываться. Это была совершенно новая система общения режиссера с актерами для Тани, совершенно новая. И вот еще в чем великий мастер Говорухин, величайший мастер — в создании ансамбля. Он собирает людей, которые начинают между собой сначала общаться, потом дружить, а потом уже жить друг без друга не могут. Как это получается, я не знаю. Хотя он ими не занимается как бы.
Место встречи изменить нельзя
Место встречи изменить нельзя
Он занимается тем, как дверь открывается, а потом эти люди начинают обожать друг друга.
В этой картине снимался Саша Абдулов, ну наш товарищ близкий — мой товарищ, Танин близкий товарищ, близкий товарищ Станислава Сергеевича. А у Абдулова была одна совершенно поразительная черта: когда ему давали сценарий, он говорил: «Как персонажа зовут? Витя, Володя? Вот это Володя? И до какой страницы он вообще там функционирует? До двадцать шестой?» Он читает сценарий до двадцать шестой страницы. Если там восемьдесят шесть, он дальше не читает. Ему нужно с Витей-Володей разобраться, а дальше… И тут он с «Десятью негритятами» как бы применил тот же такой компактный метод изучения мировой литературы. «На какой странице я? А, на тридцать второй». Дочитал, снялся и уехал. И вдруг потом… Это мне уже рассказывала Таня и рассказывал Говорухин. Он стал изводить всех звонками: «Ребята, расскажите, что дальше было, потому что я-то снялся, но потом поехал и думаю: а кто же это вообще?.. Ребята, расскажите!». И они все говорили: «Фиг мы тебе чего расскажем! Вот фиг! Ты вот с этим своим методом компактного изучения сценария… Вот и сиди теперь, ничего не зная». Он извелся, он меня стал изводить: «Тебе наверняка Танька говорила…» Я говорю: «Не говорила, я не знаю, ничего не знаю. Я правда не знаю». Я сам долго понять не мог, кстати, кто там прав, кто виноват. Потому что не в этом дело.
Место встречи изменить нельзя
Десять негритят
И наконец, пример ну фантастический. Об этом вообще мало кто знает — о фантастически благородной и фантастически красивой дружбе Станислава Сергеевича с Сашей Кайдановским. Саша Кайдановский был очень трудный человек. То есть для меня-то он не просто нетрудный, а сверхлегкий. А вот многие мне говорили, что, мол, с Кайдановским вообще очень трудно общаться, он высокомерен, он вообще никого не дослушивает до конца. А тут еще я представил себе, когда Таня мне сказала, что Кайдановский там снимается… Как же они? Они же с Говорухиным — два скорпиона, они же съедят друг друга! Как? Как они? Как Говорухин с Кайдановским? И Таня говорит: «Ты знаешь, как-то Саша с таким удовольствием снимается, и с ним так легко, так здорово сниматься, и очень у него, по-моему, все хорошо получается». Во всяком случае, для меня это такое какое-то откровение… Кайдановский здорово делает все, потому что Слава есть, потому что все это Славой сделано. И вот, когда картина закончилась, там же началась вся эта политическая дребедень, которая до сих пор вообще продолжается. Кто прав, кто виноват. «Я сказала, я мазала…» И в прошлом году еще кто-то… А кто-то вообще пропускает мимо ушей и все, и живет себе так, как жил и как там мама родила, а Бог правил. А кто-то очень даже в эту историю лезет, и я не думаю, чтобы Станислав Сергеевич куда-то лез, он не из тех людей, которые куда-то лезут. Но как-то его жизнь все время направляет в самые такие узловые моменты этих вот «сказала-мазала», «думала-считала», а получилось вот так. И в этом смысле он был прямой противоположностью Кайдановскому, который не то что не любил, а даже презирал все это дело.
Видимо, это от предчувствия того, что жизнь будет очень короткая, он очень высокой мерой мерил счастье ежедневной жизни.
А Говорухин все время оказывался в эпицентре всех политических событий и всей этой политической дребедени. Он там все время оказывался. И я вдруг узнаю, кажется, от Саши… Мы, говорит, знаешь, с Говорухиным решили вместе дом строить. Я говорю: «Как дом строить?» А Говорухин говорит: «Ну, вот же мы один дом хотим построить для двух семей, для меня и для Саши». Я говорю: «Как? Вы вместе жить будете?» — «Да». Я говорю: «Да вы же там друг друга вообще… убьете!» — «Что? Ты что? Более приятного человека я не знаю…» Вот такого про Сашу мне никто не говорил. То есть говорили: талантливый, говорили: умный, говорили: начитанный и говорили все что угодно, но чтобы сказать: более приятного человека, чем Саша, — никто не говорил… Это мне сказал Говорухин. И он ощущал эту Сашину приятность, а Саша был исключительно приятным человеком, потому что он был настоящий, исключительно невыдуманный. Поэтому вот эта формулировка «исключительно приятный» — она самая что ни на есть ясная.
Слава снял несколько совершенно удивительных картин, политических картин. Вот самая его общественно-политическая картина — это, по-моему, картина о Солженицыне. Это как в случае с Владимиром Семеновичем: нужно было как-то договориться, уговорить абсолютно нелюдимого Солженицына, который совершенно и абсолютно не хотел никаких картин о себе, так же как он не хотел никому понравиться или не понравиться. И тут появился Слава. И вдруг, вы понимаете, каким нужно обладать внутренним миром, какой внутренней нефальшивостью для того, чтобы такого человека, как Александр Исаевич, убедить в том, что им нужно поговорить вместе? Что от этого будет польза, большая польза не Славе и не Александру Исаевичу, а людям. И вот так же, как с остальными дружбами Станислава Сергеевича, обернулось дело с ним: Александр Исаевич не просто знал и помнил Славу — он даже испытывал некоторую нужду время от времени с ним пообщаться. И они общались. Это в то время, когда все мы говорили: «Зачем ты сделал это, Слава?» — «Чтобы посмотреть на выражение ваших лиц…»
В последние годы мы тоже много встречаемся и много видимся. Мы смотрим картины друг друга, обязательно смотрим. Мы переживаем какие-то трагические вещи, когда вдруг ощущаем необыкновенную близость друг к другу. Ну вот когда ушел из жизни Валерий Давидович Рубинчик, мы поняли, что это лично мы с ним вдвоем осиротели. Так же как осиротела его семья. Вот до такой степени вот это студенческое братство переросло в близость судеб.
Слава все время снимает. Я уже об этом говорил. И снимает он картины, по существу, очень хорошо. Мало того, что он снимает хорошо, он снимает их все лучше и лучше. И он не может никак уяснить себе одной вещи: почему их не смотрит огромная аудитория. А Слава знает, что такое фильм, который пользуется любовью всего советского народа, — «Место встречи изменить нельзя». Он написал несколько сценариев с режиссером Степой Пучиняном, они их реализовали. Эти картины смотрели ну все люди, которые есть в Советском Союзе. То есть цифры, так сказать, посещений Славиных картин зашкаливали. Не существовало таких цифр, но они существовали для Славиных картин. И почему это все вдруг исчезло?
Александр Солженицын
Ведь было же все это, было. А куда все это делось? Что произошло? Однозначно на эти вопросы не ответишь, хотя, конечно, Станислав Сергеевич мучается ими. И ответа нету. Это какое-то общее одичание и отсутствие каких-то общих точек соприкосновения по поводу того, что такое хорошо и что такое плохо. Вот была эта история с «Левиафаном». Сколько криков, сколько ужасных криков: «Ужас!», «Хорошо!», «Бесстыдство!», «Богохульство!», «Великое произведение, которое…» А Говорухин не способен снять «Левиафана», и ему это не нужно. Ему это не хочется. И он хочет по-прежнему снимать то, что он любит, ту литературу, которую он любит, тех людей, которых он любит. Он хочет собирать в свои картины те лица, которые ему нравятся. И вдруг оказывается, что без какой-то мощной скандальной приправы, мощной скандальной ауры это остается каким-то таким частным фактом… А это творчество зрелого мастера. Иногда кто-то пробует, так сказать, оскорблять эти картины: «Ну это никуда не годные, никуда не годные попытки…» Кстати, попытки сумасшедших, которых мы сами же и произвели на свет. Мы их развели, они есть, они существуют — ну зачем стесняться об этом говорить? — существуют в нашем обществе уже несколько десятилетий подряд понятия геноцида старшего поколения. Вот все эти дела, вроде «дайте дорогу молодежи, они нам покажут…» Нате! Идите показывайте! Очень мало что показано. Очень мало… «Шапито-шоу»… Ну, Ангелина Никонова и Оля Дыховичная в картине «Портрет в сумерках». А чего еще-то показано? Из-за чего шухер стоял? Мы последние силы кинем на молодежь. Почему на молодежь? Что это за такой странный такой собес в пользу молодежи? Это так и называется на самом деле. Это называется геноцид старшего поколения в какую-то странную, необъяснимую молодежную пользу.
Я помню, несколько лет назад была дикая дискуссия в шведском кино… «Нам мешает Бергман…» — «Чего?..»— «Нам мешает…» Он еще жив был… «Чем он вам мешает?» — «Он мешает тем, что он есть». Все говорят: Бергман, Бергман, а уже выросли новые поколения молодежи, шведской кинематографической молодежи. Ура! Флаг в руки! Бергман умер. Картины Бергмана есть, были, будут вечно. Они великое подлинное искусство. Никакой молодежной революции ни в мыслимых, ни в ожидаемых миром шедеврах не свершилось. Никто ничего такого не запомнил.
Очень непростая реальная жизнь. Очень непростые мы все люди. Очень непростые у нас критерии хорошего и дурного. Но вот есть такие критерии, с которыми не нужно спорить. Нужно просто им удивляться и продолжать им удивляться. В частности, Говорухин. «Вы слышали, Говорухин выдвигал свою кандидатуру в президенты России? А-а-а-а… Говорухин, а зачем тебе это? А?» — «Затем, чтоб посмотреть на выражение ваших лиц». — «Вы слышали, Говорухин возглавил Народный фронт? А-а-а-а… Говорухин, а зачем тебе это?» — «Чтоб посмотреть на выражение ваших лиц». — «Вы слышали, Говорухин начинает снимать новую картину по Довлатову? А-а-а-а… Говорухин, а зачем тебе это?» — «Это мне затем, что это мне очень надо, и, конечно же, еще затем, чтобы посмотреть на выражение ваших лиц».
Поделиться книгой: