Диалоги о камнях

Мужчины охотно подчинились. Утоливши голод, договорились возобновить беседу на следующий день.

День второй

1

Сделанное хасидом Шломо открытие в науке изрядно взволновало раби Якова. Цадик верил и не верил. Даже если идея о мыслящих камнях есть всего лишь мистификация – Шломо имел слабость к этому жанру изобретательства – тем не менее высказанное воззрение показалось Якову перспективным – пусть не практически, зато умозрительно. Новые открытия не обладают ценностью, если не находят себе применения. Наш случай – совсем другое дело. Цадик опытным взором книжника разглядел в концепции ученика талмудический потенциал.

Ночью Яков пытался обсуждать проблему с Голдой, но та, просыпаясь, не соглашалась вести беседу в неурочный час. Она приготовляла целебное питье, которое муж послушно принимал вовнутрь. К утру раби Яков почувствовал себя много лучше. Он надел капот, умылся и после свершения предписываемых заповедями процедур уселся на кровати и принялся ждать прихода гостей. Вскоре появились Шломо и Шмулик.

– Ты встал на путь выздоровления, учитель! – торжественно промолвил Шломо в качестве приветствия, – мы со Шмуликом искренне рады!

– Все за стол! – скомандовала Голда, – подкрепимся пшенной кашей и молоком. Якову не терпится продолжить разговоры о камнях.

Опустошивши горшок с кашей и кринку с молоком, хозяева и гости предались получасовому отдыху. Иными словами, Голда мыла в корыте миски, ложки и кружки, а мужчины терпеливо дожидались, когда она окончит неизбежное и присоединится к ним. Наконец, беседа возобновилась.

2

– Какой величины встречаются камни? – начал Шломо с вопроса самому себе и тут же ответил на него, – всякие, от велика до мала: горы, утесы, валуны, гальки и, наконец, малые песчинки. Камни не могут соединяться или увеличиваться, они только размельчаются. Происходит это редко и не по их желанию, а по воле внешних действий и природных катаклизмов.

– Это нам и так известно, прекрасный Шломо, – перебил рассказчика раби Яков, – а скажи-ка лучше, неужели все они, что горы, что песчинки – предаются размышлениям?

– Разумеется! – вставил слово Шмулик, которого Шломо несколько просветил по дороге к учителю, – при этом сила мысли камня тем больше, чем он крупнее. У скалы она велика, у осколка – мала.

– Я перестаю понимать умные речи современной молодежи, – с досадой заявила Голда, – например, ты, Шмулик, не сочти за попрек, положил отменный кусок сливочного масла в свою кашу, чтоб ты был здоров, и очистил миску образцово, видно, хотел мне мытье облегчить, а вот объяснить дело толком не можешь! Что это за неслыханная сила такая – сила мысли?

– Немного терпения, Голда! – вступился за юношу раби Яков, – я думаю, чем больше камень, тем дальше его мысли распространяются. Это и есть сила мысли. Правильно я соображаю? – спросил цадик и поглядел на гостей.

– Совершенно верно, учитель! – воскликнул Шломо, – мысли горы летят далеко, и другие горы и с ними камни поменьше на огромном пространстве знают, о чем думает великан, и внемлют ему. А мысли песчинки разве что товарка-соседка разберет!

– Выходит, чем больше камень, тем он умнее? – спросила Голда.

– Э-э-э, Голда, дело много сложнее, чем может показаться на первый взгляд, – возразил Шломо, – нельзя забывать, что камни-то – они все одних лет, хоть и разного размера. Галька, которая прошла путь от горы через скалу и валун до своей малости, возможно, больше испытала и познала в жизни, чем вздымающаяся до небес вершина.

– Прямо, как среди людей! – задумчиво проговорил Шмулик, – порой, у человека незаметного голова здорово варит, а который всем виден издалека – глуп, как пробка.

– Замечу, однако, – сказал Шломо, – что меж камнями и людьми мало сходства, хоть те и другие мыслят. Камни не могут передвигаться по своей воле и вообще не способны ни к каким действиям. Поэтому живут они замкнутыми общинами, разделенными морями, полями и лесами. Даже у самых высоких гор не достает силы мысли, чтобы преодолеть слишком большие пространства. Много таких каменных разобщенных мирков на земле. Закосневших, застывших, закаменелых.

– О, это мне кое-что напоминает, – проворчал цадик, – общины разбросаны, и кто в лес, кто по дрова…

– Намек твой, раби, ясен и прозрачен, но все же различия интереснее сходств, – заметил Шломо, – камни, как я говорил вчера, понимают человеческие думы. Мысли камней не доступны людям, зато последние перемещаются по своему желанию. С появлением на земле сынов Адама, камни, воспринимая мысли пришельцев, начали узнавать от них о своих собратьях в других краях. Лишенные способности ощущать, камни научились пользоваться ощущениями людей. Умственные горизонты каменных общин раздвинулись.

– Минутку, Шломо! – тревожно вскричал престарелый цадик, – поясни-ка, что это значит: “с появлением на земле сынов Адама, камни, воспринимая мысли пришельцев, начали узнавать…” и так далее? Всех дней Творения было шесть! Меньше недели! Это срок для перемен? Или, по-твоему, камни существовали до Творения? Объяснись-ка, дружок!

3

Шломо смутился. Непоросшие бородой части щек покраснели. Глаза забегали, встретили строгий взор Голды, ободряющий взгляд Шмулика и, наконец, застыли, вперившись в неодобрительно-вопросительное лицо раби Якова.

– Видишь ли, учитель, – робко и заикаясь, вымолвил Шломо, – сделанное мною открытие в науке предполагает допущение отвлеченной возможности существования камней задолго до дней Творения. Путь к познанию тернист…

– Лишь бы не крив был сей путь! – сурово перебил цадик, – уж не заделался ли ты отступником, хасид? “Допущение отвлеченной возможности существования…” – ишь, накрутил как! Продолжай, однако, да возьми назад камень подозрения, что швырнул ты в душу мою!

– Я постараюсь, но прошу терпения!

– Хорошо, я готов, – скрепя сердце согласился цадик.

Теперь Шломо вполне осознал великость противостояния столкнувшихся доктрин. Однако, истина, даже если она потрясла устои, даже если она гипотетическая и ради красного словца с языка сорвалась, слишком дорога сердцу его, чтобы трусливо отступиться от нее. И с открытым забралом продолжил он речь свою.

– Сейчас, раби, я попытаюсь ответить на резонный твой вопрос, который ты давеча задал мне: “О чем могут думать камни, коли у них, говоря по-ученому, нет органов чувств?” Начальный и главный пункт моего ответа состоит в том, что они осведомлены о внешнем мире и о собственном пребывании в нем. Поскольку камни наделены способностью думать и обмениваться думами, им не нужны глаза и уши, чтобы сознавать существование свое и ближних, ибо каждый камень разумеет: “Я мыслю, значит, существую, я воспринимаю чужие мысли, стало быть, есть у меня собратья по разуму!”

– Это не из Писания взято, – проворчал цадик.

– Зато как очаровательно просто! – воскликнул Шмулик.

– Проще пареной репы! – добавила Голда и подумала, что репа этим летом уродилась на славу, и не худо бы порадовать хасидов запеканкой.

– Прошу не отвлекать нашего умника, – строго произнес цадик, придавая лицу каменное выражение в духе предмета беседы.

– Итак, – продолжил умник, – обмениваясь думами, камни воспроизводят в мыслях собственную историю, разбирают факты из жизни соседей, исследуют практику общины. Хочу обратить внимание благодарных слушателей на то важное обстоятельство, что камни, не имея возможности созерцать пространство и собственную величину, тем не менее они косвенно сознают и то и другое, благодаря различию в силе мысли. Об этом мы уже кое-что знаем. Время же камни воспринимают, как естественную среду своего обитания – ведь факт появления новых мыслей есть свидетельство течения времени, не так ли?

– Шломо, будь добр, вернись к теме Творения, – попросил цадик.

– Я понимаю твое беспокойство, учитель, но, увы, на данный момент у меня не достает знаний, чтобы его рассеять. Могу лишь утверждать, что камни существовали всегда, а, точнее, с неведомых нам времен, тогда как человек сотворен Господом в обозримом прошлом. Примирение сих двух посылов ждет своего толкователя.

– Возможно, ты и прав: наберемся терпения, ибо поспешный суд – суд глупца, – уступчиво произнес раби Яков, – и все же о чем думают камни?

– О многом, раби, – продолжил Шломо, – с появлением людей камни узнали о других мирах на небесах, о луне и звездах, например. Им стало известно, что и в том недосягаемом далеке живут их соплеменники. Здесь, на земле, камни выдвигают учения, обсуждают воззрения, строят догадки. Один породит идею, другой подхватит, третий оспорит и так далее. И все это – мысленно!

– О, как здорово! – восхитился Шмулик, – я обожаю глядеть на звезды, думать о жизни тамошних людей. Может, и мои мысли дошли до камней? Как жаль, что мне не дано узнать это! Вот бы полететь на какую-нибудь звезду! Я бы взял с собой наши земные камни – пусть познакомятся с родичами небесными!

“Бедная мать! Овдовела несчастная, в одиночку растила сына, надежду и опору себе, а вышел из парня умный дурак, – подумала Голда, – камни в голове у него!” Справедливости ради заметим, что ошибалась жена цадика, видно, забыла некогда рассказанную мужем сказку о двух взглядах на звезды. Шмулик-то путевым оказался: женился, деток породил и осчастливил мамашу внуками. А разве плохо, что странный он немного? От чудачеств до гениальности один шаг!

4

– Так вот и течет жизнь камней, – продолжал Шломо, – чувства свои они выражать не могут, зато умеют превращать их в мысленную форму, обмениваются собственными соображениями, “обсуждают” мысли людей, накапливают знания, делятся сплетнями. Им не чужды тщеславие и честолюбие – каждый камень желает превзойти умом соседа, и каждая гора мечтает о подобающем почете. Впрочем, стоя на одной ноге невозможно рассказать об огромном многообразии их мыслей. Лучше посвятить этому отдельную беседу. Люди боятся времени, а время боится камней. Бесконечный в прошлом и будущем, духовный мир их – полная чаша и обогащается неуклонно!

– Ты заразил меня своим воодушевлением, Шломо, – изрек цадик, – я чуть было не сказал, будто камни есть немые пращуры духа, да вспомнил о днях Творения, и воздержался от скоропалительных слов и тебя призываю к осмотрительности.

– О, раби, я так согласен с тобою! – воскликнул Шломо, – осмотрительность – первейшая заповедь в поиске истины. Я по крупицам добываю знания из руды фактов и держусь твоего правила: суд поспешный – суд глупца.

– Любопытно, каким образом камни, неспособные производить никаких действий, хранят плоды размышлений? Ведь очевидно, что письменности-то у них нет! – поинтересовался Шмулик.

– Твой вопрос напомнил мне об одной важной вещи, мною упущенной, – ответил Шломо, – камням не нужны чернила, бумага, книги. Свои умственные достижения они держат в памяти. Как в древности люди выдумали должность писца для записи событий, так, для хранения мыслей в веках камни назначили из своей среды самых памятливых, назвав их “памятниками”.

– Я на своей бухгалтерской службе тоже не нуждаюсь в записях, я все цифры держу в голове, – воскликнул Шмулик, – родись я камнем, непременно стал бы памятником!

– А я чем хуже? Хоть и стар, а голова отменная, – похвастался раби Яков, – тысячи сказок вмещает. Талмуд почти наизусть знаю – в любое место пальцем ткни – продолжу по памяти!

– У камней тоже есть свои сказки и даже стихи. Памятники передают их взрослым и детям! – радостно сообщил Шломо.

– А вот, к слову о взрослых и детях, – напомнила о себе Голда, – есть семьи у камней?

– Есть семьи у камней! – подтвердил Шломо, – но только у них не все, как у людей. Нет в каменной среде индивидов женского и мужского пола…