Другой сценарий

Дойдя до площади, я снова закурил. Вокруг по — эстонски безлюдно, да и суббота. Сонное пространство иногда нарушают автомобили. Да вдалеке, в сквере, мамаши с колясками собрались в небольшую группу.

Не хочу! С другой стороны, кого это волнует? Вот тебе, Николай Петрович, возвращение в молодость. Считаешь, что что-то делал не правильно — исправляй. А не ной. Хе, и что исправлять? Разве что, податься в защитники. А что, знай трынди что стоишь на страже, и души коммерсов, себе во благо. Блин. Не смешно. Лучше уж в робингуды. Правда, так любила себя называть братва. А я себя с ними не ассоциирую от слова совсем. Да и не все так страшно. Я столько помню и знаю. И это, слава богу, не тайное знание, узнав о котором, любой генсек кончит, не отходя от руля государства. Обычная информация. Чуть-чуть про деньги. Чуть-чуть про биржи. Немного о преступности. А если дожить до конца девяностых, то и криптовалюты. Только, как бы мне из Союза сбежать?

Дедок был не совсем точен. Я пересек площадь, свернул налево, и шел еще почти километр. Пока не вышел к пустырю, украшенному небольшим белым сараем, почти будкой. На крыше этого сарая фанерная табличка — Võru. Поодаль стоят несколько львовских автобусов. Рядом с ними кучкуется жиденькая толпа. Зашел в сарай-автовокзал, и постучал в окно с надписью Piletikassa. Оттуда выглянула тетка.

— Один билет до Тарту. — Выйдя из сарая, направился к автобусу с табличкой Tartu.

Так и решим. Добыть денег и свалить. Это стратегическая цель. А по мере продвижения, решать тактические вопросы. Как положено. Способ, средства, привлеченные ресурсы. Жить то же самое снова, не хочу. Будет другой сценарий.

Глава 4

Вообще-то суббота, в Советской Армии, это парко-хозяйственный день. Уборка территории, казарм, покраска, побелка, баня, и фильм в гарнизонном клубе вечером. Мое увольнение в субботу — ловкий маневр командира.

Меня призвали в День Рождения Ленина. Двадцать второго апреля. Начиная с двадцать второго апреля этого года, я начал представляться — матрос Андреев. На недоуменный вопрос, с чего это рядовой армии — матрос? Отвечал, что служу третий год. А в Союзе больше двух лет служат матросы. Мои прямые командиры ржали, и говорили, потерпи, Коляха, уволим при первой возможности. Но я, почти с начала службы, закусился с замполитом. Ему, естественно, донесли. И он заявил, что такие как ты умные, Андреев, будут увольняться в последнюю очередь, в Июле. Особо грустить я не стал. А пришел к командиру, с идеей дембельского аккорда. Так в армии называются работы, исполнив которые, солдат немедленно увольняется и едет домой. Майор Кольцов не стал жеманничать, а привел в автопарк меня и еще троих моих друзей. Подвел к автомобилю Урал 375, с заклинившим двигателем, и, по — военному кратко сказал:

— Приезжаете ко мне на этом авто к казарме, и назавтра едете домой. Вопросы?

Шестнадцатого мая, в среду, я лично приехал на нем к казарме. Пацаны вызвали командира. Он повел себя как настоящий военный:

— Почему, блять, он не покрашен?

Сцепив зубы, уехали обратно в парк. Но троих моих друзей на следующее утро — уволили. И они поехали домой. А я остался руководить покрасочными работами. Ну, не будет же русский матрос сам красить какой-то Урал? А в пятницу, вчера, приехал на сияющем грузовике прямо к утреннему построению. Лейтенант Батура, мой непосредственный командир, сказал, чтоб я ехал в парк. Аккорд принят.

А сегодня с утра, я, с группой молодых воинов, отправился на погрузочную зону. Народ занялся уборкой территории, а я ушел на запасную площадку, подальше ото всех. Поставил посреди бетонного круга табуретку, взятую в учебном классе. Разделся по пояс, и уселся загорать. Размышляя в медитации, что как то надоели мне люди. Хочется побыть одному. Тут-то меня и нашел начальник бригады майор Кольцов. Он тоже пришел с табуретом. И мы с ним, молча сидели, загорали и курили минут пять. Потом он посмотрел на часы, и сказал:

— Ты увольняться то собираешься?

— А то!

Вокруг никого. Можно не изображать из себя знатока устава.

— Канцелярия открылась пять минут назад, я договорился. Пойдем, я вчера на тебя подал документы. Все должно быть готово.

Я, как помниться, дернулся, и даже засуетился. И наткнулся на ехидный командирский взгляд.

— Раньше нельзя было сказать? Я бы и на зону не пошел. Побрился бы, собрался… — сварливо загнусил я.

— Ты, Андреев, меня за полтора года так за@бал, что мне простительно. Отправлю, и забуду как страшный сон.

Интрига понятна. У замполита выходной, никто орать и скандалить не будет.

В общем, спустя два часа, Николай Андреевич Кольцов высадил меня возле ж/д вокзала. Мы обнялись на прощание, он поблагодарил за службу, сел в машину и уехал. А я получил каменюкой по голове.

А сейчас я сижу в автобусе Выру- Тарту, и прикидываю, правильно ли я поступаю. Мимо проплывает аккуратная Эстония, и уже почти совсем летний ландшафт. В прошлый раз я ломанулся прямо на Кубань. Слоняясь по вокзалам при пересадках, все проклял. Маршрут выдался эпичный. Выру- Рига- Москва- Ростов- Кропоткин. Став старше, и вспоминая этот подвиг, я думал что энергии было до фига, а мозгов чуть. Потому что нужно было ехать в Питер, и спустя пару суток я был бы на месте. Доехав прямым скорым.

В этот раз я и вовсе решил не париться, а заехать домой. А уже оттуда ехать к бабушке. С учетом того, что между Выру и моим домом меньше четырехсот километров — доберусь автобусом. Из Тарту, через Нарву, до Кингисеппа. А оттуда ходят рейсовые автобусы каждый час. К вечеру буду дома. Там, правда, никого. Но мать всегда оставляет ключ у соседей. Переоденусь, отмоюсь, подумаю. А завтра уеду из Питера на поезде.

Автовокзал Тарту- уже настоящее железобетонное сооружение. С огромными витринами, посадочными перронами, и толпой суетливых пассажиров. Покупая билет до Кингисеппа, выяснил, что мой автобус через десять минут. Нужно купить хотя бы попить, да и пару пирожков заточить. А то завтракал рано утром, в части. Да водка, возле вокзала. Поэтому в темпе побежал искать какой ни будь буфет или кафе. Обратился к встречному парню, мол где тут лимонаду купить. Парень был слегка пьян, страшно модно одет, с двумя прехорошенькими девицами по бокам, и эстонец. Поэтому мееедленно оглядел меня, и сказал:

— Девочку не желаешь? Хочешь- эту, хочешь эту(Тееевоську не сееелаес?) — кивнул на девиц по очереди. Девицам было пофиг.

Не отвечая, побежал дальше. И таки купил бутылку Буратино, и два бутерброда с колбасой. Бутеров взял бы больше. Но оказались последние. Сидя в тронувшемся междугороднем Икарусе, увидел эту троицу снова в окно. Подумал, что так и не выяснил, сыпали в армейской столовой в еду бром, или это байки? Судя по мне — байки. А потом сообразил, что мне нечем открыть лимонад. И пошел на поклон к водителю. Прямо за водителем сидит клевая девица, с прической конский хвост модно вбок. Нет, насчет брома точно все врали…

Мой дом, откуда меня призвали в армию, в небольшом городе на берегу Финского Залива. В ста километрах от Ленинграда. Нежданной радостью оказалось то, что соседей, которым мы оставляем ключи, нет дома. Уселся у подъезда. А куда мне идти?

Закурил, глядя на окна нашей квартиры на втором этаже. А потом вспомнил, что боковая фрамуга на поворотный запор не закрывается. Просто затворена. Очень плотно входит. Отнес сумку и фуражку под дверь квартиры. Вышел снова на улицу, подпрыгнул. Повис на козырьке над подъездом, зацепившись руками. Выход силой. Диверсант я, или где? Встал на газовую трубу, что идет вдоль второго этажа и по ней добрался до окна нашей кухни. Толкнул фрамугу, она открылась внутрь. Боком залез в квартиру.

Прошел в коридор, снял ботинки. Повесил китель на вешалку. В дверь позвонили. Открыл дверь. На лестничной клетке стоят два мента. Я поднял фуражку и сумку, и открыл рот, что б объяснить, что я не налетчик. Но мент, тот что ближе, засмеялся и сказал:

— Все нормально. С возвращением. — развернулись и ушли.

Я, в некотором недоумении, захлопнул дверь. Прошел по квартире. Как будто и не служил. Все так же. В моей комнате в том числе. Разделся догола и пошел в душ.

Глава 5

Патруль пристал ко мне возле пельменной, что на СтароНевском. Наткнувшись на них, я вежливо козырнул, занятый одной мыслью — со сметаной или все же с уксусом? Ну, типа, я конечно отслужил своё, но раз я в форме… Командир патруля что то буркнул себе под нос, на что я не обратил внимания. Поэтому сильно удивился, когда два бойца вдруг возникли по бокам и взяли меня под руки. Мол, капитан зовёт. Я, оказывается, отошёл от них уже метров на десять.

— Что, рядовой, приказы не исполняем? Я же сказал — ко мне! Ты Устав читал? Тебе твои командиры не рассказали, что сумку на плече носить не положено?

Будь я просто отпускник, или в увольнении, это могло кончиться серьезными неприятностями, вплоть до помещения на гауптвахту. Поэтому просто протянул свой военный билет и сказал:

— Я не расслышал. И мне никто не говорил про сумку.

Прикинул по привычке ситуацию. Два солдатика- первогодка, и капитан, лет тридцати. Фигня, положу всех троих, и сбегу в переулок. И солдатики, кстати, что то чувствовали. А капитан, только увидев военник со вкладышем, и кучей бумажек, сообразил, что зря пристает. Ну и пошли себе, каждый в свою сторону.

Двойная порция с маслом. Уплетая пельмени, я вспоминал вчерашний день. Дома оказалось пусто в смысле пожрать. И расстроила моя одежда. Я не то что бы вырос, но как сказала бы бабушка — заматерел. Брюки с рубашками оказались мне тесноваты. И пока я служил, мода изменилась. Ровно настолько, что одевшись в гражданку, я буду выглядеть глупо и нелепо. Так что всей добычи — синие трикотажные спортивные штаны, что будут украшать меня в поезде. Проспав почти до двух дня, я собрался и пошёл на электричку в Питер.

В воинских кассах Московского Вокзала, мне без проблем продали билет в купе скорого поезда № 21/22 «Белые Ночи», Ленинград — Кисловодск. Кассирша было начала говорить чтоб я пошёл в комендатуру вокзала, поставил отметку, и тогда… Но за полную цену билета, с облегчением продала то, что я попросил.

Устроившись в купе на верхней полке, познакомился с попутчиками. Женщина с дочкой до Ростова. Какой то мужик до Минвод. Очень приятно, Коля. Нет, спасибо, я пельмешек только что наелся. Но завтра я отказываться не буду. Нет, водки совсем не хочется. Придёт проводница, вот билет и рубль за белье. Затягиваясь сигаретой в тамбуре, я думал о том, что никак не могу смириться с тем, что оказался в прошлом. И подсознательно жду, что проснусь в своей машине по дороге в аэропорт. Оттого никак не могу внятно спланировать, что и как делать. Отсутствие дома матери, да и мой бросок на Кубань — не просто так.

Десятого мая меня вызвали из автопарка в казарму. В канцелярии бригады замполит протянул мне телеграмму. Как помниться, в ней сообщалось, что умер дед. И она была заверена врачом. Замполит не отказал себе в удовольствии заявить мне, что по правилам, меня бы отпустили только в случае гибели отца или матери. А дед, живущий от меня за две тысячи километров, для увольнения не подходит. Ты, Андреев, зря это затеял, будешь у меня служить до упора.

Когда срок службы заканчивается, народ идёт на разные хитрости, чтоб уехать домой пораньше. Телеграмма о смерти родственника — достаточно распространённая история. И замполит решил, что я как раз такую фигню замутил. Я не стал с ним спорить. Наш замполит- редкий мудак, даже для племени замполитов. У меня с ним мировоззренческий конфликт. Ну, то есть, у него со мной. Мне-то на него всегда было насрать. А вот я его раздражал. И тем, что мне на него плевать в том числе. Его сильно и вполне реально бесило то, что выходец из интеллигентной семьи вполне уверенно и комфортно чувствует себя в армии. И при этом ни секунды не скрывает своего скептического отношения к этой армии. Забавней всего то, что во всех его наездах чувствовался недоуменный подтекст- да если бы у меня отец был доктор наук, а мать при такой должности, то я бы в армии ни за что не оказался. Он понимал, что я это вижу, злился. Ну и нагружал. Жизнь рядового можно испортить легко. Спасало здоровье, и молчаливая поддержка командира бригады. Но суть в том, что пришлось сильно напрячься, чтоб уволиться как можно быстрее.

И сейчас я еду к бабушке, вместо того, чтоб выпивать с друзьями в честь моего возвращения. А мама уехала на похороны сразу же. Отца у меня нет, он погиб еще в семьдесят седьмом. Такая вот диспозиция.

Как мне стало известно спустя десять лет, смерть деда не случайна. И я маюсь мыслью, как мне поступить. Черт бы побрал это послезнание! Я и домой то, из Выру, бросился, потому что растерялся. Потому что осознать и принять то, что со мной случилось, лучше в одиночестве. Ну и продумать, как жить. Вышло, правда, не очень.

На следующий день я проснулся почти в полдень. Под смех и шутки соседей по купе. Разжился чаем у проводницы. Соседка по купе вывалила на стол кучу домашних пирожков.

Поезд, тем временем, ехал по Украине. В Харькове стоянка двадцать минут. Народ с поезда помчался в вокзал. По алкоголь и пиво. А я не отказал себе в удовольствии побродить по платформе. Не знаю как потом, а сейчас — совершенно русский город. Как не напрягался, украинской мовы не услышал.

Дальше поезд двигался через Донецк, с там и сям виднеющимися терриконами. Я вспомнил про Чикатило. Он как раз в этом году развернётся. Написать что ли письмо? В УУР Ростова и области? Да фиг поможет. Он ведь неуловим был не только потому, что ловко прятался. Милиция постоянно задерживала и осуждала за его преступления других людей. Это вообще-то любопытно. Чикатило- душегуб и зверь. А вот следователь, что расследовал первое преступление Чикатило- он кто? Он задержал невиновного, засунул в пресс хату, там этого невиновного опустили, и он сознался в несовершенном преступлении. Людей, подтверждавших его алиби, запугали. И в результате человека расстреляли. Вот этот следак, он же видел, что сажает и подставляет невиновного. И прокурор не мог не видеть, что как то концы с концами не сходятся. Да и суд не очень то вникал. И в результате действий всех этих людей Чикатило понял что — можно.

И вот, к этой публике приходит письмо. Там написано, если отбросить шелуху, что они все совершили, как минимум, должностной подлог. Бггг. Они ведь меня искать начнут. И тоже закатают подальше. Хотя, может и Чикатило задержат. Хотя- вряд ли. Его проверяли. Это не говоря о мутной истории со спермой другой группы крови. У части жертв Чикатило нашли сперму не его группы. Не удивлюсь если когда ни будь выяснится, что был ещё какой то маньяк.

В общем- любые движения в этом направлении бессмысленны. Разве что самому его грохнуть. Да только меня, скорее всего, потом поймают. В южном городке все всех знают, меня запомнят. И уж мне то, в благодарность, отвесят по полной. То есть точно вышку дадут, чтоб не болтал.

Обуреваемый всем этим макабром, согласился и выпил с соседом по купе. Станислав Иосифович, инженер из Пятигорска. Потрепались о том о сём, тем более что соседка к нам присоединилась. Пить то — только пригубила. Зато положила на стол прославленную варёную курицу, завёрнутую в фольгу.

А в три часа ночи меня растолкала проводница:

— Вставай, через двадцать минут Кавказская.

С поезда, кроме меня, сошёл ещё один человек. Пройдя через помпезный вокзал, я вышел на привокзальную площадь. Закурил и осмотрелся. Напротив- стоянка такси. Там настоящее такси, и пара бомбил на москвичах. Ко мне подошёл таксист:

— Поедем куда?

— У меня всего трёшник. А нужно мне в Васево. Хочешь, поехали. Хочешь, автобус подожду.

— Поехали, сделаю дембелю подарок.

Ехать всего семь километров. Так что через пятнадцать минут я толкнул калитку и вошёл во двор. Возле летней кухни друг на друга составленные столы и скамейки. Понятно, девять дней деду отмечали. Сел на скамейку, закурил. Дверь веранды загремела засовами. На улицу вышла бабушка в накинутом на ночнушку халате.

— Я приехал, бабуль.

Глава 6

Накормить после дальней дороги- извечное русское правило. Поэтому бабушка, закончив с причитаниями, начала метать на стол. Свежие овощи, курица с картошкой, компот. От выпивки я отказался. Пока жевал, она рассказывала то, что я уже знаю.

Дед подрабатывал ночным сторожем в местном РайПо. Два раза в неделю. В ночь на девятое мая, загорелся склад с продуктами и товарами. Селяне, сбежавшиеся на звук сирены, вытащили его из склада. Он вроде бы пытался его потушить. К этому моменту он уже не дышал. Говорят, самовозгорание, старая проводка. Склад полностью выгорел.

Похоронили двенадцатого. Народу было много. Мать я не застал. Посидев с деревенскими на девять дней, она уехала к знакомым в Анапу. Уже давно она не использует весь положенный отпуск. И раз уж так вышло, то пару недель решила позагорать. Да и я писал, что раньше конца июня меня ждать не стоит.

И я завалился спать. Об армии можно много говорить и хорошего и плохого, но именно там я научился спать при первой возможности.

Дом у деда с бабушкой маленький. Две комнаты, кухонька, веранда под шиферной крышей. Удобства на улице в скворечнике, и холодная вода тоже. Мое место в маленькой комнате, на старом диване рядом с окном. Засыпая услышал, как бабушка закрыла ставни, чтоб восход меня не беспокоил.

Деревенская жизнь, это строгое следование ритуалам. Поэтому проснувшись, я попил чаю, и мы с бабушкой пошли на кладбище. Не знаю, как так вышло, но местное кладбище расположено в самой высокой точке села. Отсюда на много километров вокруг видно степь. А по ночам вдали видны какие то огни и нефтяные вышки. Молча посидели, да и пошли обратно.

Дорога спускается к реке, вдоль которой наша улица, что так и называется- Нижняя. Перед бабушкиным домом палисадник, рядом с домом летняя кухня. За ними хоздвор, с десятком куриц и уток, курятником, сараем и погребом. За ними сад, а потом огород, спускающийся прямо к реке Челбас.

По тропинке в огороде можно пройти к деревянным мосткам на берегу реки, которые здесь называют — кладка. К ним замком пристёгнута дедова лодка- плоскодонка. Я очень любил проснувшись бежать к реке и купаться. Если только не ловил с рассвета рыбу. Тогда вставал затемно, и на лодке плыл куда ни будь к камышам, там загонял в илистое дно шест, привязывал к нему лодку и закидывал удочки. На карасей и плотву.

Вернувшись, снова сели пить чай. Бабушка рассказала остальные новости. Все по старому. Соседи справа и слева — на работе. В местном колхозе, что охватывает три окрестных села.

Озаботились одеждой. Не ходить же в форме. Сошлись на том, что пока похожу в дедовом, а потом съезжу в город, что ни будь куплю. Одевшись в старые брюки и заношенную рубашку, глянул в зеркало. На Миланском показе моды prêt-à-porter, я бы порвал зал, без всяких шуток. Я помню, как в десятых был в недоумении. Люмпен от почти любого советского пивного ларька, в Милане две тысячи десятого, считался бы иконой стиля. Чтоб не выпадать из модного образа, надел легендарные красно — синие кеды.

Прошёлся по двору. Наметил себе план работ. Я через неделю уеду, а деревенское подворье требует неусыпного внимания. В частности, подправить забор между нами и Кировыми. Сходил к реке. Лодка лежит у берега на дне, полная воды. Напомнил себе потом заняться. Взял в сарае инструменты и принялся чинить забор.

Вечером пришли гости. Бабушкин сын, брат моей матери, и мой дядя Володя, с женой и дочкой. Бабушкина сестра баба Лиза с мужем, дедом Шурой и сыном, моим дядей. Тоже, как не смешно, Володей. Чтоб не было путаницы, одного звали Вова. А баб Лизин сын, мой дядя, старше меня всего на два года. Так что его зовут просто Володька. Дочь старшего дядюшки — Наташка, мелкая пигалица, пришла только чтоб посмотреть на меня. Чинно поздоровавшись, умчалась домой, кормить живность.

Стол накрыли во дворе. Но прежде чем сесть и налить, я позвал мужиков к реке. Там мы вытащили лодку на берег, вылили воду и перевернули кверху дном. Потом все уселись за стол и выпили. За деда. Николая Васильевича Шавлюкова. Это можно было бы назвать ещё одними поминками. Но, к середине застолья, разговоры уже пошли о местных, не очень мне понятных делах. Поэтому я встал, взял сигареты, и, по-тихому, ушёл к реке. Было странно видеть всех этих людей живыми и полными сил. Большинство из них уйдёт в девяностых. От совершенно естественных причин, исправить что то невозможно. Бабушка, к примеру, просто однажды не проснулась. Но сейчас они бодро выпивают, закусывают, и привычно переругиваются о бытовой ерунде.

В лунном свете тропинка к реке видна отчётливо. Как и женский силуэт на мостках. Я совсем не удивился. Этот длинный день, полный суеты и воспоминаний, должен был кончиться чем-то подобным.

— Ты меня что ли караулишь?

— Щас! Но и на тебя посмотреть тоже хотелось.

— И как?

— Все такой же. Морду только наел…

— Ты тоже не былинка…

— Уж кто бы говорил. Трудно было зайти? Руки то убери, ну Коль…

Вполне могло случиться так, что этот бесконечный грустный день закончился бы искрометным трахом. Все шло к этому. Но когда одна моя рука уже была у неё в трусиках, а вторая мяла вполне третьеразмерную сиську, именно по этой руке я получил пучком крапивы.

Над нами стояла злющая бабушка.

— Совсем стыд потеряли?! Я вот вам щас…

Людка, пискнув, мгновенно растворилась в темноте. Только шуршание травы, справа по берегу, позволяло предположить, куда она побежала. А меня бабуля отходила крапивой. Даже несмотря на то, что я был в рубашке — приятного мало.

— Бабуль! Ну чего ты? Подумаешь…

— О девке ты подумал, ирод?! Ты завтра уедешь, а ей здесь жить.

— А может я так отомщу? Принесёт деду Киселю в подоле…

— И в кого ты такой охальник, не пойму! — от очередного удара крапивой удалось увернуться — иди давай, срамник, все уже уходить собираются.

Глава 7

Мой дед сидел, при Сталине. Я узнал об этом случайно. Каждый год, на лето, меня отправляли на Кубань. К деду с бабкой. Дед был классный. Веселый, таскал меня на рыбалку, учил ездить верхом, и запрягать лошадей. И я совсем не интересовался их прошлым. Ленив и не любопытен, чего уж.

А лет в пятнадцать я влюбился в местную красотку, Людочку Киселеву. Тот, кто видел кубанских девок, меня поймет. Смешливые, загорелые, белозубые, гибкие и приятных пропорций. И я тоже не устоял. Мои притязания были благосклонно приняты, и мы даже слегка тискались после танцев. Идиллия продолжалась до тех пор, пока нас, идущих за ручку, не увидела бабушка.

Анна Наумовна Шавлюкова, моя бабуля — милая и приятная женщина. В гневе я увидел её тогда впервые. Она сурово потребовала, что бы я немедленно проводил её домой. А оказавшись дома, сказала:

— Не дай бог, я тебя с ней еще раз увижу!

И моя растерянность усилилась стократно, когда и мать высказалась в том же духе. Я потребовал объяснений, и получил их.

Мой дед вернулся с фронта в начале сорок седьмого. Закончив в Европе под Берлином, повоевал еще с Японией. Бабушка, с двумя детьми, вернулась из эвакуации на пару месяцев раньше, в разгар зимы. И, до возвращения деда, они банально голодали. В феврале сорок седьмого вся семья заболела. Моя мать была совсем плоха. И тут вернулся дед. Бабушка с матерью и дядей не знают, что там было. Он принес мешок картошки. И привез дрова. А через пару дней его забрали. Согласно так любимому публикой «закону семь — восемь», о трех колосках. Но это со слов бабушки. Я думаю, там ему другую статью вменяли.

Вообще — то, до фронта дед был директором местной РТС (ремонтно — тракторной станции). И вернулся на эту же должность. Бабушка говорила, что он просто не успел оформить как положено, эту картошку. Человеком, который донес на деда, и был дедушка этой самой Людочки.