Помоги проекту - поделись книгой:
– Но я все-равно не понимаю, к чему вы клоните, Дмитрий Николаевич, – сыщик начал терять терпение. – Объясните толком. Будет вам интересничать!
Митенька отложил карандаш и обратился к наставнику.
– Белецкий, ты помнишь, о чём шёл разговор в первый вечер по приезду гостей?
Белецкий пожал плечами:
– Много про что говорили. Константин Павлович легенду про Ульгень рассказал.
– А перед тем?
– Про Ницше. Про его идею о сверхчеловеке.
– Верно! Про сверхчеловека! И Платона Юрьевича предмет беседы очень волновал. Помнишь? Так вот, мне думается, что именно тема сверхчеловека – суть безумия Сёмина, а Яшмовый Ульгень – просто способ достижения цели.
– Пусть так, – согласился Терентьев, кажется, начавший терять интерес к разговору. – Вы, Дмитрий Николаевич, несомненно, очень интересные теории высказываете, возможно, даже абсолютно верные, да только в практическом сыске значение они имеют малое. Какая разница, от чего человек умом тронулся. Важно лишь то, что он через это своё безумие другого жизни лишил. Да и не наше это дело причислять его к сумасшедшим или нет, это пусть доктора решают и суд. Моя задача его поймать.
– Моя, как вы выразились, теория и поможет поймать Сёмина, – нетерпеливо перебил Митенька. – Дослушайте! Предположим, я прав, и Сёмина обуревает идея достичь желаемого просветления с помощью древнего артефакта. Не важно, как он это себе представлял, главное, он похищает Яшмовый Ульгень, но похищение это отягощается убийством, а это значит, – Митенька указал на книгу, – что Яшмовый Ульгень осквернён и, вероятно, лишён своей сверхъестественной силы. Скорее всего, именно так должен рассуждать человек, находящийся в плену болезненных фантазий. И что он будет делать? Он захочет очистить свой тотем, чтобы восстановить его свойства. Думаю, Сёмин давно искал способы просветления через всякие там мистические и языческие обряды и изучал описания разного рода ритуалов, в том числе для снятия скверны с тотема.
Митенька снова подсунул Терентьеву рисунок мельничного колеса.
– Для исполнения ритуала ему нужно какое-то особенное место. Возможно, именно из этого описания он и почерпал требования к нему. Вода и солнцеворот.
– Это уже совсем из области предположений, – отмахнулся Терентьев.
– А вот я так не думаю, – неожиданно поддержал Митеньку Белецкий. – Нет, конечно, это всё предположения, но, если допустить, что Сёмин и вправду захочет провести обряд очищения, и что он руководствуется этим описанием, – он указал на книгу, – то совсем рядом есть вполне подходящее место. Старая заброшенная мельница на границе поместья и монастыря. Место там пустынное, удаленное от дорог и жилья.
Терентьев оживился.
– Вы бы могли меня туда проводить, господин Белецкий? Это обязательно нужно проверить! Возможно, если не Сёмина, то хотя бы его след мы там найдем, и тогда отыскать его будет проще.
– Я пойду с вами! – тут же заявил Митенька, уязвленный тем, что, хотя именно он нашёл предположительное решение, сыщик бесцеремонно исключил его из дальнейшего расследования.
Белецкий хмуро посмотрел на воспитанника и переглянулся с Терентьевым. Оба понимали, что, откажи они молодому человеку, тот все равно от своего не отстанет и предпримет какие-нибудь опрометчивые действия без их надзора.
– Хорошо, – согласился Анатолий Витальевич, – пойдем втроём, но вы, Дмитрий Николаевич, будете меня во всём беспрекословно слушать. И ещё! Вы, конечно, рассудили всё интересно, но ваше вмешательство, особенно досмотр комнат и архива – действия абсолютно недопустимые, – строго добавил он.
Вылазку решили совершить не откладывая.
Слегка придержав Белецкого, Анатолий Витальевич тихо спросил, так чтобы этого не услышал Митенька:
– У вас есть оружие, господин Белецкий? Стрелять умеете? – Белецкий нахмурился и утвердительно кивнул. – Тогда возьмите с собой пистолет и ни на шаг не отпускайте от себя Руднева.
Когда они вышли к мельнице, день давно уже перевалил за середину. Тени удлинились, а солнечный свет стал ласковее. Место было тихим и умиротворённым. Густые плакучие ивы грациозно склонили свои изящные ветви к самой воде. Над неспешным потоком кружились, сверкая радужными крыльями, большие стрекозы. В зарослях переговаривались какие-то птицы, голоса которых напоминали звуки детской свистульки.
Мельница представляла собой старое покосившееся строение с просевшей крышей, вдоль которого к большому неподвижному колесу шли полусгнившие мостки с поломанным ограждением.
Терентьев, руководивший экспедицией, велел своим спутникам остановиться и подождать его. Сам же он бесшумно, что казалось невероятным для его плотной фигуры, проскользнул к мельнице, обошёл её, осторожно заглянул в дверной проём, замер на мгновенье и подал остальным знак, что можно подойти.
Белецкий и Митенька приблизились. Терентьев покачал головой.
– Вы были правы, Дмитрий Николаевич. Он был здесь, но ушёл.
Все трое вошли в пропахшее сыростью и плесенью строение.
Глаза не сразу привыкли к сумраку. Когда же зрение приспособилось, взору предстала странная картина. Посреди пола на потемневших покоробленных досках был выцарапан знак солнцеворота, а по вершинам, видимо, в соответствии с какой-то системой, были разложены разные предметы: камень, ивовая ветка, пучок высохшей травы, горстка речного песка, птичье перо, ржавая замочная петля, наполненный водой глиняный черепок и серебряный портсигар, который, как помнилось Митеньке и Белецкому, принадлежал Платону Юрьевичу Сёмину. Посередине этой странной композиции стоял Яшмовый Ульгень. В углу на потемневших досках валялся смятый пиджак географа.
– Господи, это полное безумие, – ошеломленно пробормотал Белецкий, подходя ближе к солнцевороту.
– Ничего не трогайте, – окликнул его Терентьев, более заинтересованный пиджаком. – Вы узнаете эту вещь? – спросил он своих спутников, поднимая пиджак с пола и ощупывая карманы.
– Это принадлежит Платону Юрьевичу, – ответил Митенька, – и портсигар тоже.
Карманы пиджака оказались пусты, в портсигаре лежала пара тонких сигар. Больше никаких вещей Сёмина было не видно.
Белецкий несколько раз обошёл странный алтарь.
– Ничего не понимаю! Если он пытался воспроизвести какой-то ритуал, это решительно ни на что не похоже. Ну, допустим все эти предметы означают какие-то силы природы. Но почему в таком странном сочетании?
– Я, думаю, вы напрасно ожидаете логичных действий от безумца. На мой взгляд, это, так сказать, самопальное капище однозначно подтверждает, что Сёмин повредился рассудком. Я ведь правильно понимаю, что в центре как раз пропавший Яшмовый Ульгень? Интересно, почему он его оставил?
– Может, он где-то недалеко и ещё вернётся? – предположил Митенька и азартно предложил: – Мы можем устроить здесь засаду!
Белецкий покосился на воспитанника, но ничего не сказал. Терентьев же идею поддержал:
– Подождать – это разумно. Думаю, если он до вечера не явится, здесь мы его уже не застанем. Господин Белецкий, сюда можно подойти только по той дорожке, по которой пришли мы?
– Нет, тут есть ещё пара тропинок, к монастырю и к деревне. Я мог бы посмотреть, нет ли там каких следов. Как думаете?
– Хорошо, только не отходите далеко и будьте осторожны. А мы с господином Рудневым потщательнее осмотримся здесь.
Все втроем вышли наружу. После сырого гнилостного полумрака воздух показался сладким. Белецкий скрылся в зарослях, вплотную подступавших к мельнице, его шаги затихли, поглощённые стеной из ивовых стволов и листвы.
Митенька с Терентьевым поднялись на мостки, ведущие к колесу.
– Почему он оставил Ульгень? – обращая свой вопрос в пространство, задумчиво повторил Терентьев.
Они подошли к колесу. Митенька заглянул в неспешные воды, которые лениво омывали покосившиеся лопасти. Какая-то несуразность привлекла внимание Митеньки, но он не сразу понял, что именно показалось ему странным.
– Анатолий Витальевич, – наконец сообразив, окликнул он погруженного в свои мысли Терентьева, – посмотрите! Колесо недавно двигали. Видите, здесь вот сверху тина?
Сыщик провёл рукой по лопасти, находящейся на уровне его груди.
– Действительно! Эта доска сырая внутри. А ну, помогите мне!
Вместе они навалились на жалобно скрипнувшие доски. Колесо не поддавалось.
– В раскачку, – скомандовал Терентьев.
После нескольких резких движений колесо наконец сдвинулось и начало понемногу проворачиваться вверх-вниз. Амплитуда становилась всё больше. Раз – два. Раз – два. Из воды показалась нижняя лопасть и что-то потянула за собой. Непонятный груз снова погрузился в воду, а потом вынырнул на поверхность, повинуясь закону инерции.
Более страшное грузило представить себе было сложно.
На колесе болтался труп Сёмина, зацепившийся за доски воротом рубашки.
– Силы небесные! – ахнул Терентьев, отпустив колесо. – Нашёлся!
Краем глаза он заметил, что Митеньку ведёт к обрыву мостков, рука молодого человека неловко ухватила воздух в поисках опоры. Едва успев среагировать, сыщик удержал юношу за локоть, не дав тому свалиться в реку. Митенька был мертвенно бледен, ноги под ним подламывались.
– Тихо-тихо-тихо! – Терентьев помог Митеньке сесть. – Ну-ка, присядьте-ка, а то еще в воду упадёте.
– Простите, – побелевшими губами прошептал молодой человек.
– Да чего уж тут? Экая страсть с непривычки-то! Хотя вы, Дмитрий Николаевич, последнее время очень успешно мертвецов находите, – толи в шутку, толи всерьез сказал Терентьев и доверительно добавил: – У меня в писарях бывший околоточный. Хороший мужик, крепкий, да вот только покойников совсем видеть не может, сразу чувств лишается. Даже к доктору ходил. Ему сказали, что это у него некрофобия. Не лечится она. Вот и перешёл из околоточных в писари. Ну что, полегчало вам?
Митенька слабо кивнул, головокружение его и вправду почти отпустило.
– Как он там оказался? – хрипло спросил Митенька, – Он… Он это сам с собой сделал?
– Это без медицинской экспертизы наверняка сказать нельзя. Может, случайно упал в воду, хотел выбраться по колесу, зацепился да и утонул. А может, в разум вошёл, ужаснулся содеянному и руки на себя наложил. Только это уже не важно. Убийца мертв и даже похищенный предмет найден, дело окончено.
«Окончено!» – повторил про себя Митенька, испытывав несказанное облегчение, но не от установления истины, столь вожделенной для него всего лишь несколько часов назад, а от открывшейся возможности забыть весь этот кошмар.
Тут вернулся Белецкий с докладом о безрезультатности своей разведки. Терентьев рассказал о страшной находке и отправил его с Митенькой вызвать в помощь московскому сыщику капитана-урядника Кашина да прислать мужиков, чтобы вытащили тело Сёмина.
Митенька более не проявлял желания участвовать в расследовании и был рад побыстрее убраться как можно дальше от реки, тихие воды которой таили в себе скорбную тайну. Уныло бредя за своим наставником, Митенька думал только об одном: как стереть из памяти образ висящего на мельничном колесе утопленника.
Глава 8.
Прежде чем совсем уж завершить следствие, Терентьев ещё раз переговорил с обитателями Милюкова, на этот раз особо уделив внимание профессору Левицкому. Хотя умозаключение Митеньки о недопустимой для лестничной эквилибристики комплекции Фёдора Федоровича и выглядело вполне убедительным, сыщик решил все-таки проверить версию убийства из мести за подпорченную репутацию.
Профессора учинённый ему допрос крайне возмутил, хотя Терентьев был предельно деликатен и повернул все так, будто выяснял возможные причины конфликта Сёмина и Борэ.
На прямой вопрос, знал ли Левицкий о скандальной статье, профессор ответил бурно и многословно, перечислил все свои заслуги перед наукой, университетом, Россией и самим его императорским величеством и потребовал от Терентьева назвать хотя бы одну причину, по которой «этот низкий человек» посмел марать его имя. У сыщика таковых причин не нашлось, зато обнаружилось предположение о том, что профессора такая бессовестная клевета наверняка до крайности возмутила. Едва лишь он высказал эту мысль, как тут же был разжалован из «приличных образованных людей» в «бесчестных смутьянов, смеющих намекать на невесть что». Терентьева эта атака нимало не смутила, и он уже в более настойчивой форме потребовал от профессора объяснений, почему тот предпочёл умолчать об инциденте со статьёй при их первом разговоре. После столь недвусмысленного обозначения подозрений, которые «господин ищейка», очевидно, имел наглость питать в его отношении, Левицкий окончательно вышел из себя и заявил, что разговор продолжать не намерен.
Тогда Терентьев напомнил, что он чиновник московской сыскной полиции, и что он не светскую беседу изволит вести, а расследование одного убийства и одной смерти при невыясненных обстоятельствах, и что его полномочия позволяют пригласить профессора для беседы в канцелярию, что, вкупе со статьёй, выглядеть будет совсем уж скандально.
Левицкий гнев свой не умерил, но далее выказывал своё возмущение лишь в форме нарочитой надменной вежливости. Да, он знал о статье ещё до гибели писаки. Да, сообщать об этом никому не собирался, дабы не расстраивать любезнейшую Александру Михайловну, которая, естественно, не знала, какой подлец оказался под её крышей. Да, единственным посвященным в историю был Рихард Яковлевич Штольц, с которым Фёдор Фёдорович приятельствовал во время встреч в Милюкове. И да, ему бы очень хотелось понять, откуда всё это известно господину сыщику.
Терентьев выдавать Митеньку не стал, ответил уклончиво, и в свою очередь спросил, может ли кто-нибудь подтвердить местонахождение Фёдора Фёдоровича в ночь убийства Борэ и в предшествующий вечер. Оказалось, что в тот вечер профессор Левицкий и доктор Штольц, в отличии от остальных гостей, разошлись не сразу, а оставались какое-то время в гостиной, пили коньяк и курили. После же Левицкий пошел к себе, однако спать не лег, а засел за свою новую научную работу, поскольку имел привычку работать по ночам.
Всю эту историю повторил Терентьеву и доктор Штольц, которого подозрения сыщика возмутили столь же сильно, как и профессора. Когда же о допросе профессора стало известно Александре Михайловне, Терентьеву дали понять, что в Милюкове он persona non grata. Анатолий Витальевич высказал хозяйке свое почтение, поблагодарил за содействие, пообещал вернуть Яшмовый Ульгень по окончанию всех требуемых процедур и покинул дом Рудневых. С этого момента все вздохнули с облегчением, и, хотя тень двух смертей все ещё витала над поместьем, с отъездом сыщика страшный морок начал рассеиваться.
Митеньку же вся эта история отпускать не хотела. Как ни гнал он от себя тяжелые воспоминания, они возвращались, превращаясь из тягостных образов в гнетущее предчувствие грядущих несчастий. Беспокойство свое молодой человек выплескивал на холст, рисуя мрачные картины со всякой мифической нежитью. Белецкий наблюдал за этим с нарастающей тревогой, а когда увидел в альбоме Митеньки зарисовки странного алтаря, найденного на мельнице, взволновался не на шутку. Он поделился своими тревогами с Александрой Михайловной, и та приняла решение вернуться в Москву до начала сезона, и это, как выяснилось позднее, было не единственное её решение.
– Фридрих Карлович, друг мой, мне нужен ваш совет, – произнесла она, глядя не на Белецкого, а на свои руки, нервно теребящие салфетку.
Беседа, по обыкновению, состоялась за утренним чаепитием, за которым кроме них двоих, как правило, никого не бывало.
Белецкий почтительно поклонился:
– Почту за честь быть вам полезным, Александра Михайловна.
Руднева долго молчала, стараясь совладать с волнением. Наконец, справившись с собой, она посмотрела Белецкому в глаза и решительно произнесла:
– Фридрих Карлович, я хочу расстаться с коллекцией и архивом Николая Львовича… Подождите! Не перебивайте меня! – она нетерпеливым жестом остановила пылкие возражения, готовые сорваться с уст Белецкого. – Мне тяжело это говорить, но я хочу, чтобы вы меня поняли. Всё это для меня не имеет иной ценности, кроме как память об Николае Львовиче. В этих бумагах и предметах для меня сохранялась частица его души. Я могла прикоснуться к ним и знать, что он тоже их касался. Но это неправильно, голубчик! Ведь память, она в сердце, а в этих вещах его труд, его наследие. Он делал это для науки, для тех, кто так же, как он, увлечен и стремится познавать. Разве же не эгоизм с моей стороны хранить всё это под замком из-за одной лишь женской слабости? Так продолжаться не должно, я решила передать архив и коллекцию географическому обществу. Я уж даже и письмо написала Константину Павловичу с просьбой приехать. Я назначу его куратором наследия Николая Львовича.
Теперь уже Белецкий не смотрел на свою собеседницу. Гневаться за это решение он на неё не мог, да и в глубине души считал правильным, давно назревшим, но сердце его разрывалось от мысли, что вместе с архивом он утратит зыбкую связь со своим покровителем, которого до сих пор боготворил и почитал как родного отца.
– Вы это из-за трагедии с Яшмовым Ульгенем решили? – не то спросил, не то констатировал он глухим, внезапно охрипшим голосом.
Александра Михайловна задумалась.
– Право и не знаю, что вам сказать. Это несчастье, скорее, укрепило меня в моём решении. Я уже давно его приняла.
– Если вы все решили, какого же совета вы хотите от меня?
– Ах, Фридрих Карлович, я не знаю, как всё это сказать детям! – она прижала руки к груди, в глазах её блеснули слезы.
У Белецкого совсем перехватило горло, и, прежде чем ответить, он был вынужден глотнуть чая.
– Александра Михайловна, – начал он, стараясь говорить как можно мягче, – они вас поймут. Они уже взрослые и глубоко уважают вас.
– Но это будет для них удар! Они так любили отца, так свято чтили память о нём! Я не хочу расстраивать Софи, когда она так счастлива и готовится к свадьбе! Я боюсь за Митеньку! Он и без того подавлен! Но я должна это сделать и сделать это сейчас! Второй раз у меня не хватит ни решимости, ни сил!
Белецкий помолчал, прислушиваясь к голосу разума и велению сердца, и наконец ответил твердо и уверено:
– Софья Николаевна и Дмитрий Николаевич вас поймут и поддержат. Да и шаг этот для них ещё более важен, чем для вас. Не пристало им быть хранителями реликвий. Это участь для одиноких стариков, а не для молодых людей. Но сами они этого шага сделать не посмеют. Освободите их. С Софьей Николаевной поговорите сами, а с Дмитрием Николаевичем поговорю я.
Руднева посмотрела на Белецкого с такой бесконечной благодарностью во взгляде, что у того сжалось сердце. Он подошёл к ней, взял её руки в свои.
– Вы самая сильная и благородная женщина на свете! – произнес он с несвойственной для себя пылкостью.
Александра Михайловна порывисто поднялась, прильнула к Белецкому и разразилась слезами.
Белецкий оказался прав: Рудневы-младшие решение матери поддержали, хотя и переживали из-за него каждый по-своему: Софи проплакала целую ночь, а Митенька ещё больше замкнулся на своем рисовании.
Через неделю в Милюково приехал Невольский. Он был предельно корректен, но деловит. Затягивать передачу архива и коллекции смыла он не видел.
– Любезнейшая Александра Михайловна, все хлопоты я на себя возьму. Архивариусы все опишут, все аккуратно упакуем и в хранилище перевезём. Не за чем вам здесь при этом присутствовать. Что вам, голубушка, душу надрывать? Я же все понимаю, не просто вам со всем этим расстаться. Но пора вам, душа моя, отпустить Николая Львовича.
Однако Александра Михайловна все никак не могла решиться на отъезд. Она постоянно искала для себя какое-нибудь занятие в архиве: то лично желала упаковать какие-нибудь артефакты, то вдруг вспоминала, что хотела ещё раз просмотреть какие-то бумаги. Невольский, конечно, понимал, что все эти предлоги надуманны, и мягко, но настойчиво, шаг за шагом отстранял Рудневу от архива. Он неизменно сопровождал все её активности, всячески стараясь перехватить инициативу и продемонстрировать Александре Михайловне свою полную компетентность и абсолютное участие. Днями напролет эти двое не выходили из архива.
Наконец день отъезда был назначен. Дети и Белецкий всячески отвлекали Александру Михайловну сборами и ближайшим планами по приезду в Москву. Накануне отъезда Руднева заявила, что хочет забрать с собой в Москву журналы из последний экспедиции, поскольку за все одиннадцать лет, минувших с трагической гибели мужа, так ни разу и не решилась прочитать их. Идея эта, конечно, никому не понравилась, но возражать никто не посмел. Чтобы хоть как-то остановить болезненную суету Александры Михайловны, Невольский предложил посвятить вечер игре в театральные шарады. Не то чтобы настроение обитателей Милюкова располагало к салонным играм, но все охотно согласились, лишь бы занять себя и Рудневу чем-то кроме разговоров об архиве.
После вечернего чая все разошлись, чтобы переодеться в вечернее и через полчаса встретиться на террасе, где, по причине дивной погоды, решили развлекаться до ужина.
Однако в назначенное время на месте оказалось только трое: Белецкий, Митенька и Невольский.
Поделиться книгой: