– «И Дух Божий носился над водами?»
– Вот именно! Я, например, не видел. И Пал Палыч не видел. Утверждал, что эта фреска станет революцией в искусствознании. Собирался посвятить ей целую главу в своей диссертации.
– Которую так и не защитил, – проговорил вполголоса Шереметьев.
– Не защитил? – услышал Олег Викторович. – Вскоре началась Перестройка, издание альбома отложили, и я потерял с Иваницким все контакты. – Он некоторое время помолчал, а потом сказал, глядя на Матвея: – Вот как грустно получается: альбом не вышел, диссертация не защищена, негативы утонули, церковь сгорела.
– Согласен, грустно, – кивнул Матвей.
– Тогда идем дальше, – тон Олега Викторовича стал более жестким и сухим. – Справа от Сотворения Мира находилась сцена в Раю. Адам и Ева, стыдливо укрытые какими-то кустами, перед ними древесные кущи, над которыми возвышаются два особенно тщательно выписанных Древа. Однозначно – Древо Познания и Древо Жизни. Отец и Мать человечества смотрят на них и, похоже, движутся в их направлении. Ну, вы понимаете, в те времена и вообще движения передавались условно, а уж закрытые кустами… Но самое интересное, что над ними изображено грозовое облако. От него расходятся лучи – значит, перед нами опять изображение Бога-Отца. А еще из этого облака протягивается рука, властно указывающая на Деревья. То ли запрещает людям идти туда, то ли, наоборот, направляет их.
– Как так направляет? – удивилась Варя. – Должна запрещать.
– И мы подумали, милая девушка, что должна запрещать. Но это – если все читать по канонам. А если нет? Много ли подобных триптихов было написано в России? Иваницкий говорит – ни одного. И я ему верю. Он привез из Москвы книгу, ученую-преученую, посвященную древним христианским сектантам, которых называли гностиками. Они существовали при апостолах и первых поколениях христиан; вначале учениями гностиков увлекались многие, но Церковь с ними справилась. В той книге говорится, что кое-кто из гностиков утверждал, будто Бог как раз хотел, чтобы люди отведали плодов от Древ Познания и Жизни, а бесы, наоборот, всячески мешали им.
Матвей видел немало книг, посвященных гностикам. Перед Миллениумом это стало модной темой. Печатали переводы древних апокрифов, ученую литературу и просто популярные книжки, в которых с веселой беспринципностью переписывалась история христианства.
– Когда закончили съемку фресок, мы с Иваницким уже приятельствовали, – продолжал фотограф. – Собирались найти какую-то профессоршу, которая нам все расскажет о гностиках. Планов было громадье. Но как-то все не сложилось. Пал Палыч долго бодался из-за альбома. Я перешел в «выезднюки», то есть стал мотаться по стране со всяким журналистским сбродом. О фресках не то чтобы забыли – так, оставили на потом. И это «потом» не наступило.
Олег Викторович замолчал, глядя поверх голов своих гостей.
– Когда мы сможем посмотреть на фотографии фресок? – спросила Варя.
– Через пару дней, – вздохнул Олег Викторович. – Мне нужно попасть в квартиру жены и хорошенько переворошить архив. Хотя, кажется, я представляю, где ваши фрески закопаны… Так вы, молодой человек, действительно сын настоятеля-погорельца?
– Действительно.
– Несладко ему?
– Несладко. Отцу нужно восстановить доверие к себе – и в епархии, и в Алексеевской.
– Милиция помогает?
– Милиция живет какой-то собственной жизнью. Похоже, она воспринимает пожар как «глухарь». В этом случае легче всего свалить вину на нерадивого настоятеля.
– Понимаю. Поэтому вы и предприняли собственное расследование?
– Я бы не назвал это расследованием. Я просто собираю информацию, которая может помочь отцу. Его доброму имени. Мне кажется, с этими фресками связано что-то важное.
– Сжигая церковь, хотели от них избавиться?
– Вполне возможно. Но даже если не так, я хочу увидеть фотографии этих фресок.
– Давайте так, молодой человек: вы оставляете мне номера своих контактных телефонов, а я позвоню вам сразу, как найду фото. Позвоню через два, максимум – три дня.
Матвей согласился и попросил взять с собой наброски изображений.
Когда Варя и Матвей одевались в прихожей, Олег Викторович, погрустневший и как-то потускневший к концу их беседы, положил руку на плечо Матвею.
– Церкви горят, негативы пропадают… Будьте внимательны, юноша.
– Тебе не показалось, что в середине разговора он напрягся? – спросил Матвей у Вари, когда они вышли из подъезда.
– Похоже, так. Да и вообще он какой-то странный, – повела плечиком девушка.
На улице было скользко, поэтому Варя энергично просунула руку под локоть Матвея. Шереметьев с нежностью ощущал на своем предплечье ее ладошку в вязаной варежке. Что-то должно было произойти в их отношениях. Что-то важное. Эта история с исчезнувшими изображениями фресок сблизила их быстрее, чем настойчивые ухаживания Матвея. Шереметьев настолько увлекся мыслями об этом, что лишь в последний момент обратил внимание на быстрые шаги, приближающиеся сзади.
В следующее мгновение его почти оглушил удар. Били сзади, целили в голову, надеясь сразу сбить с ног. Однако почуявший за мгновение до того неладное Матвей стал поворачиваться, и потому удар пошел вскользь. Тем не менее он был настолько сильным, что Шереметьева отбросило в сторону. Заметив, что к ним приближается еще одна тень, Матвей вправо оттолкнул Варю, а сам отскочил назад, выигрывая время.
К счастью, нападающих было только двое. Они не производили впечатления атлетов, но били квалифицированно. Некоторое время Матвей отступал, уворачиваясь от ударов. Руками он закрывал голову, а от ударов в корпус предохраняла зимняя куртка.
Наконец один из нападавших раскрылся, и Матвей, нырнув, попал тому в челюсть. Незнакомца отшвырнуло назад, и, пользуясь этим, Матвей набросился на второго. Не обращая внимания на удары, которые приходилось пропускать, он схватил нападавшего за отвороты куртки и, воспользовавшись тем, что тот дернулся назад, подсек ему опорную ногу. Нападавший повалился навзничь, пытаясь потянуть за собой Матвея, но тот вырвал руки и несколько раз ударил его по лицу. В этот момент Матвею на спину прыгнул другой налетчик.
Шереметьев наконец сорвал с рук перчатки и резким движением, которому когда-то учился не один день, вывернулся из объятий нападавшего. Не давая ни мгновения передышки, он быстрыми, короткими ударами – по лицу и по туловищу – привел того в состояние «грогги». После этого бросил его на землю, наступил на грудь коленом и, схватив его за горло, спросил:
– Кто вы? Зачем? Кто послал?
Нападавший вяло отбивался, пытаясь выбраться из-под Шереметьева. Матвея удивили его глаза – они были отсутствующими, не выражали никаких эмоций. Неожиданно взгляд незнакомца сфокусировался. Словно не замечая того, что Матвей сжимает его горло, он внимательно смотрел на нечто, происходящее за спиной Шереметьева.
Не выдержав, Матвей ослабил хватку и обернулся. Он увидел, что второй нападавший пытается выхватить из рук Вари сумку с рисунками фотографа. Матвей даже не помнил, как она оказалась в руках у девушки. Оставив лежащего, он бросился на помощь Варе.
Однако нападавший предпочел больше не мериться с Матвеем силой. Он отпустил сумку и бросился бежать. Шереметьев побежал было за ним, но почти тут же остановился, не желая оставлять девушку один на один с другим налетчиком. Вернувшись к Варе, он взял ее за руку:
– Жива?
Она перепугано смотрела на него и, ничего не говоря, кивала.
Матвей повернулся к тому месту, где лежал второй нападавший. Но тот и не думал дожидаться возвращения Шереметьева. Он поднялся на ноги и последовал примеру своего собрата. Бегал он довольно резво. Матвей, махнув рукой, не стал его преследовать.
– Хулиганье, – сказал он Варе. – Не испугалась?
Все так же ошарашено глядя на него, она помотала головой.
– Испугалась. Я же вижу.
Матвей осторожно провел рукой по ее щеке. Кожа у Вари была прохладной и шелковистой. Матвей замер, стараясь сохранить в ладони это ощущение. Нужно было просто взять из рук девушки сумку, подхватить ее под локоток и уходить. Но он оставался на месте, глядя в широко раскрытые глаза Вари, и чего-то ждал.
Вдруг взгляд девушки изменился, глаза наполнились слезами, но, вместо того чтобы заплакать, она прижалась к Матвею и потянулась к его губам. Ее поцелуй был страстным и жадным. Женщины, отдаваясь поцелую, закрывают глаза, но Варя не делала этого. Ее ресницы опустились, лишь когда Матвей почувствовал, что нежность в нем сменяет жгучее желание.
Глава 4
«Сначала поднимешься на небо, а потом погрузишься в землю»
Человек по имени Василид смотрел на сделанный в виде корабля храм Великой Матери Кибелы. Вокруг носа каменной триеры шумели волны Тибра, совсем непохожие на морские валы, которые бросали из стороны в сторону корабль, на котором Василид приплыл из Египта в Италию. Этим летом воды в Тибре было мало, и сквозь поверхность виднелись длинные рукава речных водорослей, камни, мусор, веками сбрасываемый в реку римлянами. От реки поднимался смрад – городские нечистоты делали ее воды ядовитыми – по крайней мере, летом, когда почти не шло дождей, способных прочистить авгиевы конюшни Вечного города.
Василид поежился – хотя стояла жара и прогуливающийся вдоль Тибра римский люд прикрывался от солнца полотняными зонтами. Василид поднял глаза от воды – и ему показалось, что по дворцам и храмам на противоположном берегу Тибра пробежала рябь. Он зажмурился, потом открыл глаза – правильность линий восстановилась, но это не обманывало Василида. Он верил, что реальность можно проткнуть пальцем – и увидеть по ту сторону ужасающую, холодную пустоту.
Вздохнув и все еще поеживаясь, Василид побрел вдоль Тибра. Сегодня вечером он должен будет проповедовать на собрании христиан. Он спрашивал у себя, чего в нем больше: жалости или любви к этим людям. Они одни могли бы понять его, поверить и даже проверить. Но как это сказать им? Их души, мечущиеся между раскаянием, печалью и радостью от мысли о Спасении, могут не выдержать истины, которую Мессия поведал лишь нескольким апостолам. Иисус знал, что объявлять всем об этом нельзя, – ибо большинство людей должны разделить судьбу мира.
Василид шел, не видя ничего под ногами. Он опять пытался представить, как Отец направил лучи своего эфирного света в тьму материи. Каждый из лучей был семенем, бесконечное число этих семян выплеснулось в материю, и из них возник наш мир. Так рассказывали еще в те дни, когда великие фараоны строили великие пирамиды на берегах Нила.
Зачем? Неужели это была ошибка Создателя? Некоторые из пытливых людей говорили Василиду, что Отец создал наш мир, дабы познать в нем Себя. Но тогда оказывается, что ошибка – необходимая часть Его самопознания?
Все это странно и непонятно.
Потом Отец забрал из мира все свои семена, все свое имущество. Послал на землю Христа, который призвал избранных, как называл Он их в тайных беседах, детей Величия. А потом произошла катастрофа. Небеса свернулись как свиток. Гром сошел на землю и расколол ее. Солнце скрыла тьма, и померк свет в глазах землерожденных. Кто увидел это? Лишь те, кто обратился по-настоящему. Сколько Евангелий было написано за век, прошедший с тех мгновений – и во всех ли говорится об этой катастрофе?
Для большинства мир остался тем же. Они не увидели сотрясения и подмены. Они не заметили, что погибли и существуют подобно теням или привидениям, которые могут десятилетиями бродить вокруг могилы, не веря, что умерли уже давно, что их существование – пустая, досадная иллюзия. Все эти храмы, дворцы, вся эта Империя – мыльный пузырь, волны, бегущие по мертвому океану материи. Растрачивание энергий, которые привнес сюда когда-то солнечный дождь Отца. Распад и гибель, скрытые иллюзией благополучия.
Милостивый Отец позволил Христу сжалиться над теми, кто остался тенью среди теней от давно исчезнувшего мира. Мессия наложил на материю Великое Незнание. Пусть тени угасают в покое – угасают долго и мирно. Знание принесет страдание и страсти, но даже иллюзия страдания для тени – страдание.
Василид споткнулся о камень и растянулся во весь рост. Под смешки прогуливающихся он поднялся, отряхивая с одежды пыль и потирая ушибленное колено. Боль. Как странно ее ощущать.
А что же делать ему, Василиду? И таким, как он – тем, кто знают о Великом Незнании.
И что ему говорить сегодня верующим?
Наконец-то встреча состоялась. Отец Иоанн сидел в мягком кресле с высокими подлокотниками напротив одного из референтов патриарха. Кресло создавало ощущение комфорта и тревожности одновременно: хотелось расслабиться, откинуться назад, но жесткие деревянные подлокотники больно врезались в предплечья, заставляли выпрямиться и ждать от хозяина покоев какого-то подвоха.
Не занимая в иерархии Церкви высокого поста, этот человек был известен как особа приближенная. Он редко появлялся во время официальных мероприятий рядом с пастырем, да и носил чин такой же, как и Иоанн, – архимандрит. Но это не мешало ему иметь собственный кабинет в резиденции Патриархии и входить к патриарху без доклада. Он был молод по церковным меркам, ему не исполнилось и сорока, у него было загорелое мужественное лицо, обрамленное черной, без единого седого волоска бородой, но глаза казались ленивыми и насмешливыми. «Консельеро», – назвал про себя референта патриарха отец Иоанн, когда впервые увидел его несколько лет назад на официальном приеме. Это было самое точное определение. Референт имел степень кандидата юридических наук и занимался решением проблем, которые Церковь не хотела обнародовать. Вызов Иоанна на разговор означал, что ситуация, по мнению руководства Патриархии, должна решаться по-другому. Совсем по-другому.
Впрочем, разговор был не слишком содержательным. Референт спрашивал о том, как Иоанн реставрировал церковь, где находил финансирование, кто был его главным спонсором. Иоанн регулярно составлял подобные справки, отчитываясь о поступлениях и тратах, так что бухгалтерия Патриархии знала все. Референт то ли проверял Иоанна, то ли пытался узнать только ему одному понятные детали.
– Вам удастся снова найти деньги на ремонт? – спросил наконец Консельеро.
– Уже ищем, – отец Иоанн предпочитал не распространяться о своих усилиях.
– Едва ли дадут во второй раз.
– Смотря кто. У меня хорошие отношения со многими людьми в Алексеевской. Они уже выразили сочувствие беде.
– Сочувствие? – брови Консельеро насмешливо поднялись. – Надеюсь, Господь оценит ваш оптимизм.
– Это не оптимизм, а уверенность, – твердо сказал Шереметьев-старший. – К Рождеству перекроем времянкой выгоревшую крышу. Буду молиться, чтобы разрешили провести службу…
– На свои силы рассчитываете?
– На Божью помощь. На епархию. На общее понимание ситуации.
– Общее понимание ситуации… – протянул референт. – Вы, наверное, догадываетесь, что оно меняется. И лучше быть осведомленным об изменениях из первых уст.
– То есть из ваших.
– Я постараюсь передать мнение, сложившееся в настоящий момент, с наименьшими искажениями.
Консельеро сложил руки на груди и с той же насмешливой ленцой начал объяснения.
Монастырским подворьям перед Миллениумом было непросто. Деньги шли на ремонт самих монастырей, дарения, которые совершали верующие в подворья, обычно были, так сказать, адресными, предназначенными для самих монастырей. Большинство из подворий годами стояли в лесах. Церквям белого духовенства было значительно легче. Поэтому возник план забрать несколько подворий у монастырей. Когда пришло сообщение о пожаре в Алексеевской, авторы проекта сочли это подарком. Патриарху не раз и не два намекали на халатность настоятелей подворий, на неспособность монахов обеспечить сохранность и, так сказать, эксплуатацию храмов. Гибель старинных фресок в церкви Александра Невского, фресок, которые пережили даже советское время, только усилило негативное впечатление.
– Говорят, там было изображено что-то такое… – референт неопределенно щелкнул пальцами в воздухе. – Я уж не знаю и не хочу в это вникать. Но даже те, кто сейчас твердит о послании, которое мы, мол, утеряли, согласны, что во времена советской власти про ценность этих фресок просто забыли. Так бывает. К сожалению, – а быть может, и к счастью. В итоге вас не поставили в известность, когда назначали в Алексеевскую.
По зрелом размышлении в Москве согласились, что халатности и некомпетентности со стороны настоятеля не было. Следователи – хотя и действовали без энтузиазма – также были вынуждены признать: скорее всего – поджог.
– Имейте в виду: это ничего не значит. Милиция не станет напрягаться в поисках преступников, если Патриархия не будет нажимать на нее. И вот здесь имеется затруднение.
Консельеро на минуту задумался.
– Патриархия не хочет проявлять усердие. Как бы вам сказать… Слишком явное, я бы сказал – акцентированное, внимание к погибшим фрескам может поставить нас в ложное положение. Одно дело – погибшие раритеты, а другое – раритеты, изображающие что-то такое… – вновь неопределенный щелчок в воздухе. – Двусмысленное. Двусмысленность – соблазн. Сколько сект возникло из-за всяких двусмысленностей в переводах Писания, в словах иерархов, в фантазиях писателей и историков!
Патриархия желала, чтобы к расследованию вокруг пожара больше не привлекалось ничье внимание. Поэтому пусть милиция изображает свои следственные действия; если найдет поджигателей через несколько лет – даже лучше. Время пройдет, о «послании» забудут. Дело так и не станет громким.
– Вы согласны, что это разумно?
– Согласен, – после некоторого раздумья ответил Шереметьев.
– Ваш коллега, архимандрит Макарий Новиков, слишком усердно взялся выполнять наше поручение. От лица многих людей я приношу извинения за его настойчивость.
– Он был корректен.
– Не сомневаюсь. Но он не любит доверять людям – да, именно так бы я определил особенность его натуры. И вы наверняка это почувствовали.
Иоанн кивнул.
– К тому же он сам увлекся тем, что было изображено на фресках, стал воображать тайны Мадридского двора, говорить загадочно. Ходил к искусствоведу, который когда-то занимался фресками – к тому, которого нашел ваш сын и который сегодня ночью скоропостижно скончался.
– Скончался? – Шереметьев подскочил на месте.
– То-то и оно. – Взгляд Консельеро стал внимательным. – По всем признакам – естественная смерть, инсульт. Впрочем, вскрытия еще не произвели. Не приведи Господь, обнаружат что-то подозрительное – и это после визитов вашего сына, нашего Макария, да еще по поводу этих загадочных фресок. Нет, такого внимания нам не надо. Отец Макарий больше не занимается вашим делом. Его поблагодарили, и сейчас он пишет для меня отчет в одном из кабинетов по соседству. Едва ли вы захотите с ним встречаться.
Отец Иоанн очень хотел встретиться с церковным дознавателем, но промолчал.
– Уточню нашу позицию следующим образом: дело не закрывается, а забывается. Вы получаете возможность восстановить храм. Ударных темпов первых пятилеток не надо. Работайте спокойно и добросовестно. Как всегда.
Консельеро замолчал.
Поделиться книгой: