Яшмовый Ульгень. За седьмой печатью. Серия «Приключения Руднева»

– Что всё это значит? – спросил он, недоуменно переводя взгляд на Белецкого и протягивая ему записку, в ней было всего два слова: «Убийца Невольский».

– Я ничего не понимаю, – признался Белецкий и коротко рассказал о странном разговоре с Рудневым.

– Черт возьми! Мне это не нравится! – заволновался Терентьев. – Вы знаете, где найти Невольского?

– Знаю, он в это время всегда в Географическом Обществе, но я бы предпочёл вернутся домой. Я беспокоюсь о Дмитрии Николаевиче, он…

– Я тоже как раз за него и беспокоюсь, – перебил Терентьев. – Едемте. Срочно!

Увлекая за собой Белецкого, сыщик кинулся к выходу.

– Вы думаете, он поехал к Константину Павловичу? – спросил Белецкий, когда казенная коляска сыскного управления сорвалась с места.

– Думаю. И лучше бы я ошибался!

– Значит, вы предполагаете, что Дмитрий Николаевич прав?

Терентьев покачал головой:

– Лучше бы и он тоже ошибался, но у меня сложилось впечатление, что Руднев на редкость проницательный молодой человек.

Остаток пути прошёл в напряженном молчании.

Услышав должность Терентьева, швейцар засуетился и попытался задержать незваных гостей, но Анатолий Витальевич бесцеремонно отодвинул его в сторону.

Белецкий с Терентьевым взбежали по лестнице. В приемной Невольского не было никого, даже секретаря.

– Ну, значит без доклада, – буркнул сыщик, решительно направляясь к кабинету.

И тут грянул оглушительный выстрел.

Едва не сбив друг друга с ног, Белецкий с Терентьевым ворвались в кабинет.

Его хозяин с простреленной головой сполз на сторону в своем кресле, лежавшая на столе рука покойника сжимала револьвер.

Посреди кабинета ничком лежал Руднев тоже с револьвером в руке.

Белецкий с Терентьевым кинулись к молодому человеку и перевернули на спину, крови на нём не было.

– Слава Богу! Целехонек! – выдохнул Терентьев.

Он поднял с пола револьвер и проверил барабан, потом подошел к столу Невольского, вынул оружие из руки убитого и покачал головой:

– Они стреляли друг в друга. Поэтому выстрел был такой громкий. Ваш воспитанник, к счастью, оказался расторопнее, и у убитого руку увело, иначе с такого расстояния он бы не промахнулся.

В этот момент в кабинет заглянул перепуганный секретарь, вскрикнул и зажал рот руками.

– Полицию вызывай! – рявкнул на него Терентьев. – И не пускать сюда никого! Понял?

Секретарь молча кивнул и с проворством белки исчез за дверью.

Тут Руднев застонал и открыл глаза.

– Ага, очнулся!.. Ну, и натворили вы дел, Дмитрий Николаевич! – Терентьев помог Белецкому поднять молодого человека на ноги, но при виде мёртвого Невольского Руднев снова начал оседать. – Чёрт! Выведите его отсюда!

Подхватив Дмитрия Николаевича под руки, они выволокли его в приемную и усадили на стул. Белецкий налил стакан воды и сунул его Рудневу в трясущиеся руки. Клацая зубами о стекло и расплескивая воду, Дмитрий Николаевич сделал пару глотков.

– Это Невольский всех убил, – заикаясь, проговорил он.

– Вполне возможно, но пока бездоказательно. А вот в том, что вы его убили, сомнений не возникает! И этому есть два свидетеля. Вы понимаете, какие вас ждут неприятности? – Анатолий Витальевич был суров. – Я должен вас арестовать.

– Это невозможно! – воскликнул Белецкий.

– Ещё как возможно! У вас, Дмитрий Николаевич, есть пять минут до прихода околоточного. Возьмите себя в руки и расскажите всё, как было.

И Руднев всё рассказал и про найденный документ, и про преступления в Милюкове, и про то, что произошло в кабинете Константина Павловича.

– Эти документы при вас? – спросил Терентьев.

Дмитрий Николаевич вынул из кармана остаток бумаг Сёмина и передал сыщику.

– Вот что, – сказал он, бегло просмотрев бумаги, – я вам верю, Дмитрий Николаевич. И доводы мне ваши кажутся вполне убедительными, но лучше будет ситуацию упростить. Дело было так. Вы нашли компромат, пришли к Невольскому и потребовали объяснений, он запаниковал, выстрелил в вас, вы защищались. Всё ясно! Остальное останется между нами. Убийца мертв, доказательств его злодейств мы не найдём. Никому не нужно, чтобы вас заподозрили в убийстве из мести. Вы меня поняли? – Руднев обессилено кивнул. – Вот и прекрасно! Господин Белецкий, увезите его домой, можете воспользоваться моим экипажем, и, Бога ради, не отпускайте его от себя ни на шаг до окончания дела. Вы кажетесь мне человеком разумным, в отличии от господина Руднева. Вечером я заеду к вам, чтобы снять официальные показания. Честь имею, господа!

Заключение.

В приемную московской штаб-квартиры Российского Императорского Географического Общества вошёл молодой человек и сообщил секретарю, что его ожидает глава Западно-Сибирской Комиссии генерал-майор Михаил Петрович Трубецкой.

Молодой человек держался со спокойным достоинством, одет был в дорогой, ладно сидящий на его хрупкой фигуре костюм из добротного английского сукна, а в руке держал небольшой сверток, завернутый в чёрный бархат. Несмотря на августовскую жару, правая рука молодого человека была затянута в тонкую замшевую перчатку, на левой же руке перчатки не было.

Секретарь проводил визитёра к генералу Трубецкому без промедления.

– Благодарю, что нашли для меня время, ваше превосходительство, – произнес молодой человек после приветствия.

– Для сына Николая Львовича Руднева у меня всегда найдется время, – ответил Михаил Петрович. – Что вас ко мне привело, Дмитрий Николаевич?

Руднев положил свой сверток на стол и развернул. Это была небольшая статуэтка резного камня, изображавшая языческого божка.

– У меня к вам огромная просьба, Михаил Петрович. Я знаю, что под вашим патронажем организовывается экспедиция в предгорный Алтай. Могли бы вы посодействовать тому, чтобы этот артефакт из коллекции моего отца был возвращен в Курайские земли и передан шаманам? Это Яшмовый Ульгень, изображение их верховного божества.

Трубецкой взял статуэтку, покрутил в руках, с интересом разглядывая, а после вопросительно воззрился на Руднева.

– Я так понимаю, вы выполняете волю отца. Отчего же сами не хотите в экспедицию поехать? Готов дать вам протекцию. В вашем возрасте самое время начинать карьеру исследователя.

Дмитрий Николаевич покачал головой.

– Благодарю вас, Михаил Петрович, но я для себя иной путь выбрал. Подал заявление в университет на юридический факультет.

– Стало быть, по дипломатической части служить хотите. Что ж, дело тоже достойное, хоть как по мне, так пресное. Если передумаете, обращайтесь. А просьбу вашу выполню, Яшмовый Ульгень вернется на Алтай, как вы того желаете. Рад был познакомиться!

Трубецкой протянул Дмитрию Николаевичу руку, и тот, слегка замешкавшись, пожал её, не снимая перчатки.

На улице перед зданием Общества Руднева дожидался Белецкий. При виде возвращающегося молодого человека он хотел остановить извозчика, но Дмитрий Николаевич подал знак, что желает пройтись пешком.

Не спеша, они шли по Ильинке, мимо Красной Площади, Покровского собора и спустились по Васильевскому Спуску к набережной. Всё это время между ними не было произнесено ни единого слова.

Молчание прервал Белецкий.

– От отца Иннокентия сегодня пришло письмо. Я не стал вас на этот предмет утром отвлекать. Он пишет, что ваше предложение богоугодно, но очень щедро, и поэтому он просит вас ещё раз обдумать свое решение. Он не хотел бы воспользоваться вашим душевным порывом, причиной которого могут быть известные печальные события.

– Я не намерен менять своего решения, Белецкий. Так и отпиши.

– Дмитрий Николаевич, подумайте ещё раз! Вот так расстаться с Милюковым! Ведь там всё ваше детство прошло!

Руднев покачал головой.

– Мы это уже много раз обсуждали. Ты же понимаешь, я туда вернуться не смогу, продать тоже не решусь. Что же ему пропадать? Разве идея с детским приютом тебе не нравится?

Белецкий вздохнул.

– Мне, сказать по чести, не знаю, но вот Александре Михайловне и Софье Николаевне точно бы понравилась, – сказал он с печальной улыбкой.

– Вот и хорошо! Отец Иннокентий человек достойный, он всё сделает, как надо. Ты мне сам говорил, что человеку пристало смотреть вперед, и неправильно, если Аnimus quod perdidit optat, аtque in praeterita se totus imagine versat (лат. Душа жаждет того, что утратила, и уносится воображением в прошлое).

– Что же, воля ваша, сегодня же отпишу, – смирился Белецкий и, помолчав, уже совсем другим, бодрым тоном добавил: – А ещё вам пришёл ответ из университета. Вы приняты, и через две недели начнутся занятия. Поздравляю вас. Вы теперь, Дмитрий Николаевич, студент.

22.06.2020

За седьмой печатью

Глава 1.

С самого утра день был особенный. Бывают же такие замечательные дни, когда все ладно и весело, думалось Катерине, и солнышко светит, и маменька с батюшкой не ворчат, и волосы ну просто чудо как хорошо удалось уложить с первого раза. Последнее, нужно отметить, было особенно важно в свете предстоящего грандиозного события.

Катерина Лисицына улыбнулась своему отражению, хлопнула в ладоши и закружилась по комнате. Это ничего, что она вот так, словно девчонка неразумная, скачет. Никто же не видит!

Разрумянившаяся и слегка запыхавшиеся Катерина плюхнулась на пуфик перед туалетным столиком, показала отражению язык, рассмеялась, а потом сделала серьезное лицо. Примерила так и сяк. Лучше всего получалось, если слегка поджать губку и нахмурить брови, так лицо её становилось взрослее. Ах, жалко, что она не носила очков! Да ещё бы бледности добавить и избавиться от этого невозможного румянца! И волосы! Ох, уж эти волосы! Ну что прикажете делать с этой светло-русой косой толщиной в руку и длиной по пояс? Как бы хорошо было подстричься коротко, до плеч, по французской моде! Да разве батюшка с маменькой позволят? Уж очень у них старомодные взгляды! Не то, что у Катерины.

Катерина Лисицына, девица восемнадцати лет от роду, дочка коллежского асессора при почтовом ведомстве была девушкой прогрессивной и образованной. Закончив гимназию, она учинила бунт и поступила на высшие курсы для женщин при Московском университете. Родители, правда, сопротивлялись недолго, рассудив, что студенты люди неженатые, некоторые даже при деньгах, а это открывало неплохие перспективы для девушки из приличной семьи, но без особого приданного.

Катерине все эти матримониальные идеи казались отсталым мещанством, и все же мысль о том, что сегодня она будет присутствовать на открытой лекции профессора Строгонова вместе со студентами юридического факультета, заставляло её сердце приятно трепетать. Нет, конечно, не от того, что она будет в таком обширном мужском обществе, а от возможности быть на равных со всеми этими мужчинами.

Катерина ещё раз примерила серьезное выражение лица и постаралась потщательнее его запомнить. Потом достала из шкатулки старинную бабушкину камею – единственную свою драгоценность – и прикрепила к кружевному воротнику. Получилось вполне благородно, жаль только, что воротник был маменькой вязан, а не в галантерее куплен.

Тихонько, чтобы не услышала маменька, бранящаяся с кухаркой на кухне, Катерина прошмыгнула в прихожую, надела короткую потертую каракулевую шубку, повязала пуховый платок поверх каракулевой же шляпки, ухватила муфту и выскочила на улицу.

От Китай-города до Моховой по заснеженной Москве идти было, конечно, не близко, но тратить денег на извозчика не хотелось. Торопливо семеня и то и дело поскальзываясь на припорошенной наледи, Катерина за полчаса добралась до Татьянинской церкви, где должна была встретиться со своей подругой и сокурсницей Зинаидой Линд.

