Помоги проекту - поделись книгой:
Только вот… у обычных автоматонов глаза бессмысленные, а у этой серые, внимательные, и голова наклонена чуть-чуть набок, словно смотрит на директора внимательно, лукаво.
— Господин директор, вижу, вы заняты, — вежливо обратилась я к Дэвиду Зацепко. — Я могу попозже вернуться.
— Ни в коем случае! — возразил директор и глянул на меня из-под густых ухоженных бровей. Мне показалось, что он с трудом оторвал взгляд от роковой красотки. — Незачем тянуть. Дело щепетильное. Отлагательств не терпит, — сообщил он с идеальной любезностью.
Видно, я оказалась права: сынок таки измотал ему последние нервы и вынудил надавить на меня, чтобы перестала упираться и приняла предложение руки и сердца. Не дождешься, Виктор Зацепко-младший!
— Господин Зацепко, мне кажется, я догадываюсь, из-за чего вы меня вызвали, — заговорила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и ровно. Я ведь ничего плохого не сделала. — Вчера я не должна была так грубо разговаривать с вашим сыном. Заверяю вас, что такого больше не повторится. Я и близко к нему не подойду.
— Виктор? Что он еще натворил?
Я растерялась.
Выходит, Зацепко-младший только угрожал, что пойдет жаловаться отцу?
Я с облегчением выдохнула и только собралась заверить директора, что ничего такого его сынок не натворил, как Зацепко-старший продолжил:
— Впрочем, неважно… речь пойдет не о нем. Эй, скороход, поди-ка сюда.
Секретарь по кличке Скороход засуетился, заходил у двери кругами.
— Да, что с тобой, ржавое корыто? — рыкнул директор. — На разборку захотел?
Робот-секретарь тут же успокоился, повиновался, медленно проехал через кабинет и остановился между Зацепко и автоматоном.
— То-то же. — Зацепко подошел к своему письменному столу и рассеянно оглядел разбросанные бумаги.
— Куда же оно подевалось? — пробормотал он.
Словно стараясь держаться подальше от странной куклы, секретарь покатился к своему хозяину. Обогнул кресло и, щелкнув механизмом, выпустил из центра своего туловища бюро с выдвигающимся столиком и несколькими ящичками. На блестящей поверхности лежал желтый распечатанный конверт с золотыми вензелечками по краям. Зацепко взял его в руки.
— Вот же оно, — тише обычного проговорил директор и потер шею. — Из отдела Комитета безопасности поступило важное сообщение.
Бросила взгляд на куклу со смышлеными глазами и поежилась, то ли от ее присутствия, то ли оттого, что господин Зацепко тянет с известием.
— Как ваш руководитель, я взял на себя смелость лично известить вас о случившемся.
Я набрала воздух в грудь.
Что от меня может понадобиться Комитету безопасности? Тут я про себя ахнула. Неужели до них дошли слухи о моем докладе «Секретные послания биомагов о Темном анклаве»? Дэвид Зацепко его высоко оценил. Кто, как не он, мог замолвить словечко за одаренную ученицу, а сейчас мне хотят предложить местечко в лаборатории?
Директор прокашлялся.
Он тянул, а у меня живот внутри начал узлом скручиваться.
— Мне очень жаль терять одну из самых перспективных учениц нашего колледжа…
Терять?
Неужели правда уеду на практику в какую-нибудь секретную лабораторию?
— Слава первым магам, вас не успели втянуть в это постыдное дело, но все же вина с вас не снимается. Вы же понимаете, что полученные в стенах колледжа знания должны умереть вместе с вами?
Я ловила каждое его слово, но смысла сказанного понять не могла.
Умирать я не собиралась. Неужели меня хотят исключить? За что? Что с сынком его не хочу знаться? А может, узнали, что я тайком воспользовалась литейной лабораторией? Быть не может, чтобы я нарушила хоть одно серьезное правила колледжа, за которое можно взять меня и отчислить!
— Господин Зацепко, я…
Директор остановил меня жестом.
— Найдутся добрые люди и сообщат вам в неверном ключе. Вчера в два часа пополудни ваших родителей, Амбросимова Анджея Романовича и Амбросимову Божену Ярековну, казнили за попытку подрыва социальной политики всея империи.
— Казнили? Родителей? — Ноги подкосились, и сознание меня покинуло.
*Биомагия—
Глава 4
Как меня приводили в чувство, как я в спешке переодевалась из казенной одежды в свою, как собирали мои вещи и как усаживали в вагон, видела словно в тумане. Опомнилась уже на деревянной скамейке. Мир словно отдалился, оставив меня в непроницаемом для звуков пузыре. Пальцы правой руки машинально теребили впившуюся в край воротника бабочку. Не помню, чтобы перевешивала ее с фартука, наверное, сама перебралась.
В вагоне было душно.
Увидела, что из правого кармана болоньевого плаща торчит тот самый желтоватый конверт из плотной бумаги с золотыми вензелечками по краям. Видно, кто-то сунул мне его в последний момент.
Достала письмо. Сначала буквы прыгали перед глазами, от слез превращались в расплывчатые пятна. Я мотнула головой, проморгалась и уставилась на ровные строчки, выведенные крупным, заостренным кверху почерком.
— Приветствую.
Я машинально прижала письмо к груди и подняла голову. Сердце мое бешено колотилось. В голове крутилось пережитое в эти несколько часов, слилось в расплавленную массу и сжигало изнутри. Может мне кто-нибудь объяснить, что тут вообще происходит?! О каких разработках идет речь?
На деревянную скамейку напротив уселся человек в остроконечной шляпе, из-под коротких полей торчали седые лохмы. Меньше всего на свете мне сейчас хотелось разговаривать с незнакомцем.
— Должен сказать, что я весьма опечален утратой одаренной ученицы. Уверен, вас эта трагедия не сломает. — Он обратился ко мне так, будто я должна его откуда-то знать. Но меня волновало лишь одно — и ему известна страшная новость?
— Вы меня не узнаете? — как будто изумление отразилось на его лице. Я покачала головой.
— Пан Поплавский, — представился он, слегка нахмурившись. — Я веду вторую и третью ступень герметических искусств.
Ах вот оно что.
А я-то только окончила первую.
И ни на вторую, ни на третью мне уже не подняться.
— Уверена, у вас увлекательный курс, пан Поплавский.
Преподаватель отвел плечи назад и кивком головы откинул волосы.
— Благодарю, многие находят мои лекции занимательными.
Я выдавила из себя подобие улыбки и кивнула.
Занимательные ли у пана Поплавского лекции или нет, мне никогда не узнать. Сознание отказывалось принимать происходящее. Вчера родителей, моего благородного и порядочного во всех отношениях отца и мягкую, с ангельским характером, маму, по неизвестной причине арестовали и тем же днем казнили.
Я почувствовала, что меня начинает пробивать дрожь.
Опустила глаза и снова взглянула на письмо.
«…
Ну как можно поверить в то, что отец, обычный механик, который в своей мастерской ремонтировал все, что ему приносили: от часов до паровых печей, мог проводить опыты с ценнейшим кристаллом империи? В Северном Москинске благотурин вообще не сыскать — своими глазами я видела его только у тетушки Ойле. Раз в полгода к ним домой приходит социальный работник, устанавливает крошечные, размером с почтовую марку, осколки кристалла в аквариум, где живет мой двоюродный братик. А выводить благотурин искусственным путем!
Откуда у отца деньги, инструкции, магические знания?
Бред какой-то!
Хотя я немного слукавила.
Папа был не простым механиком. Починкой бытовых предметов он зарабатывал на жизнь, а в свободное время — изобретал. Когда в него вселялась какая-нибудь идея, он мог ночами не спать. Проектировал, мастерил, проводил испытания, а я ему помогала. Вместе мы соорудили киселеварку — специальную машину, которая умела мыть стаканы и кружки, роликовые коньки с моторчиком, шляпу со встроенным радио и даже звукоулавливатели, способные не только слышать через бетонную стену, но и предсказывать погоду.
Этого невинного добра в мастерской было навалом, но никакого лабораторного оборудования не было и в помине!
Не было и быть не могло!
А мама? Если папа хотя бы выдумывал без конца в мастерской и изобретал, то мама вообще не при делах! Она с утра до ночи работала линотипистом. Приходила измученная, обезвоженная — ей только изучать свойства магического кристалла по ночам не хватало!
— Первым делом выводим василиска из яйца, снесенного петухом. Обязательно в темном месте, лучше всего в подвале, — заговорщицки шептал мне педагог, наклонившись вперед, чтобы нас не услышали другие пассажиры. Я попыталась сосредоточиться на его лице. Его шея вытянулась, словно телескопическая. — Затем берем одну пробирку крови рыжеволосого мужчины, щепотку красной меди и хорошенечко прокаливаем на огне.
Вокруг пана Поплавского начал сгущаться туман. Мгновение спустя я поняла, что виной этому накатившие на глаза слезы. Вот про кровь рыжеволосого мужчины моему отцу бы точно не понравилась. Он никогда не был сторонником магии на кровавых ритуалах. А алхимия, похоже, без нее не обходится.
— Если захочешь заниматься алхимией в частном порядке… — разоткровенничался он дальше, — а девушка ты одаренная… можешь обращаться. И вообще, считаю преступлением, когда дети отвечают за проступки родителей. Уж тебе-то не нужно было запрещать заниматься биомагией…
— Мои родители ни в чем не виноваты, — перебила я.
— А… — растерялся Янус Поплавский. — Так-то да… Я ж не обвиняю… но… правда, а ее ж не скроешь… Но я на твоей стороне!
— Я выясню, в чем правда! — бросила я ему в лицо и отсела ближе к окну. Положила локоть на выступающий подоконник, опустила на него голову и сжалась калачиком. Мне ведь даже попрощаться с родителями не дали!
А может, это все чья-то глупая шутка?
Глава 5
В Северном Москинске поезд стоял всего минуту.
Да и простой он больше, я бы точно так же, наскоро попрощавшись с говорливым попутчиком, пулей выскочила из вагона.
Пять часов бездействия в душном вагоне стали для меня настоящей пыткой.
Быстрым шагом пересекла платформу и вышла из бетонного здания вокзала. На улице оказалось премерзко. Тусклое серое небо низко висело над крышами домов, словно на дворе не май, а глубокая осень. Холодный ветер теребил грязные листья деревьев, на тротуарах виднелись болотистые пятна луж. Воздух был настолько пропитан угольной пылью, что защипало глаза. А я уже успела отвыкнуть от промышленных кварталов с фабриками и мастерскими, отравляющими воздух своими дымами.
Пригород, где располагалась закрытая территория Колледжа биомагических искусств, не был похож на Северный Москинск. В удаленном от города и затерянном в междугорье, в нем не существовало нищеты и мусорных отбросов, не было попрошаек и бездомных. В колледже даже из отходов извлекали вторичное сырье, которое можно было использовать в исследовательских лабораториях. У студентов была крыша над головой и полное обеспечение, а во внутреннем дворе, благодаря усилиям садовников-роботов, росли плодовые деревья. Наши занятия строились таким образом, что после первого семестра мы уже владели несколькими магическими защитными приемами. Специальным заклинанием могли уберечь свои конспекты от чужого прочтения, знали заговоры, открывающие сложные замки, да и много других хитростей, которые обычному человеку ни за что самостоятельно не постичь.
Но я сильно сомневалась, что все это защитит меня сейчас здесь.
Я подняла воротник болоньевого плаща. В два часа дня есть шанс заплатить за конный экипаж не такую высокую цену, как извозчики будут требовать к вечеру. Хотя сейчас я готова была отдать не три или даже четыре доли, а все имеющиеся у меня семь эйри*, только бы скорее оказаться дома.
На площади перед вокзалом, как всегда, толкотня. Я начала протискиваться между толпящихся грузчиков с тележками к свободному экипажу, запряженному одной лошадью. Тут меня окликнул мужской голос, и я оглянулась. Перепрыгивая через лужи и лавируя между людьми, ко мне бежал пан Поплавский наперевес с моим саквояжем из потертого коричневого кожаного заменителя.
— Ну что же вы, барышня, — произнес педагог с тяжелой одышкой. — Вещи в вагонах забываете. Вас проводить?
Я прикрыла на мгновение глаза. Голова не соображала. Бросив что-то вроде «благодарю, не стоит», взяла из его рук свой саквояж и поплелась дальше.
Наняла двуместный экипаж с откидным верхом. Заверила кучера, что поездку оплачу по тарифу. Закинула саквояж и залезла следом.
Куда же мне ехать?
Призрачное ощущение, что родители ждут меня дома и, стоит лишь заявиться на порог, кинутся меня обнимать, никуда не делось. Только вот в письме четко сказано, что мастерскую и нашу квартиру опечатали и попечителем мне назначили тетушку Ойле, папину родную сестру.
Не узнав собственного голоса, назвала адрес тетушки Ойле, но тут же передумала и проговорила улицу и номер дома, где прожила всю свою жизнь — Богоявленский переулок, дом шестнадцать. Меня отбросило к спинке сиденья — лошадь тронулась и, набирая ход, весело застучала по разбитой брусчатке копытами. Я поглубже забилась в коляску, сунула руки в карманы плаща и уставилась в спину извозчика.
Экипаж следовал по Народной авеню. Улицу эту я знала хорошо — здесь располагался типографский дом, в котором мама служила линотипистом, так что я заблаговременно отвернулась и даже прикрыла глаза. В воображении тут же возникли строчки из злосчастного письма, которое я еще в поезде сунула поглубже в кожаный саквояж:
«
Высшая мера наказания!
Заниматься биомагией в Москинске можно, но только по специальной лицензии, следит за этим особый отдел полиции. Суровые жандармы в начищенных медных касках, с серебряными угольчатыми шевронами на рукавах ходят парами и вынюхивают все, что кажется им подозрительным. Но в моих родителях ровным счетом ничего подозрительного не было. Это самые честные и порядочные люди, которых я знаю.
Экипаж остановился возле нашего подъезда.
Кучер взял пять долей. Не так уж и мало, но с вещами через весь город я бы добралась только к поздней ночи. Подхватила с пола саквояж и спрыгнула на землю.
Поделиться книгой: