Ошарашенный, донельзя удивленный Гильгамеш обернулся на голос. Сказать «нет» Большому не решался никто, и урукский владыка с раздраженным любопытством хотел посмотреть на безумца, посмевшего перечить ему. Изумление Гильгамеша возросло еще больше, когда он впервые увидел Энкиду. Мохнатая глыба — и, вместе с тем, человек; переполненное грубой, звериной силой тело — и горящий откровенным интересом взгляд. Вместо длинного, привычного для урукских мужчин передника, чресла незнакомца перепоясывала цветастая юбка, спешно извлеченная Шамхат из ее запасов.

В руках перечивший Большому держал увесистую дубину. Рукоять дубины совершенно терялась в его громадных ладонях, но противоположный ее конец грозил сокрушительной тяжестью. Изобразив на лице насмешку, Гильгамеш рассматривал неизвестного. Тот сморгнул раз, другой, потом засопел и воинственно повторил:

— Ты туда не войдешь!

— Отчего же? — Голос Энкиду был, как будто, даже мягок. Он пока не мог решить, рассмеяться ли ему над видом мохнатого наглеца, или рассердиться и отлупить его. Впрочем, гораздо больше владыке Урука хотелось узнать, откуда взялось такое чудо. — Кто сможет помешать мне войти?

— Я, Энкиду, помешаю тебе. Ты войдешь туда только когда разрешишь остальным мужчинам города входить к женщинам. Вот так.

Между сопровождавшими Большого пробежал ропот.

— Герой, замотанный в женские ткани! — рассмеялся Гильгамеш. — Сделанный Энки, я прогоню тебя палкой!

— Попробуй! — неожиданно весело предложил Энкиду. — Покажи, на что способен.

Пожав плечами, Гильгамеш взял у одного из сопровождавших шест, не раздумывая сбил украшавшего верхний конец шеста идола и жестом приказал слугам отойти в сторону. Облизываясь, Энкиду выставил перед собой дубину.

Большой не стал становиться в ритуальные позы. Он просто раскрутил шест над головой, а потом обрушил его на Энкиду. Всем показалось, что через мгновение шест разлетится в щепки от удара о темя мохнатого. Но тот ловко подставил дубину и на полшага пододвинулся к Большому. Большой нанес еще один удар, и еще, однако Энкиду сумел парировать их.

В воздухе стоял оглушительный треск от сталкивающегося дерева. Трудно было уследить за всеми перипетиями схватки. Особенно быстр был Гильгамеш. Он не сражался, а танцевал вокруг Энкиду. Необычайно подвижный, легкий для своего роста, веса, ширины плеч, он напоминал гигантскую пантеру. Мохнатый дикарь двигался медленно, как будто лениво или экономно. Однако он все время успевал отразить самые быстрые выпады соперника. Похожий на неторопливого тура, Энкиду атаковал реже и, внешне, неуклюже. Его кривые ноги делали шажок вперед, рука с палицей совершала короткий, неловкий полукруг — но тут же движение делалось мощным, стремительным, раздавался короткий рык, и Гильгамеш с трудом избегал встречи с рассекавшим воздух на уровне поясницы, бедер оружием. Удары Энкиду были редки, но страшно неудобны. Большой поначалу корчил рожи, но потом стал восхищенно вскрикивать после каждого движения соперника вперед.

И нельзя было понять, кто сильнее — ловкая пантера, или упорный тур. Шамхат, вместе с охотниками выглядывавшая из-за угла соседнего дома, испуганно сжимала рот рукой. Они даже не могли подумать, что их затея обернется таким поединком. Жители близлежащего квартала выбрались из домов на шум схватки и робко приближались к дверям храма Ишхары.

А бойцы, казалось, не испытывали ни страха, ни утомления. Бодрыми возгласами они приветствовали удачные выпады соперника и, не будь грохот от ударов так силен, могли бы показаться двумя знатоками воинского искусства, тешащимися во удовольствие публики.

Постепенно активнее становился Энкиду. Его дубина двигалась почти не останавливаясь. Широко расставляя ноги, уверенно разворачиваясь навстречу танцующему Гильгамешу, он начинал теснить его. Зрители, переживавшие за своего Большого, ощутили что-то неладное. Они беспокойно загалдели, недоумевая, как им поступить. И в этот момент раздалось:

— Крак!

Шест Гильгамеша, переломленный почти у его рук, врезался в стену храма Ишхары, отбив изрядный кусок штукатурки. Сам Большой, не удержавшись на ногах, рухнул на четвереньки, подставляя свой бок под удар страшной палицы мохнатого Энкиду.

Но тот остановился. Тяжело дыша, опустил оружие. Склонив к плечу голову, протянул Большому руку и помог подняться на ноги. Урукцы замерли, ожидая, что будет дальше.

— Как замечательно ты дерешься! — широко улыбнулся Энкиду. — Я целый день подбирал дубину себе под руку, ты же схватил первый попавшийся шест и гонял меня, как пастух быка!

Гнев полыхал внутри Гильгамеша, но слова, улыбка Энкиду не давали ему вырваться наружу. Подобно горожанам, Правитель, раскрыв рот, смотрел на соперника.

— Когда я шел сюда, то говорил себе: «Пусть вызовут хоть тридцать богатырей — со всеми буду сражаться, всех осилю!»И не думал, что встречу такого Могучего!

Большой закрыл рот.

— Ты… Кто ты такой?

— Я — Энкиду, я человек из степей. Я жил там среди зверья, знал язык животных, человеческого же — нет. Твой охотник и твоя блудница научили меня людской пище, питью, жизни. Теперь я не дикий, теперь звери от меня бегут, зато люди смотрят с удивлением и радостью. Вот так! — Энкиду, довольно улыбаясь, провел рукой по куску ткани, служившему ему юбкой. — Я каждый день купаюсь, меня умастили маслом, а разговариваю, как видишь, не хуже твоего.

Гильгамеш не мог сдержать улыбки.

— Но почему ты сражался со мной?

— Тебя одного такого произвела на свет мудрая Нинсун. Главой и силой ты всех выше, и сердца людские на тебя не нарадуются. Но всем страшно твое буйство: оно непомерно, оно ужаснее урагана, который напускает Энлиль!.. — Здравый, как здрава сама природа, Энкиду говорил старательно, стремясь не забыть ловкие обороты речи, услышанные от Шамхат. Они мнились ему и красивыми, и убедительными, он гордился тем, что говорит ладно, но в душе недоумевал: отчего такие слова не приходили на ум самому Гильгамешу? — …Отца оставил без сына, мать — без дочери. Где же видано, чтобы столько Лун мужчина не знал женщину! Гильгамеш, Большой, Слава Урука, усмири свое сердце, глянь, сколько людей ходят под твоей рукой! Вспомни, что ты — пастырь, овчар, что ты должен заботиться об овцах, а не гнать их куда глаза глядят!

Сквозь гнев и удивление в Гильгамеше пробивалось воспоминание, вначале смутное, потом все более уверенное. Разговор в храме матушки, слова и улыбка жрицы. Неужели так скоро? Он уже не слушал Энкиду, он во все глаза разглядывал сюрприз, поднесенный ему богами. Хотя вокруг Урука простирался ровный бескрайний мир, раньше Гильгамешу казалось, что с появлением второго Большого ему станет тесно. Но вот пришел Второй — и, удивительно, даже сражаясь они не мешали друг другу. «Что же я гневался? — недоумевал Хозяин Урука. — Ведь поединок наш был радостью, ведь мы испытали друг друга и восхитились, обнаружив равного себе. А равный — не соперник, равный — друг!.. Как странно! Значит Нинсун говорила мне о нем! Вот он, лев, о котором я мечтал. Клянусь Энки — он и правда лев!»

— Как это хорошо! — перебил Гильгамеш все увещевавшего его Энкиду. — Ты странно выглядишь, но мое сердце тянется к тебе. — Решившись, как всегда, разом и окончательно, он вскричал. — Сделанный Энки, Могучий, я хочу, чтобы ты стал мне братом!

— Братом? — теперь уже не было предела изумлению мохнатого богатыря.

Где-то негромко взвизгнула и захлопала в ладоши Шамхат. Уже изрядно сгустившаяся вокруг них толпа загудела. — Непременно братом! Я хочу, чтобы рядом со мной был такой человек. Идем, Энкиду, брат, к матушке, к мудрой Нинсун. Нужно, чтобы она увидела тебя, поговорила… Идем же, идем!

Схватив Энкиду за плечи, Гильгамеш повлек его сквозь толпу. Расступаясь перед героями, урукцы дали волю неизвестно откуда взявшейся радости. Поединок, примирение, восторженные слова — все это откликнулось в их душах детской уверенностью, что ОТНЫНЕ ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО. Как дети они подпрыгивали, воздев руки к небесам, как дети падали ниц, стараясь коснуться губами ног богатырей. Распевали все, что приходило на ум, — и в священные песнопения об Энлиле, Ану, Инанне вплеталось новое имя. А Гильгамеш тащил Энкиду в Кулабу и захлебывался от переполнявших его чувств.

3. АГА КИШСКИЙ

Когда любопытство и ревность смешиваются, получается одна из самых мучительных, неодолимых страстей на свете. Одно подхлестывает другое, они растут как на дрожжах, пожирая друг друга и превращая своего хозяина в совершенно новое существо.

Именно это произошло с Агой, сыном Эн-Менбарагеси. Владыка Киша, могучего, надменного, огражденного стенами города, мнил себя первым героем в землях черноголовых. При Эн-Менбарагеси, при Аге глава Киша вознеслась так высоко, что шумеры прислушивались к любому слову, доносящемуся из-за врат кишского храма Энлиля. Ага ходил за славой на север, вдоль непокорных вод стремительного Тигра, ходил на восход, в горы восточных бормотал, в страну Аншан. Он привозил в Киш добычу, приводил красивых пленниц, благословение богов и молву, превозносившую его достоинства. Героев, составлявших дружину Аги, знали чуть ли не по именам; ни в одном граде черноголовых не было такого количества искусных бойцов. Ага холил их, ни в чем не отказывал, воспитывая в сердцах дружинников убеждение, что они люди высшей крови. Ага прекрасно знал, какова доля заслуг этих безрассудных людей в его славе. Однако и сам он был великим героем, безрассудным бойцом, боявшимся только ревнивых шумерских богов.

Владыка Киша долго отмахивался от рассказов о строящихся стенах Урука. Среди правителей веселой юго-западной земли были большие герои — Энмеркара, Лугальбанда, но теперь там сидел молодой, глупый Гильгамеш, тискающий в своем храме женщин, и от такого нельзя было ожидать чего-то серьезного.

— Он бросит свою затею на полпути, — томно потягиваясь, говорил встревоженным приближенным Ага. — Юность часто строит грандиозные планы, вот только ей быстро надоедает напряженно трудиться.

Однако чем выше поднимались стены Урука, тем настойчивее становились вестники и однажды в господине Киша вспыхнула ревность. Кто он такой, этот Гильгамеш, чтобы у него хватило силы и характера на подобный труд! Как смел он довести дело до конца! Как решился заявить своими стенами о том, что у Аги, чья рука могуча над всем Шумером, есть соперник — сильный, упорный! Ревность подстегивалась любопытством: Аге, герою по натуре непоседливому, ужасно хотелось увидеть пресловутые урукские стены, стены, о которых говорили, что выше и мощнее их нет ни в одной земле черноголовых. Им владело горделивое желание повстречать все, что есть в человеческом мире большого, выделяющегося и сравнить себя с ним, измерить его величие через свое величие.

— Идти на Урук стоило, когда стены еще не были достроены, — сказал ему старый советник, служивший еще отцу, Эн-Менбарагеси. — А сейчас Гильгамеш возомнит о себе невесть что, запрет ворота, укроется в городе — и как тогда ты сразишься с ним?

— Я поднимался на восточные горы, я прошел всю страну Аншан! — хвастливо отвечал ему Ага. — Я одолею и стены, за которыми прячется урукский щенок. Ха! Да он побежит ко мне из ворот, преклонит колени, прахом осыплет свою голову. Кто же посмеет сопротивляться моим героям!

Старик советник сокрушенно качал головой, видя, что Ага находится в том состоянии яростного возбуждения, когда здравые речи не находят пути к его сердцу. Поход на Урук был решен, вопрос стоял лишь о том, когда он начнется. Согласно традиции, вначале отправлялись послы, лишь по возвращении которых герой собирал своих слуг, свою дружину в поход за славой. Послы были отправлены и на этот раз — Ага наказал, чтобы они требовали земли, воды, поклона людей Урука перед людьми Киша. Вдобавок ко всему послы имели задачей говорить о десяти мерах бирюзы, которые Урук, якобы, должен был еще Эн-Менбарагеси.

Послов-то Ага отправил, но ревность породила такое нетерпение, что уже через несколько дней он приказал собирать своих удальцов-героев.

— Быстро добежим до Урука, тряхнем за ухо Гильгамеша и быстро вернемся обратно! — объяснял он советникам. — Что дожидаться возвращения послов? Находясь друг от друга за тридевять земель, разговаривать глупо!

Те соглашались, но не скрывали удивления. Ага выбрал не самое подходящее время для похода. Вода начинала прибывать: пришло время, когда поднимался уровень рек, когда влага переполняла колодцы, и крестьяне разбирали плотинки, пуская ее на поля. «Бежать» по дорогам будет очень нелегко, ибо в это время года их пересекает множество потоков, и с каждым днем количество потоков все больше.

— А мы не побежим по дорогам! — отвечал сомневавшимся Ага. — Мы погрузимся в лодки, удары шестов, весеннее течение погонят нас вниз, на юг. Канал, Евфрат — и мы у цели!

«Вот оно!»— улыбался про себя Большой, узнав о прибытии кишского посольства. Он вовремя достроил стены, вовремя справил празднества, на которых город буквально плескался в морях браги, мяса, женской ласки. Словно награждая за расторопность, боги пустили северные воды. На время город опустел — крестьяне регулировали потоки влаги, превращавшие их поля в заводи, веерообразно рассеченные дамбами. Когда паводок поднялся до максимального уровня, узкие ворота, через которые поля сообщались с каналами, забили глиной и теперь не одну седьмицу текучая с полуночных гор вода будет унавоживать, оплодотворять землю. Удовлетворенные, люди возвратились в город, предавшись долгожданному безделию. Их разговоры стали вальяжно-величественны, а лики горды — теперь они имели возможность осмыслить, увидеть то, ради чего столько дней гнули спины.

Стены возвышались так высоко, что, подобно Кулабу, были видны из любого места города. По вечерам мягкая их тень закрывала западные кварталы, а потом медленно наползала на весь Урук. Они присутствовали при любой встрече, любом разговоре, случавшемся на улицах города. Непривычная ровная линия, опоясавшая Урук, сделала горизонт уже — к этому нужно было привыкнуть, но даже до появления привычки без удивления наблюдать, ощущать краем глаза белеющие на солнце зубцы стены, урукцы всем сердцем прониклись чувством уважения к самим себе и уверенностью в грядущем спокойствии.

Послы Аги Кишского ворвались в самодовольное спокойствие как камень, пущенный в неподвижное, уснувшее на безветрии озерцо. Город узнал об их прибытии быстро и вскорости сбежался к храму Э-Аны, месту, где, по традиции, владыки Урука принимали вестников от соседних владык. Догадываясь, о чем идет речь, горожане чесали затылки, оглядывались на стены и недоумевали, отчего так долго разговаривает с посланниками их Большой.

А Гильгамешу в это время неожиданно пришлось выдерживать борьбу со Старшими города. Главы кварталов, старшие посвященные храмов, собравшиеся, дабы послушать ишские речи, пришли в смятение от угроз Аги.

— Поклонись ему! — кричали они Гильгамешу. — Мы первые поклонимся и народ заставим. Лишь бы ты поклонился. Что бирюза! На будущий год купцы с востока привезут нам гораздо больше. Не сразим мы оружием Киша, люди Аги непобедимы, неудержимы. Даже вместе с Энкиду вы не устоите перед ними!..

Насупленный, оглушительно сопящий, с огромной палицей в руках стоял Энкиду за спиной сидящего на возвышении Гильгамеша. Глаза Большого метали молнии, он почти охрип, пытаясь перекричать Старших Урука. Потерявшись после первых возражений, вначале он пытался мягко убедить их, но, сообразив, что эти люди привыкли слышать от него другое, возвысил голос. Однако все было напрасно. После смерти Лугальбанды прошло двадцать два года, и город отвык от соревнования за славу. Взращивая, воспитывая нового Большого, город с легким сердцем относился к возвышению других земель и не испытывал никакого унижения от того, что время от времени приходилось оказывать знаки внимания надменному Кишу. Мысль о том, что спустя короткое время близ ворот появится могучий Ага, приводила старцев в трепет.

— Склони голову, дай земли и воды, — почти в панике настаивали они. — Чего проще! Пусть он сидит в своем Кише и ищет славу на севере!

Гильгамеша снедало безумное желание выхватить из рук Энкиду дубину и броситься в самую гущу трусливых старцев. Они мешали, как же они мешали ему! Закусив зубами суставы больших пальцев, он с мучительным напряжением сдерживал звериный вой, рвущийся из груди. Как ни страшен был Ага Старшим, такого Гильгамеша они не видели никогда и то один, то другой, поперхнувшись, останавливались на полуслове — стоило по их лицам скользнуть жгучему синему огню его глаз. Однако старцев собралось много, заткнуть взглядом глотки всем Большой не мог. Он застонал, вцепившись в свои волосы и чувствуя, что сейчас бросится убивать. Однако на его плечо легла большая, теплая, волосатая ладонь и негромкий, старательно выговаривающий слова голос Энкиду произнес: «Выйди к народу!». Гильгамеш встрепенулся.

— Верно!

Дождавшись, когда глотки Старших устали, он поднялся с кресла.

— Не склоню голову! Нет! — громогласно заявил он. — Идем за мной!

Сопровождаемый Энкиду, Большой стремительно спустился с возвышения и направился к выходу из храма. Старшие города нестройной, встревоженной толпой устремились за ним. В дверях возникла давка и, когда, пыхтя, пихаясь локтями, последние вышли на площадку, с которой была видна прилегающая к храму площадь, Гильгамеш уже держал речь перед народом.

— Мужи Урука! Ага Кишский требует от нас склонить головы, пасть на колени, стать рабами. Словно мы — бормоталы, живущие в деревнях без оград и не знающие оружия. Всю жизнь ходя в земли дикого люда, испугав славой соседей, он думает, что все черноголовые растянутся перед ним ликом ниц. Он забыл про отца моего Лугальбанду, забыл про деда Энмеркара, раньше всех ходившего в восточные земли. Он словно бы не слышал про наши стены. Нам ли бояться его! — Остановившимися, потемневшими от напряжения глазами Гильгамеш обвел урукцев. Кричал он нараспев, бессознательно и удачно подражая речитативу, которым в храмах славили богов. — Урук, Кулаб — божьих рук работа! Храм Э-Ана, с которого я говорю вам, спустился с небес — оставят ли нас боги? Уту, Инанна, Ану — всем им Урук угоден, к ним каждый день поднимаются с жертвенников жирные дымы. Наши стены касаются облаков и туч, Ага с них будет казаться меньше муравья — куда тягаться Кишу с Уруком! Да и много ли войск у Аги? Его «храбрецы» ни разу не сражались с настоящими храбрецами, они пьют и едят вволю, леность и наглость делают их ряды слабыми. Если мы будем согласно дышать ради защиты города, то сразим Киш оружием. Во имя Ана, Уту, Инанны обагрим наши топоры кровью, а стены увенчаем славой!

Старшие, наверное, продолжали бы возражать. Но такой слаженный вопль вырвался из уст урукцев, так ладно взметнулись вверх руки со сжатыми кулаками, что слова застряли в глотках, дыхание перехватило, а уши заложило, словно от удара грома. Обернувшись к старцам, Энкиду ковырял в носу и насмешливо скалил почти звериные зубы.

Слаженно вырывали воины шесты из вязкого ила, покрывавшего дно канала. Перебирая руками, поднимали их вверх и снова устремляли вниз, подталкивая лодки вперед. Течение и так несло широкие тростниковые челны на юг, но Ага хотел бежать и потому приказал работать шестами, помогая полночным водам. Герои сменяли друг друга через равные промежутки времени, отдыхали, подкреплялись пищей и разглядывали проплывающие мимо местности.

— Прекрасно, прекрасно, — потирал руки Ага. — Мы бежим удивительно быстро. Сбросите жир, накопленный за время лености в Кише, примчитесь к Уруку поджарыми и злыми!

По ночам лодки приставали к берегу. Тотчас выпускали пастись ослов, которых во время боя запрягали в повозки-колесницы предводители дружины, вытаскивали и сами колесницы, дабы принести перед ними по обычаю в жертву голубя.

Местные жители разбегались в страхе от флотилии кишских лодок. Города же, встречавшиеся по пути, высылали навстречу уважаемых лиц с подношениями и приятными глазу безделушками из полудрагоценных камней. Ага не принял ни одного из приглашений остановиться в городе, отдать дань гостеприимству. Во-первых, Ага знал, что эти приглашения неискренни — кому хочется принять в свой дом ораву отчаянных, своевольных, вечно озорничающих воинов. А во-вторых, он хотел быть стремительным как степной ветер, он надеялся появиться перед Уруком неожиданно, словно молния, ударившая из безмятежно-чистого небосвода.

Когда Ага решал, что лодки двигаются достаточно быстро, он предавался воспоминаниям о своих подвигах. Кишский владыка давно познал радости самодовольства и считал, что имел на это полное право. Самодовольство легко сменяло в нем непоседливость, и тогда красивое, чуть скуластое, как у всех северян, лицо Аги становилось благодушным. Он прижимался подбородком к ключицам, складки медленно берущего свое жирка проступали за линией скул. Глаза скрывались нависшими бровями, полуоткрытый рот улыбался. Как сладко ему было перебирать воспоминания о вождях бормотал, стоящих перед ним на коленях со связанными руками. Все они познали, что такое длань, сильная над всем Шумером. Он уже не мог подсчитать, скольким вождям проломил затылок своей короткой мотыгой, символом державной власти. Легко, сухо вспыхивали крытые соломой деревни, бледнея от страха смерти, бежали от него северные и восточные богатыри, визжали женщины и дети. Никто из шумерских героев еще не наводил столько страха! Оттого и дружина его росла, что он позволял своим воинам все, оттого и Киш богател, что Ага приносил в него богатства, которые шумеры до сих пор видели только в руках у купцов. Вспоминать о крови, об огне было замечательно; Ага только гордился тем, что большинство черноголовых с непониманием слушали рассказы его дружинников. Как может понять обычный человек, не знавший ничего, кроме округи своего города, людей, не страшащихся гор и северных ветров. Те, кто лишь раз в год режут поросенка для домашних ангелов, должны падать ниц перед героями, проломившими во имя Энлиля головы множествам бормотал. Последние мысли обычно вызывали у Аги новый приступ непоседливости, он перемещался на нос лодки, щурясь, вглядывался вперед и криками подбадривал своих воинов.

Последний переход кишский владыка решил совершить ночью. С едва слышным плеском уходили в высокую, илистую от северных дождей воду шесты, и бесшумно проплывали темные силуэты прибрежных кустов, плакучих ив, горбы распределяющих воду плотин. Мерцали переливчатые звезды, волнами наплывало гудение мошкары, изредка раздавался звонкий шлепок по голой коже и тихие проклятия в адрес ночных кровососов.

Дружинники были неразговорчивы. Обманывать врага, подбираться к нему незаметно — все это они понимали, однако сегодняшняя ночь отчего-то угнетала их. Может быть потому, что ни один ветерок не беспокоил равнину, а, может, еще и потому, что берега были неестественно тихи и недвижимы. Словно здешняя земля замерла, наблюдая за ними, готовясь нанести коварный удар. Медленно поднялась из-за ровного горизонта большая шафранная луна. Призрачно-желтые дорожки побежали по Евфрату, тени на берегу сгустились. Воины ежились, лунный свет казался им слишком ярким. Над водой вдруг показались сотни ночных прозрачно-белых бабочек. От суматошного веяния гигантских, оставляющих после себя светло-пепельный след, крыльев на дружинников пахнуло подземным холодом. Бабочки гирляндами эфемерных, дрожащих цветков усеивали шесты, когда кишские герои поднимали их из воды, и со змеиным шелестом взмывали в воздух, едва шесты начинали уходить в реку. Когда Луна встала выше, бабочки заметались еще более беспокойно. Они бились о лодки, о лица дружинников, об ослов, которые принялись испуганно кричать. От ударов тельца бабочек разлетались в невесомый прах, скользкий на ощупь, как пыльца цветков финиковой пальмы. Вода в одно мгновение засеребрилась от обилия останков ночных эфемерид. Но вот что-то произошло в их беспорядочном движении. Они услышали некий приказ, минувший уши людей, и тысячи, тысячи бабочек взметнулись вверх, к Луне. Пораженные, люди смотрели, как призрачное белесое облако вытягивается в сужающуюся кверху ленту. Лента извивалась вслед за незаметными человеку движениями ночного воздуха и стремилась к разверстым вратам обманчивого ночного светила. Она оставляла после себя мерцающую, медленно затухающую тропинку, до которой, казалось, можно было дотронуться рукой. В оцепенелом изумлении воины наблюдали за полетом бабочек до тех пор, пока дружинник, сидевший на носу лодки вождя, не сказал:

— Впереди что-то есть.

Ага в один прыжок оказался рядом с ним. Далеко на юге, ближе к линии смутно угадываемого горизонта, темнота стала как будто гуще. Она еще не имела определенных очертаний, но там явно угадывалось что-то массивное, большое.

— Гора! — выдохнул дружинник.

— Какие здесь горы?! — Ага раздраженно оттолкнул его в сторону. Многовато неожиданностей было для ночи. Пугающая тишина, безумная пляска бабочек — Кишский владыка мельком взглянул на небо, но от белесой ленты не осталось и следа, — теперь вот это. — Убрать шесты! — приказал он своим людям. Не подгоняемые дружинниками лодки пошли медленнее. — Да заткните вы им пасти! — рявкнул он на воинов, что никак не могли утихомирить ослов.

Наученное опасностями тело Аги напряглось, разум и сердце стали пустыми: ни одна посторонняя мысль не смела потревожить настороженное внимание. Если там засада, враг, Аге нужно было сразу принять решение, причем только правильное решение, такое, чтобы оно не грозило ни поражением, ни потерей славы. Почти бессознательно и уже не безмятежно-спокойно, но рассудочно-холодно, на грани взгляда проплывали картинки из прошлых походов — кишский владыка искал походную ситуацию, за которую можно было бы уцепиться. Но очень уж это было необычно. Странная, темная, приземистая гора на горизонте — там, где гор не должно было быть. «Да нет же, не гора это!»— досадливо повторил про себя Ага. Оно больше походило на гигантское животное. Владыка Киша каждое мгновение ждал, что сейчас это двинется с места. «Интересно, что лежит оно именно там, куда мы плывем!»— мелькнула мысль в голове у Аги, и почти тут же он вскричал, с непроизвольным восхищением ударив кулаком по борту лодки:

— Да ведь это же стены!

Прошло не так уж и много времени со схватки Гильгамеша и Энкиду, а Большой понял, что жизнь его начинает меняться. Он стал чувствовать рядом с собой нечто от себя отличающееся. Раньше такое ощущение возникало только в храме Нинсун, где была матушка, ласковая, но и неуловимо строгая. Все остальные казались Гильгамешу его собственным продолжением. В двадцать два года он, словно ребенок, не мог провести четкую границу между «мной»и «не мной». Теперь же границу вокруг Большого прорисовывал Энкиду. Мохнатый, немножко неуклюжий, он с доверчивым почтением смотрел на старшего брата, на порядок человеческой жизни. Оба были большие дети, но Гильгамеш — ребенок, испорченный вседозволенностью, а Энкиду — решительно вседозволенность не понимающий, выше всего чтивший не похвалу «Большой!», а имя «человек».

Их наивности не могли не сталкиваться, но ни разу напряжение разговоров не разряжалось в ссору. Трудно сказать, был ли раньше у Гильгамеша характер — если только назвать характером безоглядный полет восторженной самовлюбленной мощи, или те, неземные, глаза, выглядывающие во время его кошачьей внимательности, глаза, о которых сам Большой не имел представления. Теперь же Гильгамеш остановился, сообразив, что безоглядностью разорвет явно обнаружившуюся грань их с Энкиду взаимного доверия, симпатии и потеряет этого степного пришельца. Оказалось, что осторожность, что усилие по сохранению контроля над собой доставляет не меньшее удовольствие, чем безоглядность. Большой не умел присматриваться к себе, иначе он обнаружил бы на месте того яркого разноцветного шара, каким он ощущал самого себя, и упрямство, и воспитанную податливостью окружающих склонность к припадкам озорного буйства, и, вместе с тем, безрассудное доверие к миру. Но он знал сердцем, что до появления Энкиду жить было слишком беззаботно и пусто, что это было плохо, неправильно. Зато теперь Гильгамеш ощущал, как посреди разноцветного шара начинает сам собой стягиваться тугой узелок воли.

Несколько раз Большой подступал к Энкиду с вопросами о его жизни в степи.

— Не помню, — простодушно отвечал тот. — Когда, отходя ко сну, закрываю глаза, до сих пор вижу вокруг себя зверей, траву, сухость. Наверное, вот так всегда и было. Я думал… нет, я вовсе не умел думать, я чувствовал, что так правильно, поэтому-то и отгонял охотников… Будь великодушен, Гильгамеш, я не помню родителей.

— Не помню!.. Не помню!.. — передразнивая Энкиду, Большой порывисто ходил перед братом. — Неужели тебе не интересно, откуда ты взялся?

— Не интересно? — Энкиду морщил свой тяжелый широкий лоб. — Нет, Могучий, мне интересно. Только я не могу вспомнить. Но одно знаю точно: я — человек! — Произнося эту фразу, Созданный Энки всегда гордо улыбался. — Иначе как бы я сумел так ловко понять вашу речь, так ловко научиться есть и пить по-людски? Мне интересно, брат, но больше мне интересен город, то, как здесь живут люди. Они собираются на улицах в кружки, говорят об урожае, кланяются жрецам, ходят друг к другу в гости. Это так отличается от звериного! Здесь кругом одни умения — посмотри хотя бы, как кожевник скручивает свои кожи, прежде чем взвалить на плечо и отнести покупателю! А как он готовит растворы, в которых вымачивает шкуры! Вчера я напросился к одному горшечнику только ради того, чтобы понаблюдать за приготовлением зеленой краски, которой покрывают края наших кувшинов. Оказывается — вот чудо, клянусь Энки! — она не зеленая, а цвета ила. Когда перед обжигом ее наносят на глину, та почти сливается с материалом; удивительно, что горшечник умудряется прорисовать узор до конца. А потом, вынутая из печи, краска застывает блестящей зеленой корочкой, как это красиво!

Гильгамеш с непониманием смотрел на Энкиду. Перед постройкой стены он сам развлекался выдумыванием новых умений, но ведь это игра, а можно ли серьезно относиться к игре? Он не понимал восхищения брата складом городской жизни, привычное ему было малоинтересно. С большим удовольствием он выслушал бы рассказы о звериных повадках, но Энкиду скучно качал головой и отвечал, что охотники расскажут Большому об этом лучше его.

— У них для этого есть особое умение, — втолковывал он. — Они наблюдательны, им нужно знать о дичи все. Они расскажут об антилопах интереснее, чем те сами могли бы поведать о себе. И они умеют рассказывать. Вот так. Хочешь, я позову охотников?

Гильгамеш отмахивался и не без странного удовольствия начинал гасить в себе раздражение от неуступчивой рассудительности Энкиду.

В одном, однако, их интересы совпадали полностью. Слава! При звуках этого слова братья распрямлялись, их глаза вспыхивали, а сердце начинало грезить сценами будущих подвигов. Тяга к приключениям бывает двоякого рода. Один — от непостоянства души, от ядовитого желания испытать себя. Другой род возникает из мечты о красоте, о похвале и признании. Он не думает об испытаниях, он вожделеет радости и света. В этот род попадают и дети, мечтающие повторить подвиги героев их любимых сказок, и многие взрослые. В приключениях таких людей волнует не столько собственное торжество над обстоятельствами, но сама прелесть разнообразия этих обстоятельств, прелесть похвалы со стороны окружающих. Гильгамеш и Энкиду принадлежали ко второму роду. Когда стена была закончена и урукцы немного пришли в себя от изумления перед делом, совершенном ими, братья стали ждать настоящего признания, похвалы от небес и от всех черноголовых. Именно этой похвалой для них стало прибытие послов Аги.

— Как быстро! — удивлялся и радовался Гильгамеш. Он ни сколько не боялся Аги Кишского — и благодаря стенам, и потому, что тот прислал глашатаев, хотя мог бы по своему обычаю просто прийти и взять, чего желал.

Послов, по традиции, отпустили не сразу. Их кормили, словно на убой, советники Гильгамеша вели с ними ничего не значащие разговоры. Впрочем, они были свидетелями собрания в храме Э-Аны и не обманывались насчет намерений урукцев. Другого результата они не ждали, точно так же, как не сомневались в том, что их владыка организует поход не раньше окончания паводка. Торопиться им было некуда, а поэтому посланники Аги поддерживали самые пустые речи и с удовольствием вкушали всяческие угощения.

Послы оказались удивлены не менее Гильгамеша, когда однажды утром кишская дружина появилась под стенами Урука.

— Кто ваш господин — герой, чтящий порядки черноголовых, или вождь диких бормотал? — гремел Гильгамеш, возвышаясь над испуганными послами. — Знает ли он, что такое стыд перед людьми и небом? Клянусь Энки, такого бесстыдства наши земли не знали! Он присылает вызов, а затем, словно проклятый людьми палач, лезет ночью через заднюю дверь. И вы-то хороши! Пользуетесь нашим гостеприимством, болтаете всякую чушь про подвиги вашего владыки, хотя знаете, что он ночной палач!

Послы пытались оправдываться, но Гильгамеш не слушал их.

— Повесить бы вас за языки на зубцах нашей стены! И пусть лживые языки вытягиваются до самой земли!

Побледневшие послы прижимались друг другу, с нескрываемым ужасом глядя на Энкиду, который, казалось, только и ждал знака старшего брата, чтобы исполнить приговор.

— Но я вас отпущу. Отправляйтесь к своему вождю, скажите ему, что Гильгамеш не боится никого — а особенно того, кто повадками не отличается от степного зверя. Хорошего охотника никакой зверь не испугает!

Вместе с послами вызвался идти один из советников Большого, жрец Энки по имени Гиришхуртура.

— Если Ага нарушает порядок, то мы этого не позволим! Подойди прямо к кишскому вождю и спроси, зачем он сюда пришел. Скажи, что я шлю ему вызов — пусть ждет меня, я хочу сразиться с ним один на один.

Жители Урука спешно вооружались. Стар и млад хватали мотыги, серпы, кирки, топоры, молоты, луки и забирались на стену — каждый находился на том же участке, который строил. Около зубцов лежали заранее приготовленные кучки камней, обломки кирпича и сухая пакля. Самые лучшие собирались у северных ворот. Возглавляемые старшинами своих кварталов, они занимали близлежащие улицы и проулки. Сюда же Энкиду привел необычный отряд, составленный из служителей храма Кулаба. На крепких молодых мужчинах, когда-то бывших товарищами детских игр Большого, красовались длинные — до лодыжек — плащи из тяжелой, толстой бычьей кожи. К ним были пришиты медные и костяные пластины, делавшие обладателей плащей почти неуязвимыми. Головы дружинников покрывали плетеные из той же кожи шапочки — шлемы. Плащи, застегнутые у правой ключицы, образовывали узкий разрез, через который служители Кулаба выставляли настоящие копья — ясеневые древки с медными наконечниками. Такое одеяние придумал для своих дружинников еще Лугальбанда. Однако только сейчас его приходилось испытывать в деле. Дружинники возбужденно пересмеивались, и лишь возглавлявший их Энкиду казался добродушно-спокойным. Плащу-доспеху он предпочел доставшуюся от Шамхат юбку и свою палицу. Он даже не поднялся на стену, чтобы посмотреть на неприятеля. Ни одному зверю не довелось еще своими клыками, рогами оставить на его косматом теле хотя бы шрам — смогут ли это сделать слабые людские руки?

А Гильгамеш был возбужден как перед схваткой с быком у купеческих амбаров. Слава Аги Кишского беспокоила его не больше, чем ширина бычачьего лба. Найдя про себя это сравнение, он рассмеялся: чем шире лоб, тем легче попасть в него молотом. То, что должно было произойти, казалось Большому необычайной, увлекательной игрой, в которой требовалось только следовать примеру его отца и деда: не тратить время на излишние раздумья и не останавливаться.

В отличие от Энкиду, Гильгамеш поднялся на стену. Стремительный, мощный, он раздвинул толпившихся там горожан, и, чувствуя, как распирает его грудь восторг, взглянул на раскрывшийся перед ним простор. Черная земля, покрытая ржаво-голубыми, отражающими безмятежное чистое небо озерцами полей простиралась до горизонта. На север уходила ровная широкая линия Евфрата. Легкий ветер заставлял иногда шевелиться прибрежные кусты и морщил рябью поверхность воды. На расстоянии поприща отсюда в западную от реки сторону отходил крупный канал. Там оставил ряды своих тростниковых лодок Ага Кишский. Его дружина приближалась к городу и была уже почти под самыми стенами. На некоторое время Гильгамеш отвлекся от неприятеля, глядя, как из города вышли послы Киша, сопровождаемые Гиришхуртурой. Когда он снова перевел взгляд на дружину соперника, та уже остановилась, не доходя одного полета стрелы до города.

Прежде всего в глаза Большому бросились запряженные четверками ослов повозки, на которых полусидели, полустояли военачальники и вожди кишской дружины. Завернутые от пояса и до колен в плотные клетчатые юбки, одной рукой они держали поводья, а в другой сжимали пучки дротиков. Их высокие лбы перетягивали красные повязки, на шее висели тяжелые лазуритовые бусы, а за пояс были засунуты каменные булавы. Они выпячивали губы, напрягали мышцы, испещренные жилами и шрамами, покрикивали на суетившихся вокруг служек. Те были в легких набедренных повязках в отличие от нестройной воинской толпы, скинувшей перед боем всяческую одежду. Медные топоры, дротики, метательные палицы, слабосильные против урукских стен тростниковые луки были беспорядочно перемешаны в этой толпе. Каждый считал себя умельцем в каком-то одном, особом роде оружия и сражался по-своему, следя только, чтобы не отстать от «колесницы» предводителя. Нагота лишь возбуждала их, раны приводили в безумное веселье, они дразнили своими срамными частями неприятеля, убежденные, что сноровка выручит их в любом случае. Наготу эти безумцы считали жертвой, а бой — обручением кровью с богами. Перед хорошей кровью дыхание их перехватывало, как перед свиданием с юной блудницей.

Нагие воины возбужденно подпрыгивали на месте, мазали свои лица грязью, чтобы выглядеть еще страшнее. Они чувствовали себя львами, змеями, рысями, вышедшими на охоту. Ага Кишский знал их безрассудство, поэтому особо отобранные им люди, пусть не слишком изощренные в воинском искусстве, зато спокойные, уравновешенные стояли полукругом в один ряд, словно отделяя нагих безумцев от урукских стен. В руках они держали большие тростниковые щиты и длинные палки с обожженными на огне остриями.

Гильгамеш почувствовал, что, несмотря на немногочисленность, кишская дружина нагоняет робость на окружавших его горожан.

— Что они могут сделать против наших стен? — нарочито громко засмеялся он. — Кишцы станут ломать их мотыгами? Долго же им придется заниматься этим! Мы обварим их кипятком, мы засыплем врагов камнями и стрелами! Фу! Ага Кишский в бессилии станет лизать изножие наших стен, если раньше ему не придется лизать мои ноги!

Люди встрепенулись. Они взирали на своего юного повелителя с доверием, они давно уже забыли видеть в его облике юность. Для них он был Большой, такой Большой, что рядом с ним легко забывалось об опасности, вопящей и размахивающей внизу оружием.

Между тем Гильгамеш смотрел на желтовато-серую линию щитов. Иногда он поднимал глаза к небесам: хотя было еще утро, солнце жарило так же, как и в последние несколько дней. «Как хорошо они будут гореть!»— возликовал внутренне Большой и приказал обматывать стрелы яростно пылающей паклей.