Помоги проекту - поделись книгой:
– Я по поводу Петра Егоровича, – объяснил он, садясь напротив.
Гиви Георгиевич хотел куда-то уходить. Он был уже одет в тесноватый ему хирургический костюм с короткими штанинами и в кожаные тапочки. На голове шефа 2-й хирургии была шапочка, заломившаяся верхушкой вправо и с такими длинными завязками, что становилось неловко за сестру-хозяйку, которая не могла достойно одеть зав.отделением. Впрочем, все советские хирурги были малочувствительны к внешнему облику, который был «вторичным». Вот моральный…
Гиви Георгиевич уже шёл в операционную, ему предстояла «полостная» – трёх или четырёхчасовая резекция желудка по Бильрот-два. Но доцент кафедры по положению считался выше заведующего. Так что тот сел на место и начал внимательно слушать Аркадия Марковича.
– Уже три месяца, как он учится в клинической ординатуре на базе вашего отделения. На кафедре мы к нему присмотрелись – доктор растущий, активный, перспективный. Мнение благоприятное. Вы, как заведующий, что скажете? – и Самарцев изучающе посмотрел на собеседника.
– Ну что я скажу? – шумно выдохнул Гаприндашвили и развёл в стороны жирные волосатые руки с короткими пальцами. – Пока работает нэплохо… старатэлный… больных ведёт – двэ палаты… замечаний нет.
– А как насчёт оперативной активности? – прищурился Самарцев.
– Оператывной активности? – удивился Гаприндашвили. – Странный вопрос, Аркадий Маркович. Он же толко-толико институт закончил.
– И что, в операционную даже не просится?
– Просытся! – оживился Гаприндашвили. – Ещё как просытся, чут не каждый дэнь. И нэ на ассистенцию, а опэрировать сам хочет. И грыжу ему давай, и аппендицит давай, и вены давай – всё делать хочет! За руки держать надо, как хочет, особенно, если из его палат кто-то идёт. Я ему объяснял восэмь раз, наверное, чтобы он кур тут не смешил, вёл больных потихоньку, а ходил на ассистенцию, со мной чтоб ходил, с Ломоносовым, с Пашковым, с Корниенко. И то не на большие полостные операции… Три-чэтыре года ему ассистировать, нэ мэнше. Никак нэ менше, – заведующий покачал головой и начал вставать, полагая, что у Самарцева всё.
Но доцент, улыбнувшись сочувственно и к терпеливости заведующего, и к горячности молодого хирурга, не двинулся с места. Почувствовавший неприятное, тучный грузин снова сел.
– Всё не столь однозначно, увы, – вздохнул Самарцев. – Умеренность и постепенность – золотое правило, Гиви Георгиевич. Да, для становления хирургу нужны годы и годы. Радуйся малому, тогда и большое придёт. Я согласен. Но нет правил без исключений. Пётр Егорович – доктор многообещающий. Я вполне считаю, что способный. И если создать условия, то путь в хирурги ему можно существенно упростить…
– Как упростит? Как упростит? – моментально занервничал Гаприндашвили. – Аркадий Маркович, позволте! Кто способный? Горевалов способный? Ви заблуждаетэсь! Я его по субординатуре знаю – он и на занятиях нэ появлялся! В операционной… он даже не знал, где эта операционная находытся! Может, он и способный, толко пока этого ничем нэ обнаружил. Это я толко так сказал, что претензый нет, а претензый масса! Он топографию пахового канала не знает, как узлы вязат, не знает, в листе назначений такие назначения пишет! Что толко за голову хватаешься! Способный!
Темпераментный грузин шумно фыркнул и негодующе посмотрел на Самарцева. Тот, доброжелательно улыбаясь, выслушал критику в адрес молодого человека, пожал плечами.
– Ну, все мы когда-то были молоды и легкомысленны, – примирительно сказал он, – в их возрасте пропуск занятий – что-то естественное, повышает самооценку. С посещаемостью и в моей нынешней группе большая напряжёнка. А система преподавания у нас, к сожалению, далеко не лишена недостатков. Мы недавно тестировали выпускников, так уровень базовых знаний составил 37 процентов. Это я вам как старый преподаватель могу по секрету сказать. Но сейчас-то Пётр Егорович ведь придерживается графика работы? Остепенился?
– Вот графика он строго придэрживается! Ровно в 15.00 всегда уходит, никогда лишнюю минуту не задэржится. Дэжурства не берет!
– Как? А вчера разве не он дежурил?
– Это пэрвое за три месяца. И то, которое я в график ему поставил, обязателное, которое потом в табель и на оплату пойдёт. И то, я вчера вэсь вечер дома просидел. Звонил ему сюда четыре раза, не дай бог, поступит чего-нибудь, дров ведь таких наломает… ночь не спал, нэ поверите. Обошлось, фу. Я ему говорил – бэри больше ночных дежурств, ходи к Ломоносову, ходи к Пашкову, ко мнэ ходи, толко рады будем. Учись, нэльзя же таким стерилным оставаться. Студенты и то лучше ориентируются! Нэ берёт! Не хочет бесплатно, я так понимаю. В общем, Аркадий Маркович… – заведующий снова фыркнул и начал вставать с места. -
– Одну минутку, Гиви Георгиевич, – остановил потерявшего терпение Гаприндашвили Самарцев и снова усадил напротив себя. – Я знаю, вы торопитесь, но когда-то нам поговорить надо. Ваше возмущение непонятно. Мы с вами люди устоявшихся взглядов, сами выросли в клинике. Если посчитать, сколько бессонных ночей проведено здесь на голом энтузиазме… Но вы не забывайте, что сейчас пошли новые веянья, и молодёжь не станет повторять наших ошибок. В условиях плюрализма, – Аркадий Маркович умело ввернул словечко, относительно недавно вошедшее в лексикон политинформаторов, – каждый имеет право на свою точку зрения. И неоплачиваемые дежурства Горевалову, уже имеющему диплом врача, совершенно справедливо не нужны. Это его личное дело – ходить к кому-то на дежурства, и принуждать – неправильно. Нужно перестраиваться…
Гиви Георгиевич с тоской отвернулся от неторопливо нижущего слова на нить уже дошедшего до него смысла Самарцева. Доцент очень настойчиво протежировал молодому ординатору. Спорить с ним становилось бесполезно. Простой и честный кавказец хоть и не очень владел русским языком, но был асом в своей профессии и уже десять лет заведовал 2-й хирургией, пользуясь авторитетом у начальства, любовью больных и персонала, будучи к тому же постоянным отличником Социалистического соревнования. Но долго возражать утончённому кафедральному работнику Гаприндашвили не мог. Аркадий Маркович, стихией которого был диспут, всегда легко клал на лопатки любого. К тому же время поджимало, его больного уже, наверное, интубировали анестезиологи, и по поводу отсутствия хирурга нервничала вся операционная. Оставалось только молчать.
– Так что не совсем мне понятно ваше предубеждение против Петра Егоровича, – начал закругляться Аркадий Маркович. – Кафедра заинтересована в том, чтобы за два года ординатуры сделать его специалистом. Вы присмотритесь к нему повнимательней, вы ведь тоже педагог, Гиви Георгиевич. Молодёжь, как ни банально, наше будущее.
– Прэдубеждений у меня нэт никаких, нэт времени, – угрюмо ответил тот. – Я никому палки в колёса нэ ставлю, ест желание работат и учицца – милости просим, а если нет… Сегодня горэваловская болная идёт на операцию, холецистит. Он, как лечащий врач, имэет право принять самое активное участие в операции, пэрвым ассистентом. Пуст моеца с Ломоносовым…
– А что, этот… оперирует? – насторожился Самарцев.
Гиви Георгиевич пожал плечами и снова отвёл глаза. Доцент снова коснулся неприятной темы. Гаприндашвили почувствовал, как всё сильнее портится у него настроение и совсем рассердился.
– Там нэпростой случай! По УЗИ обнаружено внутрипечёночное расположение желчного пузыря, плюс рубцово-спаечный процесс! Кому довэрить?
– Сами бы и взялись, как заведующий.
– Сам я на рэзекцию ухожу! – вскипел Гаприндашвили. – Там тоже тэхнические трудности ожидаются – пенэтрирующая язва луковицы! А лучше Ломоносова у мэня нэт никого, что б нэ говорили мнэ про него – хирург пэрвоклассный… Вот почему вы сами нэ возмётесь, Аркадий Маркович?
– Я бы непременно сделал это, Гиви Георгиевич, если б не напряжённый учебный график. Гафнер снова заболел, так что у меня сегодня будут две группы с разных циклов. А насчёт Ломоносова всё равно странно – коллектив ему выразил недоверие, и доверять ему внутрипечёночный холецистит, что б он и здесь чего-нибудь натворил…
– Это уже предоставте мнэ решать, как завэдующему!
Оба хирурга уже встали и остановились у дверей кабинета, но всё никак не могли разойтись.
– Как, кстати, тот, огнестрельный? – спросил Самарцев, снимая очки. Нервозность начала проглядываться и в нём. – Со слепым проникающим ранением. Рыбаков. Да. Так как он? – доцент надел очки.
– Тот огнэстрельный, – Гаприндашвили не старался скрыть издевательских ноток, – стабылен, дынамика положительная. Стул был!
– Стул? Самостоятельный или стимулировали?– уцепился Аркадий Маркович.
–Абсалютно самостоятэльный! Тэмпературы нэт, встаёт, ходит, живот спокоен…
– То есть вы хотите сказать…
– Я хочу сказать, что дынамика положителная. Нэ более.
Самарцев ядовито улыбнулся, снова снял очки, повертел их в руках. Потом надел.
– И всё же, Гиви Георгиевич, вполне может быть и несостоятельность анастомоза, и межкишечный абсцесс, и демпинг-синдром. Стул ещё ни о чём не говорит… Благополучный исход в данном случае я отношу к категории чистой фантастики.
– Завтра будет абход Тыхомирова, вот и посмотрим. Так, Аркадий Маркович, я прошу прощения, у мэня балной на столе…
(Советская пресса, октябрь 1986 года)
Время близилось к десяти часам, и ждать Самарцева у Антона больше никакой возможности не было. Он предупредил старосту группы и покинул учебную комнату.
В 12-й палате больная Леонтьева, довольно полная и миловидная женщина 43 лет, бухгалтер с КМЗ, встретила его нетерпеливым и испуганным взглядом.
– Ну что, готовы, Марина Владимировна? – Антон вгляделся в неё проницательно и посмотрел на часы. До назначенного Ломоносовым срока оставалось пятнадцать минут.
– Ой, ты уже по мою душу, Антон? – женщина закатила глаза. – Готова, конечно, готова. Скорей бы уж. Я всю ночь после твоего укола спала, такие хорошие сны видела. А сейчас волнуюсь что-то, чем дальше, тем больше. Страшно…
– Ну, перестаньте, Марина Владимировна. Всё нормально будет. Сейчас я сестру подошлю с премедикацией, и поедем – оперироваться…
Леонтьева шумно выдохнула, раскрыла широко глаза, стиснула щёки ладонями, точно у неё болели зубы, загнанно посмотрела на Антона. У неё уже было три довольно жестоких приступа холецистита, после которых она по месяцу лежала в хирургии. УЗИ выявило несколько камней в желчном пузыре, требовалась операция.
– Но точно Виктор Иванович? Я ведь ни у кого другого не стану, только у него…
– Точно он, точно. Сейчас доедем, ляжем на столик, пока туда-сюда, пока наркоз, он подойдёт. Он же меня и прислал. Сейчас…Что ещё? – нахмурился Булгаков, увидев, как больная таинственно приложила палец к губам и мигнула ему наклониться пониже.
– Ты Ломоносову передай, что всё нормально будет, – еле слышным шёпотом, кося на двух соседок по палате, произнесла Леонтьева. – Деньги, магарыч- мой Гена всё приготовил.
– Ну ещё чего, – недовольно распрямился Антон. Ему стало неприятно, и он этого не скрывал. – Совсем не об этом сейчас думать надо, – он тоже оглянулся на других больных и удержался от дальнейших выражений возмущения. Студент терпеть не мог всяких взяток. Если ему как медбрату во время дежурства что-нибудь совали в карман, всегда требовал «немедленно забрать», и «чтоб этого больше не было».
Выйдя из палаты, Булгаков прошёл на пост, на котором ночью сидел сам. Теперь там работала постовая дневная медсестра, полненькая шустрая девушка. Она разграфливала большую амбарную книгу, превращая её в журнал для учёта «остродефицитных» медикаментов. В последнее время все лекарства, кроме анальгина и пенициллина, особо учитывались и списывались.
– Так, Нина, подаём Леонтьеву, – деловито сообщил ей Антон. – Делай премедикацию.
– На, сам сделай, – не взглянув на него, ответила сестра. – Вот ключи от сейфа, бери, делай. Шприц знаешь где.
– Нин, ты чего? – удивился Антон. – Это твоя работа.
– Не видишь- занята. Что, уже не можешь укол внутрипопочный сделать?
– Нин, ну я же врач. Я к тебе сейчас как врач пришёл.
– Ой, врач, держите меня! – засмеялась Нина. Она была довольно симпатичная, полная здоровой цветущей полнотой блондиночка, обожающая «ставить этих студентов на место». – Покажи диплом, Склифософский.
– В июне… Нин, ну не валяй ты дурака, выполняй назначение. Иначе я сейчас плюну, уволюсь, и мои дежурства придётся на всех вас раскидать. Давно на «две с половиной» не работала? А я пойду каталку подгоню.
– Первым ассистентом идёшь? Эх, Булгаков, сколько можно ходить в ассистентах? Когда начнёшь сам оперировать? Как всё запущено… – Нина с улыбкой выдержала необходимую паузу и нехотя поднялась из-за стола. – Ладно, волчина позорный. Ты и мёртвую уговоришь. Профессор! Так и быть…
Булгаков, третий год работая во 2-й хирургии, находил это выгодным, подрабатывая к «степухе» и осваиваясь в коллективе. С обязанностями постовой медсестры он справлялся играючись, всегда готов был «подмениться» и взять лишнюю ночь или суточки, не гнушался клизмить и перестилать больных за 30% «санитарских». Старшуха (старшая медсестра) и все немногие сестрички обоих постов в нём души не чаяли. Но с приходом Антона сюда в качестве клинического субординатора, начались некоторые проблемы. Медсёстры привыкли видеть в нём равного себе и не упускали возможности при случае «подколоть» будущего хирурга. Любое распоряжение они воспринимали в штыки и очень неохотно выполняли.
Пока Нина, тщательно перекроенный и пригнанный халат которой очень выгодно подчёркивал округлости её фигуры, болтала с процедурной сестрой, открывала сейф, брала промедол, набирала в шприц и колола больной, Антон успел найти и подогнать к палате свободную каталку. Закусившую губу Леонтьеву раздели (комсомолец с седьмого класса, Антон неприязненно заметил на её шее новый, большой, золочёный крестик на шнурочке), погрузили на каталку, укрыли и повезли в операционную.
Операционные 2-й хирургии занимали по площади примерно столько же, сколько и всё остальное отделение с постами и палатами. Собственно операционных, больших кафельных зала на четыре стола, было два – плановый и ургентный. Сопутствующих же помещений было гораздо больше – предоперационные со многими умывальниками, с тазами с раствором нашатырного спирта и хлоргексидина для мытья рук хирурга, материальные с наборами изношенных, но чистых костюмов, бахил и белья, раздевалки – мужская и женская врачебные, сестринская раздевалка, сестринская комната, кабинет старшей сестры оперблока, курилка, помещения для записи протоколов операций и хранения операционных журналов, туалеты, столовая оперблока, наркозная, инструменталка для хранения запасного инструментария и ещё столько же мелких подсобок, каморок и кладовок.
Это был очень мощный блок, подобный цеху завода-гиганта, и работал он обычно на полную нагрузку. Вторник и четверг считались плановыми операционными днями. Работа, то есть операции на органах брюшной полости, грыжесечения и удаления варикозных вен, велись на всех четырёх столах, иногда в две смены, иной раз затягиваясь до глубокого вечера.
Ургентные операции делались круглосуточно.
Одев бахилы и маски, Антон с Ниной вкатили Леонтьеву в зал, где на двух столах уже лежали больные, вокруг которых суетился анестезиологический и хирургический персонал и студенты. Подъехали к третьему, возле которого уже скучали анестезиолог с анестезисткой, переложили больную. Укол промедола уже «дал по шарам» Марине Владимировне. Толстушка умостилась на маленьком для неё столе довольно спокойно, тайком поцеловала крестик, отдала обе руки анестезиологу, и предоставила судьбу создателю.
После этого сестра с пустой каталкой удалилась, а Антон остался.
Установив стол в необходимое положение и прификсировав на всякий случай оперируемую, он отправился «мыться», то есть хорошенько драить руки щётками с мылом под струёй воды, затем держать их три минуты в обеззараживающем растворе.
Появившись снова с блестящими, мокрыми от хлоргексидина руками, воздетыми кверху, блестящими глазами и очень суровым, взрослым лицом, почти закрытым марлевой маской, Булгаков принял от операционной медсестры стерильную салфетку, тщательно вытер руки и начал облачаться в стерильный халат. Анестезиолог уже заинтубировал больную и подключил к аппарату искусственной вентиляции.
К столу стянулись несколько студентов-пятикурсников, с ними был и Ваня Агеев, так и не нашедший себе сегодня применения. Они собирались присутствовать на операции. Первый ассистент не обратил на них никакого внимания, спросил у анестезиолога разрешения «мазаться». Тот кивнул. Антон взял у медсестры корнцанг с зажатой в нём стерильной салфеткой, вымоченной антисептиком, и начал широко обрабатывать белый, гладкий, слегка колышущийся женский живот.
На соседнем столе уже приступили к операции доктор Пашков и его ассистент доктор Корниенко. Они оперировали варикозные вены на ногах женщины. Операция считалась несложной, и «вены» обычно подавались во вторую очередь. Но бывали и исключения. Больная была очень хорошей знакомой обоих врачей и работала где-то в торговле.
Из предоперационной раздался громкий характерный говор Гаприндашвили. Не говорить он не мог, и, где бы Гиви Георгиевич не появлялся, его было сначала слышно, потом видно. Так и здесь, помывшись и что-то выговорив старшей медсестре оперблока (Гаприндашвили по совместительству выполнял обязанности зав. оперблоком. Обязанностей было очень много, эта «служба» требовало неусыпного наблюдения, но он справлялся. За оперблок ему отдельно не платили, и должность была, так сказать, почётной, но дармовой), пошутив с моющимися в соседнем тазике хирургами, что-то «сэксуальное» сказав молоденькой, только устроившейся на работу медсестричке, гавкнув как следует на каких-то студентов, нарушавших «асэптику», массивный грузин появился в операционной.
– Всэ здравствуйте, – громко сказал он и подошёл к своей операционной медсестре. – Задэржался немного, дэл куча. Давай, Вера, быстрее, врэмя- дэнги. И ещё какие…
Вытерев свои волосатые руки и облачившись в халат, Гаприндашвили натянул резиновые перчатки на пухлые кисти и исчез в массе людей, окруживших его стол. Резекция желудка считалась сложной и показательной операцией, посмотреть на которую всегда стекалось множество народа. Антон израсходовал один «квач», стряхнул сухую салфетку в таз и ухватил у медсестры новую. Операционное поле требовалось обрабатывать троекратно.
– Кто распорядился подавать больную? – услышал он и обернулся.
К столу подходил клинический ординатор Горевалов с не предвещавшим ничего хорошего выражением верхней части лица (нижняя, как и у всех в операционной, была скрыта маской). Руки его блестели от антисептика, Пётр Егорович только что помылся.
– Я спрашиваю – кто? – он встал рядом, принял от медсестры салфетку и негодующе посмотрел на Антона.
– Ло…– перехватило у того от неожиданности дыхание, и он закашлялся в маску.
Пётр Егорович посмотрел ещё суровее. Он был настолько же сердит, насколько молод.
– Ломоносов Виктор Иванович, – постарался сохранить спокойствие Булгаков. Ответил он намеренно тихо, так, чтобы ординатору пришлось вслушаться. – Его распоряжение.
– Палатный врач – я. Почему мне не доложился? Моя больная! Тебя субординации не учили?
– Забыл, – Антон во что бы то ни стало решил не смигнуть и не отводить взгляд.
– Забывать можешь воду в туалете сливать, – усмехнулся Горевалов, отбрасывая салфетку. Та угодила точно в таз, и он ещё раз усмехнулся. – А в нашем деле… – он сделал ещё шаг к столу.
Булгаков и медсестра одновременно вскрикнули.
– Пётр Егорович! Оденьте сначала стерильный халат! – подала голос медсестра. – Ну вот, расстерилизовали «поле»! И я вас уже просила салфетки в таз не бросать, их нужно на окно складывать. Обрабатывайтесь по новой, – и она заменила Булгакову инструмент.
Пробормотав что-то презрительное, клинический ординатор отошёл от стола и начал одевать халат. Уши его заметно покраснели. Справившись с халатом и перчатками, он снова повернулся к медсестре.
– Давайте простыни, обкладываться будем, – отрывисто приказал он и снова приблизился к столу. – В наркозе? – спросил он анестезиолога. – Хорошо. А ты иди на ту сторону, – приказал он Булгакову. – Выгляни- там Ломоносов ещё не подошёл, – велел он санитарке.
– На ту сторону иди, – повторил он, увидев, что студент не тронулся с места.
–Там встанет второй ассистент…
– А ты, бл…, который? – усмехнулся Горевалов, принимая от медсестры стерильную простынь. – Давай, дуй, не мешайся тут.
Горевалов сделал широкий жест, намереваясь одним движением раскрыть простынь, перекинуть один конец через дугу анестезиологу, другим накрыть больную, но не рассчитал и задел краем за низ стола.
– Пётр Егорович! – снова тоскливо вскрикнула медсестра. – Опять расстерилизовали! Я ведь только две простыни закладывала и четыре пелёнки. Где я вам новую возьму? У меня больше стерильных биксов нету!
Горевалов скомкал простынь, поискал, куда бросить, не нашёл и совсем разозлился.
– Это из-за него всё! – указал он на Антона. – Встал тут пнём! Тебе что сказано?
Мало-помалу на их стол стали поглядывать с соседних. Несколько студентов из булгаковской группы специально подошли поближе, точно собираясь оказать ему поддержку. Пятикурсники зашептались, девушки запрыскали в кулачки. Конфликты в операционной гораздо интереснее конфликтов в общественных местах…
Пётр Горевалов был старше Антона Булгакова на год-два, но, во-первых, уже имел диплом и штатно числился в клинике, во-вторых, выглядел намного внушительнее. От его фигуры, уже начавшей грузнеть и полнеть, исходило ощущение настоящей мужской силы, между тем как Булгаков, сгоняемый сейчас с левой стороны стола, выглядел всего лишь отмалчивающимся юношей. Он переступил с ноги на ногу и взял у сестры ещё одну салфетку с антисептиком.
– Ломоносов скажет, я перейду, – глухо ответил он.
– Я тебе говорю, – задушевно ответил клинический ординатор. – Ты из чьей группы? Как твоя фамилия?
– Так, чего шумим, молодёжь? – у стола оказался мытый Ломоносов, в коротковатом ему бельишке, подхватил у сестры салфетку и начал вытирать палец за пальцем. – Уложил хорошо, Антон, молодец, и про валик не забыл. Ну, чего сцепились? Стелитесь, стелитесь, сейчас начнём. Антон! Пётр!
Пока Горевалов стоял с расстерилизованной простынёй, концом которой он неаккуратно коснулся изнанки стола, Булгаков взял новую, сделал тот же жест, что и опозорившийся ординатор. Расправившаяся как надо простынь аккуратно и прицельно легла на место. Булгаков взял ещё одну, взял пелёнки и за полминуты накрыл поле. Ломоносов, балагуря с сестричкой, оделся и зашёл справа.
– Готово? Отлично. Что, так и будете там оба толкаться? Да брось ты эту простыню, Егорыч, стоишь с ней, точно в баню собрался. Брось вон на пол, санитарка подберёт, – командовал пожилой хирург коротко, очень энергично. – Антон, цапки. Хватай с кожей. А ты, Пётр, сюда иди, на мою сторону. Будешь помогать нам с Антоном Владимировичем.
Поделиться книгой: