Синие сапожки

— Достаточно, чтобы понять, что без тебя не будет никакого наследника! Думаю, тебе также стоит знать о том, что эта ночь "свободы" может дорого тебе обойтись! Всю свою молодость она любила тебя и рассчитывала на тебя! Она бы даже вышла за тебя замуж, если бы только попросил ее об этом! Но ты этого не сделал. А теперь, когда она нуждается в тебе, вот как ты отплатил леди Ласент за годы ее благосклонности.

Тут уже, видимо, в разговоре с Азеном Гретча хватила лишку. Тот ответил:

— Заткнись, сука! Ничего ты не знаешь.

Тимбал в темноте услышала гул удаляющихся шагов менестреля по мощеному двору. Пошла ли Гретча за ним? Девушка не знала, ведь легкая обувь горничной не издавала звуков. Тимбал застыла на месте, ее сердце колотилось так сильно, что ее стук отдавался у нее в ушах. Что все это значило? И что случиться, если Гретча сейчас подымится по лестнице и найдет ее? Девушка понимала, что услышала то, что не предназначалось для ее ушей. Стоила ли эта тайна ее жизни? Она потеряла счет времени, как долго она стояла, согнувшись и прислонившись к стене. Она посмела снова начать подыматься по лестнице лишь тогда, когда ее левая нога уже начала ныть и неметь.

Она на ощупь пробралась в свою комнату, сбросила с себя одежду и забралась в кровать. Но сон не шел, и поэтому она просто лежала и думала о том, как именно Азен служил леди Ласент. На ум приходило лишь одно объяснение того, о чем говорила Гретча. Азен сделает леди ребенка, которого лорд сможет назвать своим наследником. Если это так, и именно таков "долг" менестреля, удерживающий его подле леди, тогда что для него значит служанка с кухни? Ничего. Просто возможность скоротать досуг и воспользоваться своей "свободой". Она была дурой. Когда настало утро, не выспавшаяся девушка пошла снова работать. Она чувствовала, что события предыдущей ночи многое изменили в ней и в то же время не изменили ничего, и не могла сказать, что было ужасней.

Она стала заниматься своими делами, как будто ничего не произошло. Однако по мере того, как проходил день, ощущение, что ее одурачили, все нарастало. Она пыталась отвлечься, занимаясь повседневными делами, но у нее не получалось. Она была рассеяна, ее раздражали и чистка лука, и поиск в огороде репы, которая не была бы червивой. Обычно девушка не видела менестреля во время своего рабочего дня, и поэтому стала говорить себе, что нет ничего удивительного в том, что сегодня его здесь нет. Тимбал пыталась не обращать внимания на мрачные взгляды, которые на нее бросала Гретча каждый раз, когда она проходила мимо нее. Но не смогла. "Хотела бы я умереть", — прошептала она сама себе и тут же испугалась таких слов. Тимбал видела, как во время обеда Гретча на верху лестницы о чем-то шепталась с двумя служанками, а затем все трое посмотрели на нее. Полные маленькие губы Гретчи растянулись в ехидной ухмылке. Тимбал посмотрела в другую сторону, сделав вид, что не заметила этого. Как Гретча узнала? Похвастался ли Азен перед ней своей победой? Не станет ли сама Тимбал посмешищем для других слуг? Ее сердце упало, настроение окончательно испортилось. Она повела себя как последняя шлюха, дала соблазнить себя первому, кто поцеловал ее и выказал ей немного симпатии. Вечером девушка ни с кем не разговаривала, а просто со злостью резала овощи и скребла большую сковороду, будто пытаясь выскрести Азена из своей памяти.

К вечеру она смирилась с мыслью, что ей просто воспользовались. Ни леди Ласент, ни Азен так и не появились. Тимбал сидела отдельно от остальных, перебирая ягоды для пирогов, и слушала Криссока, не глядя на него. Ночь казалась ей долгой, а количество ягод, что нужно была перебрать — бесконечным. Не подымая головы, она украдкой посмотрела на лорда Джаста, и не была удивлена, когда увидела, каким одиноким и обеспокоенным тот выглядел. Он тоже знал, что происходит. Криссок зычно пел о давно прошедших битвах и погибших в них воинах, но это были печальные песни о старых поражениях и напрасно погибших героях. Лорд Джаст с застывшим лицом смотрел будто бы сквозь менестреля невидящим взором.

Сегодня вечерние развлечения окончились рано. Лорд Джаст подозвал Криссок к себе и передал ему кошель, а затем извинился за то, что представление окончилось рано, и сказал:

— Мое сердце не лежит к музыке, когда моя леди покинула замок. Будет праздновать тогда, когда она вернется, и, милостью Эды, привезет с собой то, чего мы все искреннее желаем.

