Хозяин усадьбы Кырбоя. Жизнь и любовь

— Они и «Иерусалим, о град святой» споют, — добавил Яан.

— Микк, — обратилась хозяйка к старшему работнику, — мне Яан нужен, вы без него с сеном управитесь?

— Конечно, управимся, — ответил Микк, — должны управиться, коли надо. Но лучше бы вы его сюда вовсе не посылали, только дразнит работу.

— Так ведь это не мое было распоряжение, я тогда не была еще в Кырбоя хозяйкой, — ответила Анна старшему работнику.

— Эй, Яан, — крикнул Микк, — хозяйка хочет тебя куда-то послать.

— Мне что, могу и сходить, — отозвался Яан.

— Еще бы, для тебя счастье — без дела пошататься, — съязвил Микк.

— Раз хозяйка велит, — нашел себе оправдание работник.

— Да, велю, — подтвердила хозяйка так громко, чтобы все слышали. — Переоденься, чтобы не стыдно было в деревню идти.

Все навострили уши.

— Сходи в деревню, а если успеешь, то и в Мядасоо, Метстоа и Пыргупыхья, — в Катку ты во всяком случае успеешь, — и скажи всем, кого знаешь, чтобы приходили к нашему озеру на яанов огонь, к тому месту, где прежде качели стояли. Пусть все приходят — и молодежь и старики, а главное, без гармониста нас не оставь.

— Я могу даже двоих или троих пригласить, — сказал Яан.

— Приведи лыугуского Кусти с его трехрядкой! — крикнул кто-то.

— Приведу, если хотите, — согласился Яан.

— Станут отказываться, скажи, что я приглашаю, — продолжала Анна, — скажи всем, что я теперь в Кырбоя хозяйка и приглашаю знакомых и незнакомых на яанов огонь.

Это произвело впечатление. Это произвело впечатление на всех, не только на Яана, которому явно не терпелось поскорее уйти. Это произвело впечатление на Микка, на сезонных батраков и даже на поденщиков, так что когда хозяйка вместе с Яаном ушла с покоса, грабли замелькали в кустах и под деревьями, как не мелькали здесь уже много-много лет. Сено так и взлетало на ветру, оно словно само собой сгребалось в кучи, ложилось на волокуши, с волокуш прыгало на воз, а с воза — хоп! — прямо в сарай. Взлетая и подпрыгивая, оно шуршало и шелестело, будто о чем-то шепталось с работниками, шепталось и одуряюще пахло, точно молодая девушка, которая в канун яанова дня, смыв трудовой пот, переодевается в чистое платье и спешит поглядеть, как парни жгут костры, спешит послушать — не играет ли уже гармонист, чтобы можно было размять в танце одеревеневшую от работы спину.

7

Придя домой, кырбояская хозяйка взялась помочь старой Мадли истопить баню и натаскать в большой котел воды. Пока топилась печь и вода в котле нагревалась, хозяйка успела осмотреться, прибрать кое-что в доме и во дворе. Ей стало ясно: за один день ничего существенного в Кырбоя не сделаешь, даже в доме. Только угловую комнату, выходящую окнами в сад, хозяйка убрала потщательнее — здесь краска на полу еще держалась, да и обои выглядели прилично. Здесь она и решила поселиться; ведь давно уже считалось, что это комната Анны, поэтому ею меньше и пользовались. Анна застелила кровать, вымыла окна, повесила чистые занавески, поставила на комод цветы в стакане, воткнула кое-где зеленые ветки. Вышла во двор, взяла метлу и принялась мести с таким усердием, что только пыль столбом; затем нарвала травы, изрубила ее, приготовила месиво и задала свиньям. Вымыла кое-какую посуду, чтобы было куда налить супу или молока. Работала, хлопотала, делала все, что подвернется, одно забыла — поесть, словно решила удовольствоваться сегодня работой да хлопотами, праздником да весельем.

Сперва старая Моузи пробовала было семенить за хозяйкой, но вскоре убедилась в тщетности своих стараний: как видно, хозяйка суетилась сегодня без всякой цели, просто бегала из одного места в другое. В конце концов Моузи уселась посреди двора и принялась устало наблюдать за хозяйкой, потом легла на брюхо и сомкнула тяжелые веки, лишь время от времени слегка приоткрывая их.

Солнце стояло еще довольно высоко, когда работники, вернувшись с покоса, увидели, что баня истоплена и котлы полны горячей воды.

— Нынче люди на славу поработали, — заявил Микк.

— Канун яанова дня, — заметил один из работников.

— Новая хозяйка, вот в чем дело, — возразил ему Микк.

— Скорее бы на яанов огонь пойти! — воскликнула Лена.

— Ты готова еще засветло туда бежать, — отозвалась Лиза.

— Ну, хозяйка, готова баня? — спросил Микк у появившейся на пороге Мадли.

— Я уже не хозяйка, — ответила Мадли, — я теперь бобылка. А баня готова, так жаром и пышет, хоть щетину пали, молодая хозяйка сама все сделала.

— Ишь ты! — удивился Микк. — Сама молодая хозяйка!

Работники собрались было уже идти париться, однако им пришлось немного подождать: старый Рейн сам пошел париться первым паром, пусть сперва выйдет. Женщины пойдут мыться последними, у них еще немало хлопот и во дворе, и на кухне, и в амбаре, а когда под звон колокольчиков и лай собак возвратится стадо, то и в хлеву.

Как только работники пришли с покоса, Анна оставила хлопоты по хозяйству — пусть теперь хлопочут те, кто в Кырбоя всегда этим занимается. Анна лишь ходила и приглядывалась, — с какого конца ей начать, когда примется хозяйничать в усадьбе. Она прошла в сад, который дядя заложил когда-то, мечтая превратить его в нечто невиданное; теперь сад пришел в запустение. Похоже, что сюда время от времени забредает скот: молодые деревца затоптаны, верхушки обглоданы. Сорняки разрослись так пышно, что совсем заглушили кусты. Тут и крапива, и чертополох, и репейник, и лопух, и купырь, и полевица, и пырей, а в углу сада — хмель, ползущий вверх по жердям и по изгороди. Уже пала роса, и все эти травы источают дурманящий аромат — они успели одурманить и девушку, которая тут бродит.

Под развесистой рябиной стоит ветхая, полуистлевшая скамья. Хозяйка Кырбоя пробует, можно ли сесть на скамью, выдержит ли она ее. Выдержит, хозяйку выдержит! Скамья трещит, одним концом оседает в землю, однако, напрягая последние силы, все же выдерживает. Анна садится на нее, впервые садится как хозяйка усадьбы и сидит, как сидела здесь давно-давно, много лет назад.

Когда же она сидела здесь в последний раз? Когда она сидела на этой скамье под рябиной, чувствуя, что она в Кырбоя? Последнего раза она не помнит, но она вспоминает один из таких разов, и ей кажется, будто он и был последним. В тот раз она сидела тут обиженная и злая, злая от стыда, которому не находила причины и объяснения. Она была тогда так рассержена, что скрежетала зубами, готовая покончить с собой, ей казалось, что она никогда больше не захочет видеть ни его, ни других людей, особенно мужчин. Как она тогда радовалась, что через два-три дня уедет отсюда! И впоследствии, когда Анне случалось наезжать в родную усадьбу, радость ее всегда бывала омрачена — ей приходилось видеть те места, где она была так несчастна, где испытала такой стыд, такую ярость. Хозяйка помнит, что все обошлось тогда благополучно, благополучнее, чем можно было ожидать. Однако еще и сегодня, когда она, сидя под рябиной, вдыхает дурманящие запахи трав, ей словно бы даже досадно, что все окончилось тогда так благополучно; в глубине души, в глубине сердца она и по сей день не простила человека, который заставил ее испытать такой гнев, такой стыд. Утром в вознесение, глядя, как он кладет свою одежду на ту кочку, на которой она только что сидела, глядя, как он, залитый солнцем, стоит посреди озера на светло-желтой песчаной отмели, и слыша его жизнерадостный, ликующий крик, она почувствовала, как все ее существо, каждый нерв ее сердца пронзила та же обида, тот же стыд, что и в тот раз, когда, не помня себя от ярости, она кинула в него первую попавшуюся под руку палку и в мокром платье побежала прочь, напрягая последние силы. Она бежала так, что ветки рассекали в кровь ее голые икры, царапали лицо, рвали растрепавшиеся волосы, бежала до тех пор, пока, задыхаясь, не упала на эту скамью — как была, в мокром платье, облепившем ее угловатое тело подростка. Как все это свежо в ее памяти, как отчетливо она помнит свои ощущения!

А сегодня? Придет он сегодня на яанов огонь или опять не придет, как и на троицу? Анна и сама не знает, хочется ей, чтобы он пришел, или нет.

Когда Яан вернулся из своего обхода, хозяйка потребовала, чтобы он дал ей отчет — где был, кого видел, кто обещал прийти и будет ли гармонист. Лишь под конец она спросила:

— А в Катку был?

— И туда заходил, как же. Виллу сказал: там видно будет. А старики не придут.

— Почему? — спросила Анна больше для порядка.

— У них, мол, у самих земли хватает, есть где костры разводить, так мне сам Юри ответил, — объяснил Яан.

— Ну, этот-то не придет, — сказал старый Рейн, краем уха слышавший разговор Анны с работником. — Нечего было к ним и заходить.

— Вы с ним в ссоре, что ли? — спросила дочь.

— А разве ты не помнишь? — ответил отец. — С самого начала в ссоре. Ведь мы с твоим покойным дядей в первый же год отправились в Катку, и ты с нами была, хотели купить хутор или хотя бы те заливные луга, что против наших, — тогда мы округлили бы кырбояский участок. Вот и вся причина. С тех пор он затаил на нас злобу, так волком и смотрит. С того дня, как мы к нему ездили, десять лет прошло, но я ни разу больше не переступал порога Катку, да и Юри в Кырбоя не показывался. Так, видно, и помрем.

Слушая отца, Анна вспомнила, что они действительно однажды ездили втроем в Катку, гнедой был запряжен в ту же самую рессорную повозку, которая встречала ее сегодня на станции. Анна сидела между отцом и дядей, подогнув под себя ноги, и от того, что повозку сильно подбрасывало на корнях деревьев, ноги у нее затекли и даже заныли. Эту боль Анна и сейчас помнит. Еще она помнит ложбину, которую они миновали, чуть не доезжая Катку: там росло множество желтых цветов, ложбина была прямо-таки усеяна ими. И еще она помнит низкую дверь и запах, дотоле ей совсем незнакомый, — очевидно, то был запах каткуского жилого дома. Теперь этого дома нет — в Катку выстроен новый, даже с трубой.

Но в памяти хозяйки Кырбоя сохранился от той поездки еще один образ — образ парня, долговязого парня с загорелыми босыми ногами, в пиджаке поверх рубахи, с робкими глазами, которые не отрываясь смотрели на Анну, словно хотели ей что-то сказать, словно парень хотел взять ее за руки и вывести на солнце. То был Виллу, младший сын каткуского Юри, учившийся тогда в приходской или министерской школе; он готовился стать не то учителем, не то господином писарем, — никто не знал в точности, кем должен был стать Виллу.

Так началось знакомство Анны с Виллу — на глазах у отца и дяди, началось в полном молчании, началось с того, что Анна увидела, как Виллу смутился, покраснел, да и сама она, кажется, смутилась и покраснела. Так и стояла она между отцом и дядей, глядя на парня, который собирался стать не то учителем, не то господином писарем.

— Значит, он до сих пор это помнит, — проговорила Анна.

— Старый Юри до конца дней этого не забудет, даже на том свете будет помнить, — отозвался отец.

— Но ведь теперь его хутор никому не нужен, — заметила дочь.

— Теперь не нужен, но когда-нибудь может снова понадобиться, этого-то Юри и боится. Скажем, появится опять в Кырбоя предприимчивый хозяин, вроде Оскара, думаешь, он не позарится на Катку, хотя бы из-за заливных лугов. А что Катку без заливных лугов? Ровным счетом ничего! Там ведь и не прожить без них, с голоду помрешь. В тот раз Оскар давал ему за эти луга столько же, сколько стоило все Катку, а под конец даже больше, предлагал из глупого упрямства, лишь бы настоять на своем, лишь бы заполучить эти луга.

— Однако так и не купил их?

— И по сей день не купил бы, будь он жив. Правда, умер он, твердо веря, что Юри в конце концов сдастся, возьмет деньги, но я не верил в это тогда, не верю и теперь. Да и все кругом говорили, что каткуского Юри не согнешь, он лучше станет есть одну соленую салаку, потуже затянет ремень, но хутор не продаст ни за какие деньги. Все дело было и остается в том, что мы чужие, не здешние, а чужаков тут не любят, чужака они всегда рады высмеять. Они считают, что настоящий человек не бросит родной дом, не пойдет бродить по свету, выпрашивая хлеба или земли, вырывая их у других.

— Что же они сами не купили Кырбоя, почему позволили перейти ему в наши руки? — удивилась Анна, которую рассказ отца заинтересовал не на шутку.

— Ни у кого здесь не было тогда таких денег, чтобы подступиться к Кырбоя, да и где им было взять тут столько денег! Ведь и мы бы их не имели, если б Оскар из России не привез. Здешние хуторяне это знают, и этого-то они не могут простить нам по сей день. С пьяных глаз мне многие говорили: «Кабы вы деньги здесь заработали да купили Кырбоя, мы бы еще поглядели, как вам это удалось, а так — эко диво, подумаешь!»

— Не все ли равно, на какие деньги усадьба куплена, — заметила Анна.

— Видно, не все равно, раз они так говорят, — ответил Рейн. — Они ненавидят чужие деньги, должны быть свои, здесь заработанные. Поэтому я уверен, что если каткуский Юри не сегодня-завтра помрет и оставит усадьбу сыну, тот тоже ее не продаст, нам во всяком случае не продаст, разве что кому другому.

— Неужели сын так на отца похож? — спросила Анна; разговор этот интересовал ее все больше. — Ведь он и не должен был наследовать усадьбу, но началась война, брата убили, вот Виллу и приехал сюда; мне об этом на троицу рассказывали.

— Все это так, — согласился отец, — он везде успел побывать: и в Таллине, и в Тарту, и в Риге, всю Россию исколесил. Там-то он и овладел всеми этими распрекрасными науками — научился барышничать, гнать самогон, пьянствовать, буянить. Он ведь точно одержимый был. Теперь-то, слышно, присмирел немного, после того как в тюрьме посидел. Вот ведь до чего дошел — человека убил, хвать дубиной по голове — и готово. А теперь работает, только неизвестно, надолго ли его хватит. Камни взрывает на Кивимяэ, грохот такой, что весь лес гудит. Только вчера и сегодня что-то не слышно, может, тоже за сено принялся. Я шутки ради пошел поглядеть, что он там на Кивимяэ делает. Ну нет, я бы на его месте не стал этим заниматься, пусть бы камни лежали, где лежат, я бы лучше канавы стал рыть или возить землю на пески. А он с камнями возится, ведь ни за что не бросит, сумасшедший какой-то. Есть люди, которые ничего не умеют делать спокойно, не теряя рассудка, вот и Виллу такой. Оборудовал себе мастерскую, чем только не собирался в ней заняться, а теперь инструмент ржавеет, работы нет, да и не будет, — откуда ей взяться. Построил погреб — такой погреб, что, пожалуй, для Кырбоя подойдет, а в Катку он на что? Видно, не знал, куда деньги девать, что за самогон выручал. Катку каким было, таким и осталось, только погреб словно из другого мира. Вот люди и зовут теперь каткуского Виллу Погребным Виллу, такой теперь погреб в Катку.

— Он, наверное, собирался и другие постройки соорудить под стать мастерской и погребу, — заметила молодая хозяйка.

— Пусть так, но для чего? — спросил отец. — Что станет делать Катку с такими постройками, ведь Катку не Кырбоя. Разве в Катку есть лес? Разве есть там земля, которую можно было бы распахать под новое поле? Разве что на Кивимяэ, только там есть земля. А кто ее расчистит? Кто осушит лужу на холме? Река ведь далеко, хотя сток к ней и хороший. Старик прав, когда ворчит на сына за то, что тот пустяками занимается, словно ветрогон какой-то.

Как бы там ни было, но хозяйке этот ветрогон нравится все больше и больше. Он тоже своего рода безумец, вроде дяди Оскара, купившего Кырбоя, или вроде нее самой — дала же она согласие стать хозяйкой. Чего она надеется здесь добиться? Что связывает ее с Кырбоя? Может быть, инстинкт, который сильнее разума и фактов? Будь она суеверна, она могла бы подумать, что ее кто-то околдовал, кто-то заговорил и ей уже никогда не избавиться от этих чар и от Кырбоя.

8

После захода солнца любому дураку в Кырбоя стало ясно, что сегодня не простая суббота, а канун яанова дня. Правда, и в простую субботу мужчины после бани щеголяют в белых рубахах, а женщины в чистых кофточках, все румяные, разгоряченные; и в простую субботу после ужина люди надевают на себя что получше и, постояв, подумав, разбредаются кто куда. Бывает, что и в простой субботний вечер скот, как сегодня, ночует в загоне, и коровы жуют жвачку, позвякивая колокольчиками; на лугу кукует поздняя кукушка, как будто солнце еще высоко, распевает свою песню дрозд, словно он решил заменить на вересковой пустоши соловья. Но никогда в простую субботу мужчины не направляются с деловым видом в угол двора, к поленнице, не выбирают там смолистые сучья, не отыскивают старую смоляную бочку или противень, точно сейчас весеннее половодье и они собираются на заливном лугу с огнем ловить рыбу. Нет, такие вещи могут происходить только в канун яанова дня. Мужчины взваливают на плечи чураки, вязанки хвороста, как будто на них не чистая воскресная одежда, а простая рабочая. Они суетятся, хлопочут, советуются друг с другом, точно дело делают, а между тем и сами они, да и все вокруг, даже работники, знают, что у мужчин нынче на уме одно озорство, одно веселье, что мужчины нынче просто дурачатся, словно все вдруг помолодели. О Яане и сезонных батраках и говорить нечего, но даже старший работник Микк и тот сегодня ходит быстрее и держится развязнее, даже он взвалил на спину вязанку хвороста и прихватил с собой пук соломы — костер разжигать. Вот вышел и старый Рейн — он дает советы, распоряжается, словно боится, что без него что-нибудь упустят.

— Костер посреди поляны разведите, не то деревья попортите, — говорит он.

— Сегодня можете не опасаться, — отвечает Микк, — ветра нет, костер будет гореть как свеча, пламя прямо к небу взовьется.

Лена бегает как куропаточка, стан ее изгибается, точно ивовый прутик, а глаза так и сияют, так и сияют; они с хозяйкой несут веревки, фонарики, свечи и еще что-то, что должно взлететь к небу. Такого яанова огня она никогда не видела — ни здесь, ни в другом месте, ни до конфирмации, ни после. Поэтому, когда она перекидывается словечком с Яаном, нарядившимся сегодня в манишку и туфли, голос у нее сладкий, как мед.

Когда обитатели Кырбоя вышли из дому, у озера уже раздавались крики и визг; потому-то они и собрались так быстро, как говорится, впопыхах, что от озера уже доносились крики и визг.

— Народ уже сходится! — воскликнула Лена.

— Сходится! — отозвался Яан.

Хозяйкой овладела вдруг тихая грусть, ее словно и не радует, что с сегодняшнего дня она — хозяйка Кырбоя и впервые празднует свой день рождения в канун яанова дня. Она разговаривала с отцом, она слишком долго разговаривала с отцом о каткуском Виллу, который как одержимый взрывает камни на Кивимяэ, и это погасило в ней подлинную праздничную радость. Отец своими рассказами воскресил какие-то смутные тени, и они стали бродить по Кырбоя, точно живые существа. Бродила тень дяди Оскара, бродила тень его молодой жены, которая убежала из Кырбоя тайком, ночью, убежала в ливень и грозу, после того как схоронила на здешнем кладбище своего маленького первенца. Почему она убежала и что случилось после того, как и дядя, вслед за своей молодой женой, уехал из Кырбоя, этого Анна не знает, никогда об этом не слышала; лишь одно она помнит — ни дядя, ни его жена не показывались больше в Кырбоя; дядю Оскара две недели спустя нашли мертвым на кладбище, на могиле сына. Анна помнит также, что отец сказал о невестке, когда брат в первый раз приезжал с ней сюда, чтобы показать свою усадьбу. Он сказал, что эта женщина — не хозяйка для Кырбоя, слишком уж тщедушная, поет дома, а не в лесу, гуляет только по полю, на вересковую пустошь ни ногой, точно там обитают злые духи. Предсказание отца сбылось быстрее, чем можно было ожидать; Рейн и сам не предполагал, что слова его сбудутся так скоро.

Вот какие тени всплывали в сознании хозяйки Кырбоя, пока она вместе с Леной, то и дело вскрикивавшей от радостного возбуждения, собирала пестрые фонарики и свечи, длинные веревки и ракеты, чтобы идти с ними к озеру, к тому месту, где когда-то встречал яанов день дядя Оскар со своей молодой женой. Но вряд ли кто подозревал, что в сознании хозяйки всплывали тени прошлого, — она делала все для того, чтобы никто ничего не заметил. Да едва ли кто, и заметив, догадался бы, что с хозяйкой: кому было дело до теней прошлого Кырбоя! Возможно, они не взволновали бы и самого Рейна, ведь Кырбоя вытравило их из его сознания, оно, наверное, вытравило бы их и из сознания Анны, живи она все это время в Кырбоя. Только почти оглохшая и ослепшая Мадли, только она, пожалуй, поняла бы Анну, если бы жила тогда в Кырбоя, но она приехала сюда позднее, совсем недавно. К тому же ее не стоило принимать в расчет, она ведь не пошла к озеру на яанов огонь, она осталась сегодня сторожить дом. Все пошли, даже пастушонок, даже старый Рейн, а Мадли не пошла, осталась в Кырбоя за сторожа.

Когда все кырбояские подошли к озеру, здесь уже собралось порядочно народу — сколько именно, трудно сказать, потому что на холме, в том месте, где предполагалось разжечь костер, стояло лишь несколько парней, тогда как остальные, главным образом женщины, пестрыми кучками бродили под соснами, оглашая рощу смехом, разговорами, криками и возгласами. С озера доносились удары весел, хохот парней и визг девушек — они визжали от страха, что лодка опрокинется, или от холодных брызг, которыми как бы невзначай обдавал их гребец.

Было слышно, как на холме сваливали вязанки хвороста, чураки, поленья, как гудела смоляная бочка, когда ее приколачивали к длинному шесту, для которого уже успели вырыть яму. Работник Яан прикреплял к жердине противень, хотя Микк уверял его, что это ни к чему, раз есть смоляная бочка и факелы. Но сегодня Яан не слушался Микка, своего старшего, — ведь здесь, на празднике, Микк ему не указчик. Яан упрямо прилаживал к жерди противень, не обращая внимания на то, что ему говорили. У него были свои планы, о которых не знал никто, разве что одна Лена — ведь она понимала Яана лучше, чем кто бы то ни было. Лена знала, что Яан воткнет жердь с противнем на корме лодки, словно собирается в пору весеннего половодья лучить рыбу на заливном лугу; Яан воткнет жердь с противнем, зажжет факелы и поплывет по озеру вместе с гармонистом и Леной, прихватив с собой еще кого-нибудь из парней и девушек. Озеро сейчас точно зеркало, но когда лодка поплывет, оно покроется рябью, от движения лодки огонь на противне запылает еще ярче, и его отблески, отражаясь в воде, будут казаться завитками кудрей, погруженных на дно озера. Сам Яан не увидит этого, когда будет плыть с огнями по гладкому как зеркало озеру, но стоящие на берегу увидят, увидит и молодая хозяйка Кырбоя, празднующая сегодня тайно от всех день своего рождения; она увидит, как кто-то разбрасывает по дну озера свои сверкающие кудри, пока Яан гребет, Лена напевает и заливается гармонь — трехрядка лыугуского Кусти.

Не успел Яан сесть за весла, как среди растущих на холме сосен затрещало пламя: то Микк сунул пучок горящей соломы в ворох сухого валежника. Чуть больше времени понадобилось на то, чтобы установить смоляную бочку, — она запылала уже после того, как от костра взметнулись к небу первые языки пламени. При свете этих огней стало видно, что между соснами, обрамляющими площадку для танцев, была натянута веревка с прицепленными к ней бумажными фонариками, а вокруг площадки, нетерпеливо перебирая ногами, толпилась молодежь. Ведь пришли все, кого известил Яан, пришли даже те, кого Яан не извещал, пришли потому, что из вторых и третьих уст узнали, для чего Яан объезжал хутора на велосипеде. В толпе, обступившей костер, и молодежь и старики; многих хозяйка Кырбоя помнит еще с троицы, иные же ей совсем незнакомы, их она никогда прежде не видела, а если и видела, то давно успела забыть.

Все явились, все здесь, только каткуских нет, даже Виллу не видно. Нет и Ээви из Куузику, словно она сговорилась с каткускими не ходить на яанов огонь, если пригласит хозяйка Кырбоя. Но на самом деле Ээви не встречалась и не разговаривала с каткускими ни сегодня, ни вчера, она уже несколько дней не видела даже Виллу — ведь тот все свободное время воюет с камнями на Кивимяэ. Ээви работает в хозяйской усадьбе, отрабатывает дни за хибарку, а ее сына нянчит мать. Но в последние дни мать прихворнула, и поэтому в хибарке все вверх дном; Ээви, которая возвращается с работы только вечером, приходится по ночам заниматься хозяйством. Вот и сегодня она совсем заработалась и даже не думает идти в Кырбоя на яанов огонь. Когда она, вернувшись из хозяйской усадьбы, рассказала матери о приглашении кырбояского Яана, та ответила ей со вздохом:

— Какой тебе еще яанов огонь, твой яанов огонь уже в люльке. Пусть другие идут, пусть пляшут, пока до своего не допляшутся, — ведь раньше все равно не угомонятся.

Ээви и сама так считала — пусть другие идут, пусть пляшут, она останется дома, постирает детское белье, там приберет, тут почистит — в жизни без этого не обойтись. Так она и осталась дома, не пошла в Кырбоя на яанов огонь, хотя ее и пригласила молодая хозяйка.

Ээви казалось, что, загляни к ней сегодня вечером Виллу, она ни разу и не вспомнила бы про яанов огонь, про лодку, плывущую по кырбояскому озеру, про то, что на берегу заливается гармошка лыугуского Кусти и кружатся пары. Но Виллу что-то не торопится. Виллу заставляет себя ждать, словно он и в канун яанова дня засиделся на Кивимяэ подле своих взорванных и невзорванных камней. Лишь проработав до полуночи, да так и не дождавшись Виллу, Ээви начинает думать, что Виллу вовсе не придет, что причиной тому приглашение кырбояской хозяйки, которое ее работник развез по всей деревне, по всем хуторам. Утомившись, Ээви ложится спать, но и во сне ее донимают все те же мысли, и она не находит себе покоя. Она думает о каткуском Виллу, отце своего ребенка, думает о кырбояской барышне, теперь уже хозяйке усадьбы, и этим бессвязным мыслям нет ни конца, ни края, они давят ее, точно тяжелый кошмар.

Но тем, кто встречает яанов день на берегу кырбояского озера, нет дела до кошмаров бобылки Ээви. До них нет дела даже, пожалуй, самому Виллу; он долго колебался, пойти ему на праздник или остаться дома. О-о, у Виллу были связаны с этим праздником свои планы, они родились, как только Яан передал ему приглашение хозяйки. Он, бог весть почему, сразу решил, что кырбояский праздник сорвется, поскольку он, Виллу, решил сыграть со всеми штуку. Он опять дома, свой срок в тюрьме он отсидел и теперь хочет доказать, что он вновь свободный человек и волен делать что ему угодно, пусть это даже восстановит против него всю округу. Виллу решил устроить так, чтобы гармонист Кусти не пошел на праздник, а остался с ним, с Виллу, — они бы пили из одной бутылки и беседовали по душам. Пусть бы Кусти болтал с Виллу, забыв о приглашении хозяйки Кырбоя, пусть бы играл на гармошке для одного только Виллу, словно это у Виллу праздник, словно это он празднует нынче свой день рождения с пестрыми бумажными фонариками и ракетами.

И вот Кусти пьет из бутылки каткуского Виллу и беседует с ним, точно Виллу — хозяин праздника, устроенного на берегу кырбояского озера; однако не пойти к озеру Кусти не может, сегодня для него приглашение хозяйки Кырбоя важнее, чем водка каткуского Виллу. Выпив лишь столько, сколько нужно для поднятия настроения, Кусти уходит, растягивая на ходу мехи своей трехрядки; он играет с такой удалью и задором, точно сам хозяин праздника подпоил его с тем, чтобы Кусти сыграл свои лучшие вещи.

Так каткускому Виллу и не удалось осуществить план, задуманный для того, чтобы сорвать праздник, который устроен сегодня в сосновом лесу на берегу кырбояского озера. Виллу задумал оставить праздник без гармониста — лыугуского Кусти, да не смог, а лишить праздник чего-нибудь другого он и не пытался, это не имело бы ровно никакого смысла. Виллу слышит, как Кусти идет по дороге с гармошкой. Гармошка поет так славно — она висит у Кусти на груди и заливается, словно зовет всех, у кого есть уши, в Кырбоя на яанов огонь, зовет она и каткуского Виллу. Виллу чувствует, что зовет. И невольно думает: а что, если и он пойдет, что, если он пойдет, как все другие, словно он и не пытался заманить к себе Кусти бутылкой водки. Да почему бы ему и не пойти, ведь он никому, даже самому Кусти не обмолвился о своем намерении заманить его водкой.

Виллу прислушивается к гармошке, удаляющейся по лесной дороге, и в мыслях у него один лишь праздник, устроенный на берегу озера хозяйкой Кырбоя; ни разу не вспоминает он о бобылке Ээви, тогда как она, стирая детское белье, думает только о Виллу.

Почему так получилось, непонятно, но Виллу перестал вдруг прислушиваться к гармошке лыугуского Кусти, а вместо этого вскочил и побежал — побежал догонять Кусти. Он чувствовал, что от водки его разморило больше чем следует, что сегодня достаточно было только в бане попариться, — ведь Виллу бежит сейчас на зов хозяйки Кырбоя, переданный ему через батрака Яана. Виллу бежит изо всех сил, бежит задыхаясь, пока не догоняет Кусти и вместе с ним не присоединяется к веселящейся толпе, — оба они под хмельком, обоих здесь давно ждут.

Но протолкаться вперед Виллу не решается, хотя он и навеселе; он выходит вперед только тогда, когда начинают искать кого-нибудь, кто умеет пускать ракеты. Вернее, он и теперь не выходит вперед — какое ему дело до ракет хозяйки Кырбоя; его вытаскивают насильно, ведь он человек, который все знает, все умеет, почему бы ему не уметь обращаться и с ракетами.

И вот Виллу встречается с хозяйкой Кырбоя возле ракет, а повстречавшись, здоровается, здоровается робко и вежливо, словно она еще не хозяйка, а воспитанная кырбояская барышня, оставляющая следы своих ножек на прибрежном песке, где она гуляет в сопровождении оглохшей и ослепшей собаки. Виллу не решается даже протянуть хозяйке руку, он лишь приподнимает фуражку, словно намереваясь спросить, что барышне угодно или что она прикажет. Но хозяйка сама подходит к нему, смотрит на него при свете яркого пламени, протягивает руку и говорит с улыбкой:

— Вот и старые знакомые явились. А я уже спрашивала о вас — куда, мол, вы делись, почему нигде не бываете.

Все стоявшие вокруг костра видели, как хозяйка Кырбоя первая протянула руку каткускому Виллу, и все слышали, что хозяйка назвала Виллу своим старым знакомым. Хозяйка со многими здоровалась за руку, еще на троицу здоровалась, но никого не называла своим старым знакомым. Одного Виллу она так назвала, протянув ему руку у костра, у всех на виду. И все почувствовали, даже Виллу, что хотя он и просидел больше года в тюрьме за убийство человека, хотя он и схватил в пьяном виде дубину, когда на него напали с ножом, это, пожалуй, ничего не значит.

— Все говорят, что вы умеете ракеты пускать, — сказала, обращаясь к Виллу, хозяйка Кырбоя.

— Уметь-то умею, — ответил Виллу, — только где их пускать?

— А вы как считаете?

— Я? — переспросил Виллу и, подумав немного, сказал: — Будь это мои ракеты, я стал бы их пускать на озере.

— То есть как это — на озере? — спросила хозяйка.

— Из лодки, — объяснил Виллу.

Эта мысль никому не приходила в голову, до нее додумался только каткуский Виллу, и хозяйка Кырбоя сразу же с ним согласилась, все с ним согласились.

9

Когда кырбояский Яан плыл с огнями по озеру, а Лена и две другие девушки, озаренные пламенем, распевали песни, всем казалось, что ничего прекраснее на озере и быть не может, даже хозяйке Кырбоя так казалось, — ведь она видела тогда на дне озера огненные кудри. Но когда Виллу, захватив ракеты и все необходимое, с шумом забрался в лодку и спросил, не желает ли кто поехать с ним вместе, и когда оказалось, что нет никого, кто решился бы на это, кроме хозяйки Кырбоя, которая, выступив вперед, сказала, что если никто не хочет, то, может быть, Виллу разрешит поехать ей, и когда они потом, отчалив, выгребли на середину озера, так что с берега их едва можно было различить, — да, когда все это произошло, оставшиеся на берегу поняли, что затея Яана ничто в сравнении с затеей каткуского Виллу, выехавшего на озеро с одной лишь хозяйкой Кырбоя и ракетами. Он плыл медленно, бесшумно, без музыки и песен, плыл так, словно сидел в яанов день в церкви, — никто не слышал, чтобы плывшие в лодке обменялись хоть единым словом. Яан и понятия не имел, что можно так плыть, когда сидишь в лодке один на один с хозяйкой Кырбоя.

Только когда лодка была уже далеко и с берега можно было разглядеть лишь какой-то темный движущийся предмет, словно бы послышался разговор; однако никто не мог разобрать, о чем говорили в лодке, не нашлось человека, у которого был бы такой острый слух. Лишь кто-то, стоявший в эту минуту на другом берегу озера, на остроконечном мысу, слышал, что хозяйка Кырбоя и Виллу обменялись всего-навсего несколькими словами.

— Как, по-вашему, довольно? — спросил Виллу, перестав грести.

— Пожалуй, — ответила хозяйка.

— Тогда начнем, — сказал Виллу.

— Начинайте, — согласилась хозяйка.

— Только вам придется пересесть на мое место, а мне — на ваше, на корму, — заметил Виллу.