Весь мир – Тартар

– А почему вам так интересен этот сборник инструкций? – спросил Эно.

– Почему инструкций? Катрены Нострадамуса и Откровения Иоанна Богослова почему-то не называют инструкциями.

– Потому что их называют катренами Нострадамуса и Откровениями Иоанна Богослова. К тому же вам уже кое-что объяснил Арбузов.

– Но я ничего не понял! – хлопнул ладонью по перилам Вектор.

– Поймете. Не все сразу. Спортсмен-марафонец тоже когда-то учился ходить, держась за мамину руку. Зачем вы охотитесь за Книгой? Вы думаете, что она что-нибудь объясняет?

– Ну… Не знаю… Интересно просто, – сказал Вектор и смутился, поняв, как это по-детски звучит. Пытаясь сгладить это ощущение, он добавил: – Я ведь только полистал ее там, на лестнице. Прочитать бы все. А так… Там ведь про Советский Союз было написано, про нас, значит. Только слова непонятные: перестройка и какой-то Чернобыль. Разве не интересно?

– Нет, – прежним тоном ответил Эно. – Не пытайтесь жить будущим. Это так же глупо, как и жить прошлым.

– Да я не живу будущим, я понять пытаюсь.

– Это хорошо, что вы пытаетесь понять. Но когда вы действительно что-то поймете, то вам также станет ясно, что Книга на самом деле не является чем-то стоящим внимания.

Вектор опустил голову и пробормотал:

– Значит, вы мне не поможете…

Эно улыбнулся и ответил:

– Отчего же. Помогу.

Дом на Садовом Эно нашел быстро.

Поднявшись на четвертый этаж, он нажал кнопку звонка Арбузова. Подождав минуты две, он позвонил снова и почувствовал, что все идет не совсем так, как предполагалось, однако закончится должно благополучно.

Дверь, наконец, дрогнула и приоткрылась. Эно не удивился, не увидев описанное Вектором лицо Арбузова: на него из щели смотрела старуха.

– Добрый день, – поздоровался Эно. – Мне нужен Арбузов.

Дверь закрылась и через секунду распахнулась вновь, пропуская Эно в квартиру.

Старуха выглядела крепко и вызывающе: она курила «беломорину» и у нее над верхней губой совершенно естественно смотрелись черные реденькие усы, как у десятиклассника, вообразившего себя мужчиной.

Старуха закрыла дверь и нагло разглядывала Эно, не говоря ни слова. Эно уже знал, что Арбузова ему увидеть не суждено и спросил, придав голосу простодушие:

– А где Арбузов?

Старуха, скривив лицо, выпустила в сторону мощную струю дыма и хриплым мужским голосом ответила:

– Помер твой Арбузов. Дня два как.

Эно изобразил замешательство:

– Как? Постойте… Не может быть…

Старуха полюбовалась произведенными ее словами эффектом и сказала:

– Очень даже может. Ты, что ль, заходил к нему неделю назад?

– Н-не знаю… – неопределенно дернул головой Эно и услышал глухое бормотание сразу на два голоса: «Он, он. Он и есть». Другой голос с сомнением тянул: «Слишком просто получается. Нет. Не он это».

– Довели, – расплывчато заключила старуха, как-то удовлетворенно качая головой и перебрасывая «беломорину» из одного угла рта в другой.

– Какое несчастье… – Эно растерянно потер лоб рукой.

– Было бы несчастье, плакали бы все, – ответила старуха тоном лектора, вещающего про азбучные истины. – Ты ему кто?

– Знакомый… Боже мой… – Эно решил больше не тянуть и спросил: – Простите, где у вас туалет? Мне что-то нехорошо.

Старуха обрадовано закивала:

– Что, обделался? Вон туалет, беги.

«Он это. Точно он».

Заперев дверь, Эно запустил руку за сливной бачок.

Пусто.

Не медля ни секунды, Эно, ничего больше не имитируя, вышел из уборной.

Старуха исчезла. Длинный сумрачный коридор был пуст, и не слишком походил на такой же в коммунальной квартире, где жил Илья. Их коридор редко оставался пустым и безжизненным, хоть и был тускло освещен, что, впрочем, не придавало ему столь мрачный, как здесь, вид. Может быть, дело обстояло иначе до того момента, как Эно появлялся у друга, однако стоило ему войти, как сейчас же отворялась какая-нибудь дверь и то бабуля-одуванчик спешила на кухню с кастрюлькой в руках, то Мамишвили в пижонском халате, не способном прикрыть черные джунгли на его груди, шел в ванную, приглушенным пением напоминая всем, чья сейчас очередь вкушать водопроводные блага цивилизации, то проезжал на трехколесном велике чей-то отпрыск в штопанных колготках (и как знать, может быть, это и был юный Вектор?).

И лишь в этой квартире коридор был мертв, как и Арбузов, с той лишь разницей, что определить дату смерти не представлялось возможным. Могло сложиться впечатление, что во всей квартире обитал один единственный человек – мастер перевоплощений – и в зависимости от того, какую кнопку звонка нажимал посетитель, в том обличье и выходил встречать гостя. Эно на секунду даже представил себе этого искусника: это непременно должен был быть невысокий молодой мужчина, совершенно лысый и с выбритым лицом, а в его комнатке-кладовке располагался целый арсенал накладных бород и усов, парики, женские платья и старушечьи обноски, элегантные костюмы и растянутые треники.

В следующую секунду одна из дверей недалеко от входной осторожно открылась и появилась старуха, словно воплощение мыслей Эно о таинственном жильце. Увидев, что Эно ее уже ждет, она вытащила из-за спины «Огонек». Махнув им в воздухе и разгоняя только что выпущенную струю папиросного дыма, она спросила, хитро глядя в глаза Эно:

– Это ищешь?

Он кивнул.

– Четвертной, – определила старуха и снова спрятала журнал за спиной.

– Покажите Книгу, – попросил Эно и услышал: «Молодец интеллигент, не струсил». Старуха усмехнулась и молча раскрыла «Огонек», показывая пачку белых листов. Эно вытащил из кармана кошелек, раскрыл и дал увидеть старухе его содержимое – две бумажки синего и зеленого оттенка:

– Больше все равно нет.

Старуха недовольно плюнула, чуть не выпустив изо рта папиросу, и проворчала:

– Интеллигенты херовы. Ни денег, ни ума… Давай!

Эно отдал ей восемь рублей и получил «Огонек». В тишине явственно слышалось: «С паршивой овцы хоть шерсти клок. Все равно он с такой литературкой долго не протянет». Старуха открыла наружную дверь и прокаркала:

– Катись. С такой литературкой не читателем, а писателем станешь – протоколы подписывать.

Эно молча вышел из квартиры. Этажом ниже он остановился и пролистал Книгу. Все было в порядке. Он снова завернул ее в «Огонек» и сунул во внутренний карман пальто.

Выбравшись на Садовое кольцо, Эно пошел вдоль дороги к метро. Он чувствовал, что это еще не все и поэтому не стал ждать троллейбус.

Не дойдя до метро одну остановку, он понял, что дальше идти не придется. Человек в синей болоньей куртке, стоящий на троллейбусной остановке, повернулся в его сторону и загородил дорогу. Эно почувствовал, как сзади его нагнал еще один и, сдерживая дыхание, встал за спиной.

– Вам придется пройти с нами, – сказал негромко, но отчетливо человек в куртке. Из-за спины Эно чуть выступил второй – в черном пальто – и чуть коснулся его плечом.

– А что случилось? – изображая приличествующее в таких случаях искреннее изумление, спросил Эно, разумно не меняя позу, чтобы стать лицом к обоим противникам сразу.

– У нас есть сведения, что вы храните запрещенную литературу, – последние слова человек в куртке слегка выделил интонацией и окинул Эно быстрым и цепким взглядом. «Лох», – услышал Эно голос. «Не дернется», – вторил ему другой, принадлежащий, видимо, молчаливому человеку в пальто. Медлить было нельзя.

– Беги! – истошно и резко крикнул Эно какому-то мужику, стоявшему на остановке. Противники дернулись, непроизвольно оборачиваясь, и в ту же секунду Эно бросился бежать. Обогнув угол дома, он помчался во дворы. Купившиеся на детскую уловку люди в штатском уже опомнились и рванули вслед за ним.

Миновав дорожку, аккуратно очищенную от снега неведомым коллегой, Эно свернул за безлюдной детской площадкой с припорошенным грибком и покосившимися качелями и помчался к просвету между домами, видневшемуся за жидкими деревцами. Обогнув старушку, выгуливающую пегую микроскопическую болонку, которая шарахнулась в сугроб у дороги и зашлась то ли в лае, то ли в икоте от испуга, Эно стремительно бежал по утрамбованному снегу, отыскивая глазами подходящее место. В доме впереди была арка. Эно вбежал в нее и остановился. Это был безлюдный тупик. С трех сторон его образовывали стены домов с редкими окнами, начинавшимися со второго этажа, а замыкал этот каменный мешок ряд железных гаражей, плотно примыкая друг к другу, словно граждане в очереди за дефицитными кроссовками «адидас». На снегу валялась пустая ядовито-зеленая бутылка из-под «красного». Преследователи должны были ворваться в арку вслед за Эно и он бросился к кирпичной стене с крупно выведенным мелом словом, которым на Руси издревле хлестко именовали женский половой орган.

Никогда еще Эно не приходилось выходить в таких условиях – в спешке, да еще во время опасности, но другого развития событий он не видел. Эно глубоко вдохнул, стараясь успокоится и протянул руки к меловым буквам «…да» на стене. Он закрыл глаза, и его пальцы принялись скользить по шершавым холодным кирпичам. Он отключился от всего, что лишь секунду назад имело для него хоть какое-то значение. Несколько мгновений он еще слышал собственное сердце, бухавшее в груди, но потом и оно растворилось в объявшей его тишине. Пальцы крались по шершавой поверхности, уже не чувствуя холода, дернулись и замерли.

Вот оно.

Эно нащупал шов или, вернее, стык и надавил на поверхность. Она подалась, и Эно тут же ухватил выступивший край рамы. Он потянул его на себя и открыл глаза. Большая рама с туго натянутой на ней тканью, раскрашенная под кирпичную стену с белой буквой «а» легко пошла на него, обнажая темную щель. Придерживая раму, Эно протиснулся в нее, шагнул в полумрак и отпустил руки. Выгородка скрипнула и встала на прежнее место.

…Тяжело дыша, в арку влетели преследователи и остановились, торопливо озираясь. Тот, что был в куртке, метнулся к гаражам и осмотрел нетронутые шапки снега на их крышах.

– Вот тварь! – рявкнул обладатель черного пальто, растерянно окинул белую надпись на стене, забежал в арку, убедился, что никаких дверей там нет и вернулся в пустую ловушку. – Ушел…

Он поднял зеленевшую на снегу пустую бутылку и, размахнувшись, в сердцах швырнул ее в белую похабщину на стене. Ударившись в слог «да», будто подтверждавший, что беглецу удалось уйти, бутылка звонко разлетелась в разные стороны острыми зелеными брызгами.

Из содержимого желтого пакета

Профессор Антуан Робэр Оливье, из безымянной газеты на английском языке, перевод, отпечатанный на машинке:

«…Исходя из этого, беру на себя смелость утверждать, что все эти указанные мной точки, а также так называемый «Бермудский треугольник» являются ничем иным, как порталами. Их можно сравнить с аэропортами, привычными нам, где из одной точки вы можете переместиться во множество других мест на Земле. Разница в том, что названные выше точки-порталы связаны с абсолютно другими, отличными от земного, мирами. Существо, замеченное в водах шотландского озера Лох-Несс, попало в него по ошибке из одной из упомянутых точек (одна из них находится поблизости от озера). Полагаю, оно давно издохло, не умея вернуться назад, к себе домой, будучи оторванной от существ, ему подобных и привычной среды обитания – вполне возможно, даже агрессивной для него в биологическом аспекте. Тем же несчастным заблудившимся существом является и так называемый Йети, или Большая Нога…»

Эно прислушался к звону стекла по ту сторону выгородки, достал из кармана «Огонек» и осмотрелся.

Все было как всегда. Коридор с низким потолкам бесконечно тянулся в обе стороны и было видно, как он пересекается с другими точно такими же коридорами чуть дальше строго под прямым углом. Потолок с полом были абсолютно черными и единственными здесь надежными объектами – стены сплошь состояли из одинаковых по виду и по хрупкости выгородками: рамами с натянутой на них тканью, совсем как холсты у художников. Коридор ничем не освещался, кроме тусклого света, пробивавшегося сквозь крашеную ткань, создавая то там, то здесь свечение разного оттенка. В том месте, где стоял Эно, все было красно-кирпичного цвета. Понять, что творилось за тонкой перегородкой, было несложно из-за голосов и всевозможных звуков, доносившихся с той стороны. Помня о том, что между нельзя оставаться долго и нужно непременно двигаться, Эно пошел вправо (направление роли не играло).

За хрупкими выгородками шумело то, что было принято называть «жизнью» – смеялось, пело, ругалось, светски беседовало о пустяках типа погоды и программы телепередач, материлось по-русски и что-то комментировало по-английски, томно вздыхало по-французски и эмоционально тарахтело на совершенно непонятном языке, стреляло из «калашникова» и из чего-то неведомого, делало вид, что появляется на свет и занималось тем же самым, умирая. И еще в сумрачном коридоре текли быстрыми и неуловимыми ручейками, сливаясь в одну пеструю чудовищную реку запахи: яичница с беконом и изысканные духи, пороховая гарь и пот, запах лекарств и аромат спелой клубники, смрад разложения и морское дыхание.

Каждый раз, попадая сюда, Эно стоило больших усилий, чтобы не отвлекаться на всю эту ярмарочную пестроту и двигаться к цели. Цель нужно было представить себе подробно и отчетливо, и тогда она давала о себе знать совсем рядом, буквально за следующей выгородкой. Эно приготовился визуализировать дверь коммуналки Ильи и, как оказалось, Вектора, но сделать это не успел.

По коридору прямо на него шел совершенно голый мужчина с всклокоченными мокрыми волосами и глазами, вылезающими из орбит. Человек тупо озирался, не понимая, что происходит. «Передоз», – решил Эно и, не оставляя себе времени на бесполезные сожаления, бросился к нему. Схватив человека за влажную руку, Эно, пытаясь поймать его взгляд, громко заговорил:

– Что помнишь? Эй! Отвечай!

Человек посмотрел вытаращенными остановившимися глазами сквозь Эно. Тот тряхнул его за руки:

– Смотри на меня! Эй! На меня смотри. Говори, что помнишь. Говори, не молчи!

Человек зацепил глазами лицо Эно и забормотал:

– Давай, Славик, давай… Щас попрет. Этот там… Уй, ё-о-о…

Наш. Ясно…

Эно снова тряхнул человека за руки и повторил:

– Давай-давай, говори. Говори дальше. Ну!

– Татарин был… Я ему говорю… А он…

– Где был? Где? Говори!

– На Ленина, где еще… У аквариума. Костик еще… Там…

– Ленина – где? Город, город, твою мать… Назови город! Быстро!

Эно уже тряс его за плечи.

– Город… Темно… б…дь, как темно… – пробормотал человек и стал валиться назад, закатив глаза.

– Нельзя-нельзя-нельзя!.. – Эно успел его подхватить, не дав упасть на страшный черный пол, с которого никому не суждено было подняться. – Чтоб тебя…

И он потащил человека по коридору, прислушиваясь. Детский хор тянул:

– …надо в дорогу, в дорогу, в дорогу нам то-ро-питься! Надо узнать, надо узнать, что я за птица…

Эно рывком подтащил человека к выгородке с другой стороны коридора.

– … honey, to my deep regret, I have to go. I’m so sorry. Please, don’t cry…

Дальше…

– Тохта! Атыша! Ёл бегильген! Назад ходи, эй! Моя стрелять…

Еще…

– …я хотел бы присоединиться к мнению предыдущего оратора. Так действительно нельзя, товарищи. Кроме того, я считаю своим долгом…

Эно кивнул и подтащил к тонкой стене свою ношу, с натугой выдыхая:

– Правильно, товарищ… Так нельзя…