Криссок низко поклонился и сказал:

— Я уверен, что богиня будет милостива, лорд. Вы сделали все возможное, чтобы облегчить ее путь к тому, что облагодетельствует всех нас.

Тимбал посмотрела на слуг вокруг и заметила, что все слуги обменивались друг с другом ничего не понимающими взглядами. Если в замке что-то намечалось, то об этом начинали ходить сплетни еще за несколько дней до самого события. А она ничего не слышала об отъезде леди Ласент. Когда работники замка Тимберрок начали покидать холл, всюду стали слышны перешептывания. Большей частью Тимбал слышала лишь вопросы, пока мимо нее не прошли Гретча и две ее товарки.

— Да, они еще вчера попросили меня собрать вещи для путешествия, — убеждала она своих подруг. — Мне пока еще ни о чем официально не объявили, но леди поручает мне все больше и больше заданий. Думаю, скоро я стану жить наверху, рядом с ее комнатой. Знаете ведь, леди Ласент предпочитает держать личных служанок поближе к себе. Думаю, что скоро стану одной из них, ведь она выказывает мне такое доверие. Я знала об их отъезде за несколько дней, но, разумеется, приближенная служанка уже не может распускать об этом слухи подобно обычным горничным.

Подруги Гретчи выглядели не только впечатленными, но и раздраженными из-за того, что Гретча понизила их до "обычных горничных". Тимбал отчаянно хотела выглядеть равнодушной. Подойдя поближе с тазом перебранных ягод, она сделала отстраненное лицо. Гретча бросила на нее взгляд. Будут ли теперь ее следующие слова предназначены для ушей Тимбал?

— И, разумеется, менестрель Азен также должен был отбыть с нашей госпожой, иначе, в чем был бы смысл путешествия? Что? Вы ничего об это не слышали? — сказала Гретча и наклонилась к своим подругам, но ее голос продолжал звучать все также четко, как и раньше. — Разумеется, я не должна вам говорить ни о чем таком… но, думаю, ничего страшного не случиться, если я вам напомню о том, что вы и так знаете. У лорда Джаста нет наследника, лучше ему не становиться и, учитывая его, эм, трудности, он навряд ли подарит своей жене ребенка. Но ребенок ему необходим, если он не хочет, чтобы после смерти замок Тимберрок перешел к его кузену. Слышали о лорде Спиндрифте? Даже собственные слуги называют его лордом Транжирой. Он уже промотал все свое имущество и, говорят, ему все еще дают в долг лишь потому, что он убедил своих кредиторов в том, что когда лорд Джаст умрет, замок Тимберрок перейдет к нему. К тому же все слышали, что лорд Спиндрифт жестоко обходится как с собаками и лошадьми, так и с женщинами и слугами. После того ужасного случая со щенком гончей, что произошел шесть лет назад, лорд Джаст даже запретил ему посещать свой замок! Поэтому наш лорд ни в коем случае не допустит, чтобы из-за отсутствия наследника замок Тимберрок перешел к Спиндрифту! Что ж, я сказала, все, что могла, а теперь сами думайте, что хотите! Леди Ласент отбыла к своей сестре и ее мужу. А компанию ей составляет весьма красивый менестрель. Думаю, когда она вернется, то будет объявлено о скором рождении наследника лорда Джаста… Нет, больше я не скажу вам ни слова! Ни единого! Ведь служанка леди должна быть крайне осмотрительна!

Сказав это, Гретча захихикала и поднесла руки к своему лицу, как бы давая понять подругам, что не будет отвечать ни на какие их вопросы. Те после ее слов выглядели весьма возмущенными, но не отважились произнести ни слова.

Тимбал опустила глаза на ягоды и ускорила шаг, чтобы быстрее пройти мимо этой троицы. Она подавила в себе желание, чтобы толкнуть Гретчу, когда проходила мимо нее. Девушка знала, что достаточно сильна, чтобы сбить горничную с ног, но тогда люди начнут задавать вопросы. А ей так больно признать правду. Она ненавидела Гретчу, потому что та знала, что менестрель провел Тимбал как дурочку. Еще больше она ненавидела Гретчу за то, что та ее предупреждала, но девушка не послушалась. Наверняка Гретча уже считает ее глупой шлюхой. Щеки девушки зарделись, и она поспешила смешаться с толпой кухонных слуг. Каждый спешил закончить свои дела и пойти спать. Тимбал поставила таз с хорошими ягодами, выбросила те из них, что подгнили, а также стебли, а затем заставила себя признать очевидное. Гретча знала о путешествии, а это означало, что Азен также знал о нем. Но он ничего не сказал об этом прошлой ночью, даже намека не сделал. Он просто воспользовался ею, зная, что после этого пропадет на несколько месяцев? Почему же он был таким бессердечным?

И тут ее как холодной водой из ведра обдало: если вдруг она забеременеет, никто не поверит, что менестрель спал с ней. А она отдала ему свое девственность, возможно, единственное, что привлекало его в ней. Пока девушка подымалась по ступеням в свою комнату, в ее душу закрался новый страх: если она и правда будет ждать ребенка, то даже не сможет попросить помощи у Азена, потому что тот уехал. "Милая Эда, не дай этому случиться, — взмолилась она богине. — Лучше быть мертвой, чем матерью без мужа!"

Тимбал провела еще одну бессонную ночь. Она обзывала себя дурой за то, что отдалась Азену, и еще большой дурой, что все равно хотела еще раз ощутить его прикосновение. Наконец она уснула, грезя о том, что менестрель вскоре вернется и как-то объяснит свою жестокость. Однако это не помогло, так как она не могла найти объяснений такого отношения Азена к себе.

Ей приснилось, как она опозорила себя, подбежав к менестрелю, когда тот, наконец, вернулся. Во сне она уже была на позднем сроке, но Азен отверг ее и издевался над ней, а Гретча и остальные слуги смеялись, а затем изгнали ее из замка, обвинив в том, что она лгала насчет менестреля. Она ушла лишь в одежде служанки, босиком, потому что потеряла свои синие сапожки, последнее напоминание о любви отца.

Тимбал проспала, и когда очнулась, то по ее щекам стекали слезы. Она быстро оделась и, пока сбегала вниз по лестнице, слышала, как повар с раздражением звал ее. Девушка поспешила на кухню, где ее отругали за то, что она опоздала, и оставили мыть всю посуду.

Этой ночью лорд Джаст выглядел задумчивым и уставшим. Криссок читал длинные строфы о древних битвах. Это было скучно и печально. Лорд Джаст выпил слишком много, и его рано унесли спать. Каждый в замке, похоже, чувствовал себя не в своей тарелке, когда пришлось пораньше покинуть холл и разойтись по своим комнатам. На Гретче были новые чепчик и фартук, так что ее, наверное, повысили до личной служанки леди. Она шепталась со своими товарками во дворе кухни. Когда Тимбал проходила мимо, одна из них что-то шепнула Гретче, и все они рассмеялись. Девушка не удержалась и посмотрела на них. Они также смотрели на нее, потешались над ней, и их нисколько не беспокоило, что Тимбал знала об этом. Она попыталась идти не спеша, но знала, что кинется опрометью в свою комнату, как только дойдет до лестницы.

Ее глупые надежды рассыпались в прах. Азен получил от нее все, что хотел, и исчез. Правда ли он должен был сделать леди Ласент ребенка, которого можно было бы выдать за наследника лорда Джаста? Это казалось маловероятным, но девушка слышала песни о подобных случаях. Как у лорда Джаста, так и у менестреля были темные глаза и черные курчавые волосы, но то же можно было сказать и о трех четвертях населения Бакка. Если же Азен все же был выбран для подобной роли, зачем же тогда для этого понадобилось уезжать? Не было бы куда логичней, если бы леди вовсе не покидала замка? Но, возможно, для лорда Джаста было слишком унизительно, чтобы подобные дела творились под его крышей. Затем другая мысль, словно игла, пронзила ее. Может, леди Ласент решила провернуть все это втайне от мужа? Может, она сама осознала необходимость в наследника и поняла, что не сможет зачать его от старого калеки? Но как же леди надеялась обмануть мужа, если тот был немощен в постели? Разве что если тот считал, что ему все же кое-что удалось и его жена уже беременна?

Внезапно Тимбал стало стыдно за то, что она копается в интимных делах знати. Ведь эти люди подобрали ее с улицы, дали ей работу и кров, а значит, к ним нужно относиться уважительно. Она подумала об Азене и решила больше так не переживать по его поводу. В том, что между ними произошло, она виновата точно так же, как и он. Она сама пошла с ним и не сопротивлялась. В том, что он тут же утратил к ней интерес, ей некого винить, кроме себя. Девушка решила оставить это и жить дальше.

Так она и поступила. Около недели Гретча продолжала издевательски смеяться, когда Тимбал проходила мимо, но девушка не обращала внимания и надеялась, что никак не показывает свой стыд. Без леди в замке стало тише и скучнее. К тому же начали идти дожди, и они никак не прекращались. Во дворе кухни стало полно мокрой грязи, и Тимбал ходила по ней босиком, чтобы не испортить свои синие сапожки. Днем она работала, а ночью спала. Так и проходила ее жизнь. Она не была невыносимой до того, как в нее вошел Азен, и по идее не должна была быть таковой и сейчас. Девушка попыталась вспомнить о том счастливом времени, когда только заселилась в замок Тимберрок и даже работа была для нее новой и захватывающей. Теперь же все казалось утомительным и бессмысленным. Она проведет остаток своей жизни, готовя еду для других людей, вот и все. Такова ее жизнь. Работа, еда и сон. Со временем она вспомнит, как делать все это без ощущения, что каждый следующий вздох приближает тебя к смерти.

В свой следующий выходной Тимбал подавила в себе желание пойти на пляж и вспомнить о луне, что светила на нее там. Вместо этого под низкими облаками она прогулялась в деревню, зашла в таверну, взяла себе там кружку сидра и стала слушать старого седого менестреля, который распевал дурацкие кабацкие песни и рассказывал смешные истории. Пару раз она даже улыбнулась. В конце своего выступления менестрель сказал, что скоро поедет в другой городок, и стал спрашивать о новостях, которыми он мог бы поделиться с друзьями и родственниками тех, кто жил в этой деревне. С полдюжины семей просто передали приветствия своим семьям, один мужчина — весть о рождении сына, а другой — предупреждение о мосте вверх по течению, который, по его словам, был чересчур ненадежен, и поэтому повозкам следовало его избегать. Менестрель выслушал каждое сообщение, а затем повторил их слово в слово. Это был стандартный способ передать весточку тем, кто не умел читать или писать, или же новость, которую следовало огласить прилюдно.

Затем с непристойной ухмылкой он стал расспрашивать об интересных сплетнях и слухах. Он сказал, что для менестреля слухи ценнее, чем для обычных людей — горшочек с золотом. Поэтому он стал спрашивать, есть ли людям чего рассказать, и неважно, насколько эти слухи обоснованы. В основном ему рассказывали о лучших шлюхах, мужчин хвастались своими достоинствами да делали похабные намеки, а кто-то передал предупреждение "той сволочи, что украла шесть овце с выгона". Менестрель выслушал все это с широкой улыбкой, а затем пересказал в столь драматическом тоне, что даже Тимбал надорвала живот со смеху. А затем какой-то в конец напившийся крестьянин из замка Тимберрок сказал, что "скоро у лорда Джаста будет наследник, и тот будет столь же счастлив, как если бы ребенок был его".

— Во имя титек Эды, Лоул, завали свое пьяное хлебало! — прошипел кто-то за столом и легонько ударил говорившего по плечу, от чего тот повалился на пол.

Другой мужчина за столом крикнул:

— Да он же пьян! Не обращайте внимания!

Даже менестрель почувствовал, что Лоул хватил лишку, и повторил за мужчиной: "Крестьяне из замка Тимберрок — пьяные пустобрехи. Не обращайте внимания". Эта "поправка" вызвала рев одобрения в таверне. Но Тимбал внезапно замолкла, улыбка сползла с ее лица, а смех застрял в горле. Она расплатилась за сидр и в одиночестве пошла назад в замок.

Лил дождь, когда она выходила из таверны. Тимбал даже не взяла с собой плаща, и все, что ей оставалось — это мокнуть под холодным ливнем. Первую половину пути девушка думала о том Азене, которого помнила. Она думала о песнях, которые он пел, о том, как ей казалось, что он поет именно для нее, даже когда менестрель смотрел на леди Ласент.

Она думала о его мягких курчавых волосах, об их запахе, о том, как они касались ее лица, когда они занимались любовью. Она думала о его губах, и не только о поцелуях, но и о добрых словах, о том, как он нежно держал ее, когда она плакала, вспоминая об отце. Она была с ним всего одну ночь, знала ли она его, не говоря уж о том, чтобы любить?

Она подумала, что любят не за что-то, не потому, что знаешь кого-то. Любят просто так. Стыдно, что он так дурно обошелся с ней, а она все еще сохнет по нему, вспоминая каждое его слово, произнесенное шепотом, каждое прикосновение. Хватит уже того, что она сглупила, но почему же она так долго вспоминает о той своей глупости? Впервые девушка крепко задумалась об этом. Хотела бы Тимбал быть достаточно смелой, чтобы убить себя, умереть и больше не чувствовать боли, от которой не было исцеления. "Но я не такая храбрая, — подумала она. — Пусть Эл убьет меня за трусость, за то, что у меня не хватит духу сделать это самой".

Она пришла на мост, по которому уже пересекала реку ранее этим вечером. Вода поднялась, она подхватывала весь мусор, что накопился у берегов за лето, и несла его к мосту, где прижимала к деревянным опорам и текла сквозь него, уже выплескиваясь кое-где и на сам мост. Увидев это, девушка заколебалась, но все же поставила ногу на деревянные доски. Те дрожали от напора воды, но сам мост выглядел вполне крепким. Тимбал оглянулась на деревню, в надежде, что из нее кто-то также возвращался назад и у него можно будет спросить, безопасно ли идти через мост. Но из-за дождя она почти ничего не видела, да и навряд ли кто-либо решил возвращаться в замок до начала ночи. Девушка уверила себя в том, что все будет хорошо, и решила все же идти дальше.

Из-за проливного дождя она остановилась и сняла свои сапожки, решив, что босыми ногами будет удобнее ступать. К тому же вода могла попасть внутрь и испортить ее обувь. Тимбал прижала сапожки в груди и пошла по мосту. Деревянные доски скрипели и стонали, когда она ступала по ним. Холодная вода омывала ее голые ступни. Внезапно жидкость стала подыматься выше и при следующем шаге уже дошла девушке до лодыжки. Вода замедляла ее, и Тимбал одной рукой задрала свой подол, чтобы тот не так быстро намокал. Она оглянулась назад и поняла, что уже прошла половину моста, и назад было идти столько же, сколько и вперед.

Девушка сделала еще два шага, а затем мир вокруг нее будто перевернулся. На мгновенье она вообще перестала понимать, что происходит. Затем она осознала, что одной рукой цепляется за перила моста, а другой прижимает к груди свои драгоценные сапожки. Мост все еще был у нее под ногами, но она выпустила из руки подол, и тот обволакивал ее, насквозь пропитавшийся водой, которая уже доходила Тимбал до колен. Внезапно девушка поняла, почему вокруг нее плавал мусор, который сбивал с ног и заставлял прижиматься к мосту.

Мост для повозок, находившийся вверх по течению оказался ненадежен, как и говорил один из посетителей таверны. Его просто снесло течением, и он вместе с остальным мусором врезался в опоры и грозил их сломать. Девушка осознала, что если это произойдет, ее вместе с мостом, на котором она стоит, понесет вниз по течению. Доски затрещали, мост под ней накренился, и Тимбал поняла, что ей, скорее всего, не светит даже этого. Ее просто смоет. Мост вздрагивал в такт биения ее сердца, в ушах звенело от рева воды. "Я не должна бояться, — строго сказала себе девушка. — Если хочу выжить". Сейчас она поняла, что ей очень хочется жить, с Азеном или без него. И тут вдруг ей пришла в голову мысль, потрясшая ее до глубины души. Она сама попросила темного бога Эла о смерти, а тот внезапно решил исполнить ее желание.

— НЕТ! — выдохнула девушка, стараясь перекричать рев разъяренной стихии. — Я не хочу умирать здесь!

Она бросила свои бесценные сапожки так далеко, как только смогла. Из-за проливного дождя ничего не было видно, но они должны были долететь до суши. Затем, ухватившись обеими руками за шатающиеся перила, она принялась кое-как идти в сторону берега. Она уже была недалеко от одной из опор моста, когда деревянная часть той сломалась. Еще несколько мгновений девушка держалась на шатающихся досках, после чего те просто развалились под ней, и она упала в воду, где было полно лесного мусора и обломков двух мостов. Тимбал с размаху упала во все это и нырнула под воду, ее подол зацепился за какую-то корягу, из-за чего она начала то погружаться, то всплывать. Девушка отчаянно пыталась спросить юбку и хоть как-то дышать, крича и плача при этом. Но прежде чем ей удалось избавиться от этой одежды, коряга сама сорвала ее с Тимбал. В нее ударялись доски, но они уплывали прежде, чем она успевала ухватиться хоть за какую-то из них. Один из обломков больно ушиб ее, но когда Тимбал попыталась ухватиться за него, тот, будто издеваясь, уплыл прочь.

Густой поток мусора, что сокрушил мост, медленно рассеивался. Под непрекращающимися струями дождя девушке, наконец, удалось ухватиться за какой-то обломок моста. Однако когда Тимбал попыталась на него взобраться, тот рассыпался на отдельные доски, и она снова нырнула. Девушка схватилась еще за что-то, но ее голова едва виднелась над водой. Все существование Тимбал свелось к одной-единственной задаче. Когда наверху — дыши, когда внизу — задержи дыхание. Ее замерзшие руки устали, и она крепче их сжала, надеясь, что боль отвлечет ее от усталости.

Вскоре тьма окутала реку, но ливень и бурный поток и не думали ослабевать. Она попыталась сменить хват, снова нырнула, чуть не потеряла свой обломок, а затем смогла устроиться между двумя другими, положив на них локти. У нее уже не было сил, чтобы кричать или звать на помощь. Она могла лишь цепляться за доски и молиться Эде, матери Эде, о том, чтобы ее прибило к берегу, и она бы не досталась жестокому Элу.

В темноте ее импровизированный плот обо что-то ударился и остановился. Девушка вглядывалась во тьму, одновременно радуясь, что замерла на месте, и опасаясь, что сейчас в нее врежется какая-нибудь большая коряга. Она попыталась выбраться из воды, но дерево, за которое она хотела зацепиться, выскользнуло у нее из рук и перевернулось. Столкнувшаяся с ним вода ударила вверх. Тимбал резко отвернула от нее свое лицо и осталась на месте. Нужно дождаться утра, прежде чем пытаться найти безопасное место. Она покрепче сжала локтями доски и постаралась не терять сознание.

Наверное, Тимбал так и не уснула, но когда, наконец, пришел рассвет, она не сразу это осознала. Дождь стал слабее, но не перестал идти, а река все также бесновалась под ней. В сером свете наступившего дня девушка увидела, что ее вместе с множеством веток, досок и одной мертвой овцой одной массой прибило к большему дереву, которое упало в реку. Девушка не стала звать на помощь, так не видела вокруг ничего, кроме поросших лесом берегов.

Рука, на которую опиралась Тимбал, онемела, а вторая так замерзла, что едва двигалась. Ее ноги болтались и дергались в воде под ней. Прошло будто бы полжизни, прежде чем она, наконец, разработала свою онемевшую руку, а затем медленно заползла на кучу бурелома. Тут она и лежала некоторое время, пытаясь понять, где холоднее — здесь или в воде. Она разработала локти, попыталась почувствовать ноги или подвигать второй рукой. Когда же та, наконец, шевельнулась, девушка издала безмолвный крик, так больно ей было. Но все же она не забыла поблагодарить Эду за то, что вообще может ей двигать.

Но, возможно, ее молитва доброй богине полей разозлила мрачного Эла. Девушка подняла голову, чтобы понять, как ей лучше добраться до берега, и увидела то, чего так боялась. Большой обломок моста для повозок, кажется, решил воссоединиться с остальной своей частью. Он величественно плыл среди общего беспорядка, медленно вращаясь и разбрызгивая вокруг себя фонтанчики белой воды. Обломок двигался прямо на Тимбал, и от него было не увернуться.

Девушка попыталась забраться наверх мусорной кучи, поскользнулась, упала между двумя обломками и на какое-то страшное мгновенье застряла там. Затем она увидела луч солнца и отчаянно потянулась к нему. Девушка подняла голову над водой, ухватилась рукой за ствол дерева и могла лишь наблюдать за тем, как на нее надвигался обломок моста.

— Будь ты проклят, Эл! — крикнула она безжалостным небесам. Этот бог забрал у нее все: отца, любимого, даже ее драгоценные синие сапожки. Возможно, единственным актом его сострадания после всего этого было бы отнять у нее жизнь.

Гораздо позже она гадала, произнесла ли она свою последнюю мысль вслух, или же жестокий бог услышал ее и без слов. Эл ни к кому не испытывал сострадания и никому его не даровал.

Сверхчеловеческим усилием девушка вытащила себя на обломок как раз тогда, когда в него ударился кусок моста. Тимбал лишь увидела, как тот, вращаясь, налетел на нее, а затем ее мир взорвался вспышкой белого света.

***

Промокшая до нитки девушка очнулась на берегу реки. Ее мокрые волосы облепили лицо, юбка была разодрана, одежда покрыта тиной. Она была босой, ее руки были покрыты кровью. Ей потребовалось немного времени, чтобы понять, что из пореза на голове у нее все еще идет кровь. Она не могла вспомнить, кто она и как здесь очутилась.

Взошло солнце, и его слабый свет согрел воздух. Девушка поднялась и куда-то захромала. Она пошла вниз по течению реки, пока не увидела мост. По мелкому лесному кустарнику она забралась на берег, а потом нашла дорогу. Шаткой походкой она пошла вдоль нее, пока ее не подобрала женщина на повозке, запряженной ослом.

Позже девушка очнулась в комнате на постоялом дворе. Она сонно осмотрелась вокруг, подняла свои руки и заметила, что одно из ее предплечий туго перебинтовано. Ее голова также была перевязана, а волосы были острижены на одной стороне черепа. Девушка все еще не помнила, кто она и как сюда попала. В ее комнату вошла девушка и принесла ей на подносе простой завтрак.

— Ты — Тимбал, — сказала ей вошедшая девушка. — Когда-то ты работала здесь, но ушла несколько месяцев назад. Похоже, ты упала в реку. Или же во время бури тебя избили и оставили умирать. Но не волнуйся, здесь ты в безопасности, среди друзей. Какое-то время назад тебя пытался отыскать Королевский Патруль. Они нашли повозку и упряжь твоего отца, а также людей, которые его убили. Патрульные продали упряжь и повозку, когда не смогли тебя найти, но не беспокойся, вырученные за них деньги все еще нетронуты и ждут тебя. Мы о тебе позаботимся.

Для девушки это уже было слишком. Несколько долгих дней ей потребовалось на то, чтобы принять свое прошлое, о котором ей рассказывали хозяин постоялого двора и его дочь. Еще больше времени понадобилось на то, чтобы хотя бы начать ходить по комнате не шатаясь. Гиссель, милая девушка, что заботилась о ней, уверяла, что у Тимбал полно денег, чтобы расплатиться за уход, но девушка вскоре решила встать с постели и выполнять на постоялом дворе простую работу. Та казалась ей знакомой и приятной. Ее посещали проблески ее прошлой жизни, и она складывала их воедино как могла. Никто не мог сказать ей, куда она пошла после того, как оставила работу на постоялом дворе, или как попала оттуда обратно, поэтому в итоге она смирилась с тем, что потеряла год своей жизни. Деньги, вырученные от продажи имущества отца, позволили ей сделать небольшие сбережения, к которым она добавляла то, что зарабатывала на постоялом дворе.

Она обрезала свои длинные волосы с одной стороны головы, чтобы те не выделялись на фоне короткой вьющейся поросли, которой быстро зарастал шрам в том месте, где лекарь сшил ее скальп. Вскоре она смогла работать на кухне в качестве кухарки. Она легко заводила друзей среди посетителей и стала любимицей Королевского Патруля, когда тот вернулся в город. Девушка считала, что ее жизнь складывалась хорошо. Ей становилось грустно лишь тогда, когда на постоялый двор приходили петь менестрели. Да и тогда лишь старые песни вызвали у нее слезы.

Через три месяца после того, как ее нашли, девушка как-то прибирала столы, готовясь к вечеру. И тут из замка Тимберрок прибыли хорошие вести. Молодой погонщик крикнул прямо с порога:

— У Лорда Джаста появился наследник!

Тимбал была шокирована ревом одобрения, которым люди отреагировали на эту новость. Казалось, что в эту ночь все жители маленького городка и окрестных селений стеклись на постоялый двор, чтобы поднять там кружку за чудесную новость. Тимбал была занята, бегая туда-обратно между кухней и столиками и лишь из обрывков фраз Гиссель поняла, почему празднование было столь бурным. Люди во владениях Лорда Джаста отмечали отнюдь не рождение ребенка, они уже давно смирились с тем, что их любимый, но искалеченный хозяин не сможет им обзавестись. Они жили в страхе, что земли и имущество лорда Джаста может перейти к его кузену, лорду Спиндрифту. Все знали, что Спиндрифт разрушил все, чем владел, и потянул за собой на дно своих людей, наделав долгов, с которыми никогда бы не смог рассчитаться, и подняв поборы до таких высот, что никто не мог их оплатить.

Поэтому прежде, чем лорд Спиндрифт смог бы предъявить свои права, леди Ласент отправилась к себе домой, чтобы усыновить сына своей сестры. Вместе с ней туда отправился верный ей и ее мужу менестрель, который смог бы засвидетельствовать этот процесс и сделать его легальным. По словам возницы, этот план был придуман давным-давно, просто менестрель поклялся молчать о нем. Леди Ласент на коленях молила свою сестру отдать ей своего младшего сына. По слухам тот был славным и дружелюбным малым с открытым лицом, да к тому же отличным наездником. Поэтому все обитатели замка Тимберрок крайне обрадовались этому событию. Остальные люди из владений лорда Джаста, когда узнали об этом, также присоединились к празднованию.

Тимбал также была этому рада, так как дела на постоялом дворе сегодня шли бойко, и благодаря тому, что этой ночью у людей было хорошее настроение, она получила хорошие чаевые. Имена лордов и леди звучали для нее знакомо, но, наверное, так и должно было быть, ведь она уже работала на этом постоялом дворе еще до несчастного случая. В ее разуме и раньше всплывали какие-то имена и обрывки старых воспоминаний, но все это до сих пор представляло собой в ее памяти полную мешанину.

Поэтому не было никаких причин для того, чтобы в следующие дни ее грусть усилилась. Но это произошло. Посреди ночи она просыпалась в слезах, на нее накатывала необъяснимая тоска, девушка перестала улыбаться шуткам. Она знала, что у нее хорошая жизнь, и каждую ночь благодарила Эду за то, что та благословила ее. Но все же что-то было не так. Поэтому девушка решила обо всем рассказать Гиссель.

— У меня неспокойно на сердце. Я чувствую, что что-то потеряла, что-то очень важное, и не успокоюсь, пока не верну это.

— Ты недавно потеряла отца, — сказала Гиссель, но Тимбал покачала головой.

— Я грущу и урывками вспоминаю о нем. Я помню его лицо в отблесках костра, его руки, что ложились мне на плечи, и даже то, как он учил меня благодарить богиню за каждую хорошую вещь. Нет, Гиссель, я помню достаточно, чтобы скорбеть о нем и оплакивать его. Это что-то другое, что-то, что я потеряла.

— Завтра, — уверенно сказала Гиссель, — мы скажем моему отцу, что нам нужен выходной, и пойдем в Смитфилд. Это ближайшая к нам деревенька. Там мы навестим моих кузенов, так как я хочу, чтобы ты познакомилась с Секом. Думаю, вы понравитесь друг другу, и он поможет исцелить тебя от тоски по твоей потери.

Тимбал отказалась, но Гиссель уговаривала ее до тех пор, пока та не согласилась. Отец Гиссель согласилась дать им обеим выходной, так как зимой дела все равно шли неважно. Но он усомнился в плане своей дочери и сказал ей:

— Сек ухлестывал за дочерью кузнеца. Слышал, она ему нравиться.

Но Гиссель ответила ему:

— А мне нет. Как только Сек увидит Тимбал, то тут же забудет о тощей и сварливой Миссе.

Они отправились в Смитфилд следующим утром на повозке знакомого Гиссель. Тот вез в деревню позднюю капусту и был рад подобрать девушек. Тимбал устроилась в хвосте повозке, а Гиссель села рядом со своим знакомым, и вскоре стало ясно, что и сама она хотела кое-что выгадать от этой поездки, а не только облагодетельствовать Тимбал. Возница даже поцеловал Гиссель на прощание, когда ссаживал их рядом с домом кузенов. Отец Гиссель оказался прав. В этот день Сека даже не было дома, так как он пошел к дому своей возлюбленной, чтобы помочь ее отцу отремонтировать ограду. Но Тимбал это нисколько не беспокоило. Дом кузенов Гиссель был шумным местом, где обитало несколько маленьких детей и один новорожденный младенец. Женщины здесь были столь же дружелюбны, как и Гиссель, и, несмотря на то, что Сека не было, эта поездка все равно подняла Тимбал настроение. Она не хотела уезжать и тянула время, сколько могла. Был уже вечер, когда они отправились на постоялый двор Смитфилда, где знакомый возница Гиссель должен был подобрать их и отвезти обратно. Перед уходом одна из кузин Гиссель сказала ей:

— Ах, если бы я только знала, то отправила бы вас на постоялый двор пораньше, чтобы вы могли послушать немного музыки. Я слышала, что там выступает менестрель. Он высокий и темноволосый, его голос сводит девушек с ума, но он не обращает внимания ни на одну из них! Говорят, он оплакивает свою потерянную возлюбленную, и каждый раз заканчивает свое выступление песней в ее память.

Эта новость вызвала любопытство у обеих девушек, и под легким дождиком они поспешили на постоялый двор. Знакомый Гиссель припозднился, но они все равно сумели отыскать свободный столик в конце зала. Кузина Гиссель была права, на постоялом дворе было полно народу, и в основном это были женщины. Когда девушки вошли, менестрель чинил порванную струну на своей арфе и даже не поднял голову, поглощенный своим занятием.

— Я возьму немного сидра, пока мы ждем твоего возницу, — предложила Тимбал.

— Он не "мой возница", — ответила Гиссель. — Пока что.

— Но будет, — бросила Тимбал через плечо и стала через толпу пробираться в направлении трактирщика.

Как раз когда она пыталась привлечь внимание какого-то мужчины, менестрель ударил по струнам. Эти звуки показались Тимбал знакомыми. Девушка не помнила, где слышала песню, которую пел менестрель, но она знала ее. Она была о воине, который вернулся домой слишком поздно. Он потерял свою любимую, так как ту унесла смерть. По телу девушки, от ног до макушки, пробежала странная дрожь. Она медленно обернулась, пока менестрель пел о своей потерянной возлюбленной, о ее волосах цвета вороньего крыла и нежных руках. Затем он стал петь о ее синих сапожках.

Забыв о сидре, Тимбал стала медленно продираться через толпу обратно, не обращая внимания на окрики тех, кого она толкала. Девушка обнаружила менестреля рядом с очагом, сидящего на низком стуле. Он прислонил арфу к своему плечу и играл на ней. Его пальцы со знанием дела бегали по струнам, а сам он смотрел только на стул перед собой. На этом стуле стояла пара синих сапожек. Они были чистыми, но пошли пятнами от пребывания в воде. Она узнала эти сапожки. Внезапно она вспомнила, кто она, посмотрела на менестреля и стала пожирать его глазами. В ее разуме пронеслась буря из воспоминаний.

Азен не видел ее до тех пор, пока она не подошла к стулу и не взяла сапожки. Он был бледным и бессловесным, не произнес ни слова, пока она их надевала. Но когда она поднялась, он обнял ее. При этом Азена трясло.

— Я думал, что потерял тебя! — пытался сказать менестрель, перекрикивая радостный рев толпы. — Гретча сказала мне, что ты умерла. Они нашли твои сапожки на берегу, и подумали, что ты покончила с собой!

— Гретча много о чем врала.

— Да, о многом. Синие Сапожки, ты больше никогда не должна покидать меня, — сказал он, обняв ее еще крепче и прижав к себе.

— Клянусь Эдой, я никогда этого не сделаю, — пообещала она ему.

(C) Перевод — Angvat, вычитка и верстка — Tairilin Hlaalu, 2018 г.