Апельсины Черного Фарука

– Твой друг Марсель и его брат Жан-Пьер.

– Да! – горячо подтвердил Мухаммед. – От одной матери и одного отца!

Фарук коротко улыбнулся:

– Хорошо. Значит, от нас не потребуется чересчур много – энергия ближайшего родственника поможет нам.

Глаза Мухаммеда радостно вспыхнули, но Фарук остановил его движением руки. Он отвернулся от дорожки, очень серьезно посмотрел на Мухаммеда и спросил:

– Но скажи мне прежде: если я сам найду эту твою правду, ты откажешься от своего намерения идти туда самостоятельно?

Искрящиеся радостью глаза полицейского стали острыми и пронзительными, и он твердо сказал:

– Нет, дядя, я должен узнать это сам. Понимаешь? Он мой друг, как же я могу послать к нему кого-то другого, пусть даже и тебя?

Они сидели рядом и смотрели друг другу в глаза. Наконец старый Фарук удовлетворенно кивнул и произнес:

– Хорошо, мой мальчик. Я жду тебя вместе с ним у себя. И вот еще что…

…Береговой патрульный и чудак Фарук проговорили о чем-то верных три четверти часа, потом полицейский поднялся, почтительно поклонился старику и уехал дальше по пляжу. Когда мотор квадроцикла затих вдали, поглощенный шумом прибоя, Камиль, которого нещадно жгло любопытство, подошел к Фаруку, уже уложившему свои апельсины обратно на ящик и спросил:

– Что, Фарук, неужели ты скрывал свои доходы от нашего короля, что к тебе послали стража порядка?

– Что ты, Камиль! – протестующе воздел руки к небу Фарук. – Все было совсем не так. Просто однажды я решил окунуться, когда волн совсем не было, но все равно чуть не утонул. Хвала Аллаху, этот достойный сын своих родителей спас меня и теперь изредка навещает, дабы удостовериться, что я не замышляю по недомыслию нечто подобное.

Камиль недоверчиво пожевал губами, вздохнул и, разочарованно махнув рукой, вернулся к своему столику.

– Здесь недалеко. Я только измерю давление моему дяде.

– Где это? – спросил Жан-Пьер, притормаживая на перекрестке.

– На следующем светофоре налево. Это возле базара.

Жан-Пьер покачал головой:

– Скверное местечко. Шум, толкотня…

«Лексус» миновал перекресток, свернув налево, и втиснулся в улицу, запруженную красными малолитражками городских такси, смердящими грузовиками и навьюченными ослами. Здесь заканчивался туристический район и начинался настоящий город. Яростно сигналя и ругаясь, Жан-Пьер маневрировал в тягучем жарком потоке. На очередном перекрестке разруливал движение полицейский. Мухаммед поднял руку, приветствуя его.

– Ты его знаешь? – спросил Жан-Пьер. Мухаммед отрицательно покрутил головой. Жан-Пьер пожал плечами:

– Так чего же вы все им машете? Каждый водитель! Никак не могу привыкнуть…

– Каждый хочет показать, что уважает короля, приветствуя человека, облеченного им властью. Разве это странно?

– Еще как! Каждому фараону кланяться – хуже не придумаешь. Еще чего!

Мухаммед спросил, застегивая пуговицу на манжете рубашки (сегодня он был свободен от службы и был одет в гражданское):

– Они так ничего и не узнали?

Жан-Пьер, сердито глядя вперед, мотнул головой:

– Нет. Говорят, что это было самоубийство. Он не мог перепутать шприцы. Это невозможно. Инсулин в ампулах, а дурь… – он махнул рукой. Мухаммед вздохнул и отвернулся.

Когда ветер вдруг начинал дуть с юга, в тесном дворике, где на потрескавшемся клочке асфальта умудрялись гонять мяч шумные дети, раздавался отдаленный запах местного базара, вернее, того пятачка, куда сносили вечером весь мусор и отбросы: тухлые рыбьи потроха да гнилые фрукты. Осторожно втиснув «лексус» между пыльным маленьким грузовиком и покосившимся сараем, запертым заложенным за ручку ржавым изогнутым ломом, Жан-Пьер вылез наружу, брезгливо озираясь, и спросил:

– Может, я здесь подожду?

– Нет, нет, что ты! – замахал руками Мухаммед. – Ты непременно должен познакомиться с ним. Он так хотел тебя увидеть.

– Зачем это? – нахмурился Жан-Пьер, нерешительно убирая ключи в карман.

– Я часто рассказывал ему о Марселе. Он хочет познакомиться с его братом.

– Вот еще незадача, – поморщился Жан-Пьер. – Нет, я, пожалуй, тут подожду.

– Да чего ты боишься? Он тихий старик, маразматик. Ну, увидит тебя, спросит о какой-нибудь ерунде, ты соврешь что-нибудь. Посидим пять минут и пойдем.

– Знаю я ваше «пять минут», – проворчал Жан-Пьер. – И чай ваш я пить не буду – так и знай. Терпеть его не могу…И, кстати, почему ты меряешь ему давление?

– Дядя одинок и очень дорог мне. Я беспокоюсь о его здоровье.

…Это был небольшой домик, ничем не отличавшийся от соседних, обступающих его отовсюду, как торговца апельсиновым соком обступают в жаркий день прохожие. Однако представлял он собой настоящую русскую куклу, называемую матрешкой, так как всё внутри него таило в себе нечто необыкновенное, словно бы раскрываясь внутрь и еще глубже. Тем, кто бывал в пятиэтажных коробках холодной России или в квартирках старых испанских кварталов, где, сидя за столом в кухне, можно было, не вставая, дотянуться до стремящемуся к одиночеству таракану в любом месте, где тому вздумалось выползти из щели, дом старого Фарука показался бы гораздо бо́льшим, хотя это и было не совсем так. Все дело было в цвете.

Дом изнутри был черным, как восточная ночь в новолуние: и каменные стены с потолком, и пол, деревянный паркет которого и без краски был черен. Из-за этого ничего из того, что находилось в доме, разглядеть будто бы не удавалось. И вовсе не потому, что там было темно – света было достаточно. На предметах просто было трудно сосредоточиться, все внимание поглощал, как губка воду, черный цвет. А предметы стоили того, чтобы их рассматривать самым пристальным образом, позабыв про распахнутый, словно окно в душную ночь, собственный рот. Пол, будучи не просто деревянным, в каждой комнате выложенный из черных паркетин, составлял особенный узор, от которого, стоило лишь взглянуть себе под ноги, было трудно оторваться. Мебель у Фарука была стара, как и он сам, но цве́та обычного, присущего всяким изделиям из дерева. Она была лишена бессмысленной вычурности, однако обладала особым стилем, подчеркивающим ее необыкновенную практичность. Если, в свою очередь, кто-то захотел бы присмотреться к мебели повнимательнее, то ему стало бы ясно, что и практична она была в гораздо большей степени, чем казалось на первый взгляд. Всякий предмет меблировки таил в себе что-то, дополняющее его и так всем видимые функции.

Шкаф, битком набитый книгами с подозрительно древними корешками, имел неприметный выступ, потянув за который, из деревянных недр появлялась крошечная раскладная табуретка, приглашающая немедленно водрузить на себя отягощенное грузом знаний тело. Если бы кому-то вздумалось изучать содержимое стоявшего тут же кожаного дивана, то потрясенный исследователь нашел бы внутри не пружины (которые, к слову, там тоже имелись), но две тайные боковые ниши, где также можно было отложить для досужего времени пару добрых стопок книг (чем Фарук и пользовался). Кроме того, крышки обеих ниш весьма остроумно превращались в два небольших столика, располагавшихся, соответственно, у правого и левого подлокотников.

Даже три кухонных брата-табурета, ничем будто бы не примечательных и совершенно одинаковых с виду, легко соединяясь, как цирковые акробаты, образовывали лесенку-стремянку, дабы можно было дотянуться хоть под самый потолок (до которого, впрочем, и так можно было легко достать). И нужно ли говорить о том, что маленький журнальный столик, на котором никогда не лежал ни один журнал в мире, путем нескольких нехитрых манипуляций вымахивал в серьезный обеденный стол, могущий приветить полдюжины смертельно голодных едоков.

Имея в своей утробе вполне европейскую мебель, дом Фарука все же совсем не походил на жилище западного человека. И черный цвет играл в этом не главную роль. Каждая комнатушка являла гостю свое неповторимое лицо. Одна так вообще мебели как таковой не имела, представляя собой некую смесь спальни с кочевым шатром берберов, жителей пустыни. В этой комнате был даже полотняный полог, натянутый под потолком. Традиционного узора, если он и был (а он был), на полу видно не было – все пространство комнатки занимал толстый ковер, сам, однако, имевший совершенно удивительный, невероятный узор. Он был концентрический и все его линии-лучи неминуемо и плавно сходились в самом центре. Комната была щедро усыпана какими-то тюфячками, подушками и циновками. Спать здесь было, без сомнения, очень славно. (Тем не менее, мало кто догадался бы, что Фарук никогда не спал в этой комнате.)

В доме, не уступая мебели возможности поразить воображение нечастых посетителей, жили своей особенной жизнью всевозможные мелочи. Тут были и прятавшиеся по углам традиционные марокканские светильники – пирамидки из стальных прутьев, туго обтянутые верблюжьей кожей всевозможных цветов, – и африканские жутковатые маски, таращившиеся со стен, и еще множество чего-то, не имеющее даже перевода ни на арабский, ни на французский языки. Наверное, кто-то, доведись ему более подробно изучать содержимое дома Фарука, вряд ли удивился бы, попадись ему, скажем, разбитые Скрижали, которые пророк Муса собственноручно грохнул оземьв сердцах, спустившись со священного Синая и застав своих соплеменников за поклонением золотому тельцу.

Светильники, кстати говоря, имели внутри не только обыкновенные электрические лампочки, но также и настоящие восковые свечи. Еще в доме укромно гнездились масляные лампы, одним из владельцев которых, вне всяких сомнений, был в свое время знаменитый Аладдин, и все те же свечи в разнообразных витиеватых и не очень подсвечниках – хозяин Черного дома жаловал живой огонь. Дневной свет проникал в эту сокровищницу удивительных изделий рук человеческих через небольшие окошки, и было бы странно, если б они ничем не отличались от миллионов своих собратьев в других домах. Каждое из них, обрамленное остекленной рамой, было затянуто с внешней стороны паутиной, и, словно в такт всему дому, каждая такая природная сеть отличалась от другой узором. На одной из них, в самом центре, как раз сидел паук, ловко и деловито пеленая неудачно попытавшуюся проникнуть в странный дом муху.

Если бы Жан-Пьер заметил хотя бы половину из перечисленных особенностей дома старого Фарука, он, вероятнее всего, тотчас же поспешил убраться вон, однако черный цвет и узор полов делали свое дело, да и хозяин, встретив гостей, немедленно предложил пройти в сад.

– У вас еще и сад есть? – только и успел удивиться Жан-Пьер.

– Есть, – кивнул Фарук. – Правда, очень маленький.

Сад, стиснутый со всех сторон мрачными высокими заборами с вмазанными сверху по обычаю отбитыми бутылочными горлышками, имел над собой довольно просторный клок неба и содержал ровно восемь апельсиновых деревьев.

– Хорошо вы его охраняете, месье. Надежно, – усмехнулся Жан-Пьер, окидывая взглядом недобро зеленевшие бутылочные осколки.

– Мой дом не нуждается в заборах. Это соседское, – небрежно заметил Фарук.

Возле стены дома стояла небольшая, как и всё здесь, скамеечка, на которую и предложил Жан-Пьеру присесть Фарук. В отличие от всех восточных хозяев, он не старался донельзя выпятить свое гостеприимство и радость по поводу прихода гостей. Он не улыбался широко, не славословил свой дом и даже не подумал потчевать пришедших приторным мятным чаем, коим его предки восстанавливали силы на кочевых стоянках, одновременно укрощая этим хитрым настоем свою неуемную южную сексуальность, посильно регулируя демографические процессы в стране. Вместо этого хозяин без лишних церемоний попросил Мухаммеда пройти за ним в дом, чтобы определить давление.

– А вы, уважаемый, пока полюбуйтесь моими деревьями. Если хотите, можете полакомиться плодами, – равнодушно предложил Фарук и они с Мухаммедом вернулись в дом. Если бы Жан-Пьеру действительно захотелось отведать апельсинов, то ему пришлось бы нелегко: оранжевые спелые шары висели довольно высоко на своих ветках.

Кухня Фарука, помимо чудесных табуретов и старого буфета, о котором уместнее просто промолчать, содержала и самые обыкновенные, привычные любому западному человеку агрегаты: холодильник, плиту и все в том же духе. Вот только полки, укрепленные на стенах, на которых толпилось множество баночек, и в которых обычно хранят специи и тому подобную духовитую мелочь, много сказали бы как опытному биохимику из Сорбонны, так и молчаливому шаману из Сонорской пустыни.

Фарук усадил Мухаммеда на один из табуретов, живо достал откуда-то две укороченные трубочки для коктейлей и знаком велел племяннику запрокинуть голову. Затем он вставил ему одну из трубочек в левую ноздрю и, наклонившись, несильно, но резко вдунул некую смесь, что находилась в трубочке, прямиком в носоглотку Мухаммеда.

– Не дыши, – негромко напомнил Фарук и быстро проделал то же самое с правой ноздрей племянника. Сунув опорожненные трубочки в мусорный пакет, спрятанный за одной из неприметных дверок под мойкой, Фарук знаком разрешил Мухаммеду дышать. Тот засопел, и сейчас же из его покрасневших глаз потекли слезы.

В саду на скамейке скучал Жан-Пьер. Дядя с племянником, вернувшиеся из дома, уселись рядом с ним – Фарук справа, а Мухаммед слева. Племянник прижимал к лицу платок, на что старик заметил:

– Ну нельзя же так убиваться, Мухаммед. Поверь, там ему не станет от этого легче.

Он воздел сухой палец к небу и строго посмотрел на Мухаммеда. Тот, не отрывая от глаз платка, кивнул и плотней придвинулся к Жан-Пьеру. Жан-Пьер поморщился, но отодвигаться было некуда: справа, почти вплотную к нему, сидел Фарук.

Молчание затянулось. Ветер играл листьями апельсиновых деревьев, где-то пропел петух и взлаяла собака. За одним из соседских заборов что-то громко и возбужденно принялись обсуждать по-арабски две женщины. У одной голос был высокий и молодой, у второй низкий, привычный ставить жирные точки во многих спорах.

Жан-Пьер поерзал, испытывая явное неудобство в компании молчавших арабов. Мухаммед притих совсем, низко наклонив голову, а по Фаруку было видно, что и в полном одиночестве он так и сидел бы, глядя на сад. Кашлянув для разгону, Жан-Пьер спросил, повернув голову к Фаруку:

– Э-э… скажите, месье, почему у вас такой странный дом?

Старик, рассматривая апельсины на ветках, отозвался:

– Мой дом вовсе не странный. Люди привыкли жить в еще более странных местах. Ведь вас вовсе не удивляет, если человек селится в каком-нибудь очень высоком доме и чтобы добраться до двери собственной квартиры, ему приходиться ехать в железной коробке, подвешенной на тросах.

– И что же тут нелепого? Надо же людям где-то жить. Пусть даже и под самой крышей.

– Человеку не пристало селиться так далеко от земли. У него есть ноги и ему следует ходить по земле.

– Выходит, если у человека нет крыльев, то ему и летать нельзя? И самолеты он построил зря?

– Он построил зря такие самолеты: шумные, вонючие и весьма ненадежные. Человек очень спешит, все равно мало куда успевая – даже со своими самолетами. Хотя есть способ летать гораздо проще и безопасней. Но пусть даже человек и летает на этих самолетах – ведь он в них, все-таки, не живет, верно?

– Постойте, постойте! – вскинулся Жан-Пьер. – Какой еще способ летать проще? О чем вы говорите?

– Ерунда, – отмахнулся Фарук, по-прежнему глядя на апельсины. – Не стоит об этом.

– Конечно! – фыркнул Жан-Пьер. – Раз это невозможно, то и говорить нечего.

– Это возможно, месье, – ровным голосом возразил старик.

– Да? Ну так объясните, раз возможно! – раздраженно заметил Жан-Пьер. Фарук пожал плечами:

– Вы слишком много знаете, месье, чтобы я смог вам это объяснить. Да и не в объяснении дело.

– А в чем? – раздражаясь все больше, не сдавался Жан-Пьер. – В чем тут дело, черт его возьми?

– Не нужно ругаться, месье, – все тем же почти равнодушным голосом возразил Фарук. – Вот если бы вы были, скажем, ребенком – до годовалого возраста – я бы смог научить вас этому искусству.

– Какому еще искусству? Вы издеваетесь, да?

– Искусству БЫТЬ.

– Кем быть, дьявол вас задери?!

– Просто быть. И тогда вы бы могли полететь туда, куда захотели. Даже и лететь бы не пришлось. Вы бы просто там оказались и все.

Жан-Пьер в сердцах плюнул:

– Вы… выжили из ума! Вы…

– И уже давно, месье, – неожиданно согласился Фарук. Свирепея, Жан-Пьер смотрел на него, очень жалея, что нельзя пустить в ход кулаки. Мухаммед, никакого участия в споре не принимавший и уже давно уронивший платок, сидел, низко опустив голову и навалившись на Жан-Пьера. Тот, наконец, вспомнил о нем, раздраженно дернув плечом.

– Эй, ты что, уснул, что ли? – спросил Жан-Пьер, на мгновение позабыв о сумасшедшем старике. Мухаммед не отозвался, продолжая мерно сопеть.

– Эй!..

– Он очень расстроился, бедный мальчик, – пояснил Фарук, продолжая рассматривать апельсины, – и я дал ему хорошее лекарство.

– Что? – повернулся к нему Жан-Пьер. – Какое еще лекарство?

– Успокоительное. Я всегда им пользуюсь сам.

– Оно и видно! – сердито сказал Жан-Пьер. – Зачем вы это сделали? Он взрослый человек и сам как-нибудь успокоился бы.

– Не сердитесь, месье. Но я подумал, что так будет лучше.

Жан-Пьер потряс Мухаммеда за плечо. Тот никак не отреагировал.

– Вот пакость!.. – пробормотал Жан-Пьер, пытаясь заглянуть Мухаммеду в лицо. – Глаза закрыл…

Он повернулся к Фаруку и, еле сдерживаясь, спросил:

– Что вы ему дали, старая вешалка?! Отвечайте!

– Не стоит волноваться, месье, – все так же безучастно ответил Фарук. – Я же сказал: успокоительное.

– Какое успокоительное? Название у него есть?

– Я не помню названия, месье. Я давно пересыпал пилюли в стеклянную баночку из-под конфитюра. Но я всегда ими пользуюсь и чувствую себя очень хорошо.

– О, дьявол! – прошипел Жан-Пьер. – Угораздило меня… Что вы мелете? А вдруг он откинется? Может, ему нельзя принимать ваши дурацкие пилюли…

– О господи, Марсель… Это невозможно… – вдруг отчетливо произнес по-французски Мухаммед, по-прежнему не поднимая головы. Жан-Пьер испуганно на него воззрился.

– Эй! – снова потряс он его за плечо. – Ты чего?