Разумеется, Зинаида уже была на месте и ждала подругу, нетерпеливо посматривая вдоль улицы и зябко притоптывая.

Катерина считала себя девушкой пусть и симпатичной, но внешности прозаичной, самой что ни на есть среднерусской, а вот Зинаида, по её мнению, была истинной красавицей: высокая, стройная, с благородным бледным лицом, в чертах которого ясно отпечаталась нездешняя красота – огромные миндалевидные глаза медово-карего цвета, черные брови в разлёт, чётко очерченные коралловые губы и дивные темные-темные волосы, пышные и мелко вьющиеся. Даже имя у подруги было не в пример банальной «Екатерине». Шутка ли, дочь Зевса!

– Ах, Катенька, милая, что ты так долго! Я вся продрогла! – подруга ухватила Катерину за локоть и увлекла за собой. – Мы же опоздаем!

Девушки вбежали в здание университета. Седой и вечно хмурый швейцар Кондратий Емельянович посмотрел на курсисток с неодобрением. За сорок лет службы он всего насмотрелся и к выходкам господ студентов привык, но вот барышни в храме науки были, по его мнению, явлением недопустимым. И без них молодые господа куражились по чём зря и учиняли всякие безобразия, но одно дело пьянки, драки да дебоши среди молодых людей, и совсем другое, когда в обществе оказываются молодые девицы. Тут уже, понятно, совсем иные ажиотации возникают и страсти могут вскипать нешуточные.

Девушек хмурый прием не смутил. Приняв благопристойный вид, они важно спросили, как пройти к аудитории, где профессор Строгонов будет читать лекцию, Кондратий Емельянович брюзгливо разъяснил и долго потом ещё что-то угрюмо ворчал вслед гордо поднимающимся по лестнице шерочке с машерочкой.

Лекции профессора Строгонова по истории развития современного общества пользовались у студентов огромной популярностью. Михаил Петрович Строгонов вообще был в студенческой среде фигурой легендарной. Почитали его за прогрессивность и радикализм суждений, а еще пуще за бесконечные конфликты с руководством университета, из которых Строгонову тем не менее удавалось выходить триумфатором.

Вот и сегодня аудитория, где читалась открытая лекция, была забита до предела. Студенты сидели на скамьях и ступенях, стояли, подпирая стены и забивая проходы. Отдельной стайкой в дальних от монументальной кафедры рядах сидела группа курсисток. Было их немного, не более дюжины, но их присутствие вызывало у основной мужской аудитории неприкрытый интерес.

Войдя в аудиторию, Зинаида поднялась на цыпочки, вглядываясь в первые ряды и приветственно помахала рукой статному молодому человеку, моментально вскочившему и кинувшемуся навстречу подругам. Проталкивающимся сквозь гудящую толпу старшекурсником был близкий знакомый Зинаиды, без малого что жених, Пётр Семёнович Кормушин, мощный, широкоплечий, фигурой более похожий на гренадёра, нежели на студента, с огненно-рыжей, слегка всклокоченной шевелюрой и весёлым открытым лицом, усыпанным веснушками. Рядом с античной Зинаидой смотрелся он крайне странно.

– Зинаида Яковлевна! Екатерина Афанасьевна! Наконец-то! Мы тут для вас места заняли, – радостно приветствовал он подруг и, пробившись, наконец, к девушкам, галантно склонился над рукой Зинаиды. – Пойдемте со мной, только не отставайте.

Курсистки пристроились в кильватере Кормушина и под прикрытием его мощной спины без помех прошли к первым рядам. Несколько остряков отпустили в адрес девушек едкие замечания, но Пётр Семёнович так на них зыркнул, что шутники разом стушевались.

Общество, поджидавшее курсисток, помимо Кормушина состояло из ещё двух человек. С первым, Арсением Акимовичем Никитиным, Катерина была знакома. Это был товарищ Кормушина по факультету, застенчивый долговязый молодой человек. Был он близорук и потому постоянно носил маленькие круглые очки в тонкой оправе. Катерине мужчины в очках очень нравились, поскольку, по её твердому убеждению, были они умнее и интереснее прочих. Арсений Акимович же нравился ей особенно, более всего тем, что и сам он проявлял к Катерине благородный интерес. Правда, по мнению прогрессивной Катерины, был он уж слишком скромен и ухаживать за ней пытался как-то по-старомодному.

Кормушин с Никитиным были не просто сотоварищами, но и членами одного студенческого кружка. По официальной версии кружок тот носил исключительно научный характер, членов его интересовали вопросы становления и развития римского права, однако на деле – об этом по большому секрету рассказала подруге Зинаида – студенты в нём обсуждали вопросы политические, за которые не то что можно было оказаться отчисленным из университета, но и на каторгу пойти. Сказать по правде, ни Кормушин, ни Никитин на революционеров похожи не были, но это, как думалось Катерине, было исключительно из конспиративных соображений.

Третьего в компании студентов Екатерина не знала. Был он, ах, как хорош! Невысокого роста и хрупкого сложения, он при этом выделялся благородной осанкой и спокойной грациозностью движений. Лицо его, обрамлённое чуть более длинными, чем требовала мода, волосами цвета холодного золота, было невероятно красивым и с тем задумчиво-меланхоличным выражением, что особенно пристало натурам романтического склада. Огромные серые глаза смотрели рассеяно и туманно, и от этого взгляда у Катерины приятно защемило сердце. Особую таинственность образу молодого человека придавало то, что правая его рука была затянута в перчатку, скрывавшую не только кисть, но и запястье.

– Позвольте вам представить, дамы. Дмитрий Николаевич Руднев, лучший студент нашего курса, но страшный зануда, – отрекомендовал товарища Кормушин.

Руднев улыбнулся и поклонился девушкам, улыбка у него тоже оказалась очаровательной.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, – не снимая перчатки, он несколько церемонно пожал курсисткам кончики пальцев.

Взгляд его при этом вдруг утратил свою туманность, сделавшись внимательным и цепким. Сперва он пробежался по лицу и фигуре Зинаиды. Катерина уже привыкла, что подруга всегда вызывала у мужчин больший интерес, чем она, и даже почти не ревновала, ну, разве что самую малость. После же взгляд Руднева остановились на ней, отчего она смутилась и залилась румянцем.

Неловкую ситуацию спасло появление профессора. Зал ещё пуще загудел, раздались аплодисменты, слушатели расселись по местам.

Как и следовало ожидать, Строгонов был великолепен. По завершении лекции студенты и курсистки приветствовали своего кумира стоя и долго аплодировали. Из толпы летели возгласы: «Браво!», «Строгонова в ректоры!», а кто-то даже выкрикнул: «Долой самодержавие!», но эту крамолу тут же погасил сам профессор, бросив гневный взгляд в ту сторону, откуда прилетел революционный призыв.

Катерина с подругой вышли на улицу в сопровождении трёх своих рыцарей. Кормушин с Никитиным бурно спорили, обсуждая один из тезисов Строгонова. Зинаида также пыталась участвовать в разговоре, но поскольку молодые люди не смели прямо высказываться против мнения барышни, дискуссия постоянно сбивалась с такта и походила более на птичий переполох.

Руднев интереса к спору не проявлял, как, впрочем, и Катерина, которой и сам предмет спора казался толи очень уж сложным, толи абсолютно нелепым.

– Вам было неинтересно на лекции? – спросила Катерина молчаливого молодого человека.

– Нет, от чего же. Очень даже интересно. А вам?

Катерине показалось, что уголки губ Дмитрия Николаевича дрогнули, скрывая улыбку, и это её разозлило.

– Конечно интересно! А вы, видимо, считаете, что для женщины социальные вопросы сложны? Что женская функция в обществе ограничивается ведением домашнего хозяйства и воспитанием детей?!

– Что вы! – Руднев был явно обескуражен атакой. – Ничего такого я не считаю! Напротив, на мой взгляд, современному обществу как раз очень не хватает активной женской позиции. Но, должен признаться, видеть на лекциях женщин пока все-таки непривычно. Особенно таких… Таких, как вы, Екатерина Афанасьевна.