Валдар Много-раз-рожденный

Затем мы поскакали дальше, выслав разведчиков далеко вперед, чтобы не попасть врасплох в зоне досягаемости вражеской армии, которая, как мы знали, будет ждать нас под стенами Великого города, и все время, пока мы ехали на юг, изображение города на небе опускалось все ниже и ниже к земле, пока отражение не уступило место реальности, и тогда мы увидели Ниневию во всей ее ранней славе и свежей красоте, лежащую перед нами на обоих берегах Тигра.

Стены ее вырастали из равнины, как скалы вздымаются из моря, столь темными, высокими и сильными они казались. Через каждые сто шагов возвышалась башня, и между каждой парой башен были ворота, такие высокие, что даже издалека мы могли видеть золотую и алую роспись, которой они были украшены. Высоко над стенами возвышались великие пирамиды храмов Бэла и Иштар, и дворца Нимрода, а под ними над высокой, как небо, линией стен резко выступали сотни башен и пирамид поменьше.

Но как ни чудесен был вид первого великого города Междуречья, все его чудеса были ничтожны по сравнению с тем, что находилось в 400 метрах от восточных ворот. Те, кто никогда не видел ни ее самой, ни фрагментов ее развалин, считали ее башней высотой около двухсот локтей. Ваши историки и исследователи земель, бывших когда-то Ашшуром и Халдеей, указывали на руины строений, которые были древними, когда она уже исчезла, и говорили, что это все, что осталось от великой Вавилонской башни, которую Нимрод и народ Ниневии построили, чтобы подняться над облаками и посмеяться над терпением Того, кто обещал больше не затапливать мир и в знак обещания поставил в облаках свой лук, подарив людям радугу.

Но я, видевший собственными глазами эту могучую громаду, взмывшую к облакам во всем блеске гордости, силы и славы, говорю вам, что никогда за все века, прошедшие с тех пор, со всем своим искусством и техникой человек не построил ничего, что не казалось бы карликом рядом с этой башней. Всё еще была весна, несколько легких белоснежных облачков плыли по небосводу, но, как бы высоко они ни плыли, гордый гребень Бэла и слабая мерцающая звезда вечного огня на его вершине парили еще выше над облаками.

Все, как один, натянули поводья и остановились, онемев от благоговения и изумления при виде этого зрелища, и даже мы, за десять коротких дней разгромившие две армии Ашшура и обратившие в бегство самого Великого царя, смотрели друг на друга, словно спрашивая, не спустятся ли с небес сами боги, чтобы сразиться с нами, вместо того чтобы позволить покорить народ, воздвигший такие чудеса из кирпича и камня.

Но это наваждение продлилось всего несколько мгновений, потому что под стенами Ниневии и вокруг мощного основания башни Бэла мы увидели блеск доспехов и оружия, сверкавших на солнце, как пена волн у подножия истертых морем утесов, и когда мы снова двинулись вперед, подъехали наши разведчики с востока и запада и сообщили, что две большие армии выстроились перед городом по обе стороны реки, и что, убив Тукула и рассеяв его войско, Илма с Араксом вернулись вверх по реке к броду, о котором им рассказал один ассириец в обмен на жизнь, свободу и пятьдесят фунтов золота, и что они переправятся там и вместе с нами вступят в битву против Великого царя и его армии.

К полудню после тяжелого марша они прибыли, и тогда наше объединенное войско, насчитывавшее около восьмидесяти тысяч всадников и пехотинцев, выстроилось длинным широким сверкающим строем примерно в километре от восточной стены Ниневии и примерно в восьмистах метров от сомкнутых легионов Ашшура, в страхе стоявших под стенами своего надменного города.

На свете никогда еще солнце не освещало столь величественного зрелища. Одна против другой стояли две огромные армии: одна, сияющая от побед и пылающая триумфом, а другая мрачная, молчаливая и наполненная ужасом от сознания того, что это последний бой, который способен дать Ашшур, и что им остается либо победить нас, либо запереться в городе и наблюдать, как мы опустошаем поля, сады и виноградники и готовимся уморить голодом Ниневию и все тысячи ее обитателей, если они не покорятся.

Две армии сами по себе являли такое великолепное зрелище, увидеть которое могут только мечтать глаза, но если к этому зрелищу прибавить Ниневию, ее могучие стены и башни, ее расписные ворота и ступенчатые храмы и дворцы, ее висячие сады с яркими цветами и зеленью весны, и самое могучее и удивительное из всего – эту колоссальную башню Бэла, вздымающую к небу храмовый гребень, увенчанный алтарным огнем, который, как поклялась вся Ниневия, никогда не погаснет, пока мир будет существовать, – вот тогда у вас получится картина того чуда и величия, взглянув на которое можно ослепнуть, но которое никакое воображение не сможет представить и никакое перо не сможет верно описать.

Когда я, верхом на коне рядом с колесницей Илмы в центре нашего воинства, смотрел на всю эту красоту, я ощутил необычную, радостную гордость в груди. Тогда я повернулся к ней и спросил:

– Раньше кто-нибудь в мире сражался за такой приз? Вот величайший город, самая гордая империя и самая мощная армия на свете, которые балансируют на грани победы и поражения в войне. Повелит ли мне Владычица меча выйти и сразиться за них в одиночку?

– В одиночку?! – воскликнула она, широко раскрыв глаза и внезапно побледнев, что в эту минуту мне понравилось больше, чем ее румянец. – Ты, один, против всего этого могучего воинства?! Нет, мой господин, Сын звезд, как бы ни был ты могуч в битве, это все равно, что приказать тебе пасть от собственного меча. Ты никогда не услышишь от меня таких безумных слов!

– Нет, нет, – ответил я, смеясь. – Если ты подумала, что я имею в виду именно это, тогда ты, наверное, решила, что я крепко опьянен битвой и победой. Нет, я имел в виду вот что. Мы стоим перед стенами Ниневии, за нашей спиной – две разбитые армии Ашшура, а перед нами – ее последнее войско. До сих пор я не встречал ни одного воина Ашшура, достойного предстать перед священной сталью Армена. Нимрод – самый могучий охотник и величайший воин во всем его царстве. Я хочу послать к нему вестника и предложить ему выйти и сразиться со мной здесь между двумя армиями, лук против лука, копье против копья, меч против меча, и пусть Армен или Ниневия будут наградой за победу.

Она опустила глаза и молчала так долго, что я мог бы сосчитать до двадцати. Я видел, как ее грудь вздымалась и опускалась под гибкими звеньями стальных лат, а румянец то появлялся, то исчезал на ее щеках быстрыми розовыми и молочно-белыми волнами. Наконец, она подняла глаза и, протянув ко мне правую руку, бледная объявила дрожащими губами, но смелым и твердым голосом:

– Эти слова достойны моего господина! Пошли вызов, и если Нимрод откажется, то всех детей Армена научат вечно называть его ничтожным трусом. Если он падет, ты получишь награду, достойную твоей доблести, а если погибнешь ты, то умрет и надежда Армена, и нам нечего будет больше желать и не к чему стремиться. Что касается меня, то у Аракса острый меч и сильная рука, и мой господин может вознестись к звездам, зная, что я, по крайней мере, никогда не стану добычей Великого царя.

– Решено! – воскликнул я, спрыгивая с седла. – Аракс, ты брат нашей царицы и правитель Армена, и поэтому даже Великий царь не может отказаться выслушать послание, которое ты принесешь. Согласишься ли ты стать моим глашатаем и отнести ему мой вызов?

– Да, охотно! – ответил Аракс. – Потому что, если сами боги не остановят битву, у нее может быть только один конец. Лишь бы Нимрод вышел и сразился с тобой между двумя армиями, тогда сегодня ночью мы будем пировать в Ниневии, а его военачальники будут служить нам, ползая на коленях.

– Другого я от тебя и не ожидал, мой доблестный Аракс! – улыбнулся я. – Теперь сними кору с ивового прута, а я пока соберу доспехи и подготовлю послание. Потом пусть фронт опустит оружие, а трубы возвестят о перемирии.

Так и было сделано, и когда все было готово, наше войско разделилось в центре, оставив длинный, широкий коридор, окаймленный лесом копий, и по нему проскакал Аракс с одним трубачом впереди, высоко подняв очищенную ветвь ивы – знак перемирия и переговоров. И вот какое послание он повез:

– Терай из Армена приветствует Великого царя Нимрода и предлагает ради его чести царя и воина, ради безопасности города и народа решить исход сражения в бою один на один перед лицом обеих армий. Каждый должен быть на коне и вооружен луком и копьем, мечом и щитом. У каждого должны быть три стрелы, и если они закончатся, а ни один из нас не погибнет, то копье и меч решат исход, а призом победы будет Армен или Ниневия, как то решат боги.

Весть о моем вызове уже пронеслась по нашим рядам к тому моменту, как фронт Ашшура открылся и Аракс въехал в проем, и пока он ехал, только одна лошадь заржала во всем нашем огромном войске, настолько все замерли в ожидании. Тем временем оружейник и оруженосец занялись моим обмундированием и оружием.

Проверили каждое звено, каждую застежку и сочленение. Осмотрели и подготовили самое длинное и крепкое из моих копий, самый мощный лук, в колчан вложили три самых прямых и острых стрелы, а из резерва привели свежего коня – огромного угольно-черного жеребца, на котором не был способен ездить ни один человек в Армене, кроме меня.

Вдруг в строю Ашшура раздался крик, снова открылся фронт, и Аракс галопом проскакал обратно, размахивая чем-то над головой. Радостные крики прокатились по нашему фронту, когда он пронесся по открытому коридору и резко поставил коня на дыбы перед колесницей Илмы. В руке вместо ивы он держал стрелу без наконечника, перья которой были вымазаны кровью.

– Я привез боевой знак Ашшура, – выкрикнул он и со смехом швырнул стрелу к моим ногам, как бросил бы вызов враг. – И вот слова Великого царя: «Нимрод из Ниневии приветствует Терая из Армена и велит ему явиться как можно скорее, чтобы позор, который он навлек на Ашшур, был смыт кровью из его вен».

– Отлично! – воскликнул я, поднимая стрелу и ломая ее надвое. – Царственный и достойный ответ. А теперь посмотрим, сможем ли мы заставить льва Ашшура сломать клыки о меч Армена.

Пока я говорил, привели моего коня, и Илма белая, как лилия, сошла с колесницы и велела мне обнажить меч. Я вытащил меч, она взяла его и трижды прижалась прелестными губками к рукояти, прежде чем вернуть его мне:

– Вот мое благословение! В нем все мои надежды и все, что любовь женщины может дать мужеству и силе мужчины. Пусть мой господин будет силен, и пусть боги вернут его с победой, чтобы он по праву получил все, что Армен и его царица могут дать ему!

Я опустился перед ней на колени, и она, по нашему обычаю, возложила обе руки на мой золотой шлем. А я прижал ее руки к губам, потом поднялся на ноги и сказал:

– Никогда человек не сражался и не будет сражаться по более нежному приказу или за более благородный приз. Прощай, милая Илма, до новой встречи – либо здесь с победой, либо за звездами, в раю!

В книгах некоторых ваших ученых я читал, что в героические века не существовало того, что вы называете любовью между мужчиной и женщиной. Всех мужчин тех добрых старых дней они изображают жестокими и похотливыми тиранами, а всех женщин – рабынями, личной собственностью и игрушками. Они смотрят сквозь туман веков, и поэтому их можно простить за то, что видят они плохо. Но вряд ли кто-либо смог назвать любовь, горевшую в моей душе в эту минуту, каким-нибудь недостойным словом, ибо, клянусь всем небесным воинством, никогда не было более чистого и яркого пламени, горевшего на алтаре преданности, чем то, что зажгли глаза моей возлюбленной.

Когда я вскочил в седло, я на мгновение взглянул вверх. Солнце потускнело, а небо заволокло серой дымкой. По нашим рядам прокатился низкий громогласный крик, эхом отозвавшийся из сотни тысяч ассирийских глоток, и в одно мгновение исчез влюбленный, остался только мужчина и воин. Мой мозг был холоден, глаза ясны, а мускулы напряжены для боя, когда я медленно ехал по коридору между двумя половинами нашей ликующей армии на поле битвы, и когда я выехал из наших рядов, из такого же проема, разделившего кричащие войска Ашшура, выехал самый величавый воин, которого мне когда-либо посчастливилось встретить в бою.

В шлеме из золота и стали, как у меня, в кольчуге с головы до колен, сверкающий драгоценными камнями и ослепляющий пурпуром Великий царь выехал на коне, белом, как снег на Эльбурсе [3]. Мы остановились и отсалютовали, потом он свернул влево, а я вправо, и мы галопом понеслись вдоль длинных рядов наших ликующих армий.

Не успел я проскакать и двухсот метров, как кто-то крикнул мне из шеренги, и я припал к шее лошади как раз в тот момент, когда мощно пущенная стрела просвистела в футе над моей спиной.

– Спасибо, друг! – я рассмеялся, увидев, как древко наполовину зарылось в землю передо мной. Я все скакал вперед, пока крики Ашшура не переросли в вопли, потому что они решили, что я удираю от следующей стрелы. Так оно и было, потому что вторая стрела не долетела, а третья летела так медленно, что я поймал ее кожаной перчаткой и сломал пополам. Теперь настала очередь Армена кричать от восторга, потому что у меня было три стрелы, а у Великого царя не осталось ни одной.

Поэтому я остановил коня и спрыгнул на землю. Я приставил стрелу к тетиве и подождал, пока Нимрод развернется, чтобы атаковать меня на коне, как он должен был бы сделать сейчас, если только он не ускакал совсем. Я видел, как в полукилометре от меня он развернулся и, словно молния, полетел в мою сторону, подняв щит и опустив голову. Я оттянул стрелу до наконечника и пустил ее. Обе армии затаили дыхание, когда стрела запела в воздухе. Она попала в медный щит Нимрода на пядь ниже верхнего края щита, пробила его, как натянутую льняную тряпку, и врезалась в землю в добрых пятидесяти шагах от Нимрода.

Надо было слышать крик, который вознесся от Армена, когда я выпустил вторую стрелу в Нимрода, который был всего в сотне шагов от меня. Стрела попала точно в стальную шишку щита и разлетелась в щепки от удара о твердый металл центральной пластины. Но еще до того, как вторая стрела попала в цель, я уже приготовил третью. Я натянул стрелу до наконечника, как и другие, и пустил ее в полуденное солнце. Обе армии взревели так, что даже Нимрод посреди атаки поднял голову, чтобы посмотреть, что случилось, так как стрела улетела в небо за пределы видимости, и никто не увидел, куда она упала.

В следующее мгновение я уже был в седле и, увернувшись от несшегося на меня Нимрода, позволил ему проскочить мимо. Я поднял щит и опустил копье, и пока Нимрод разворачивался, я погладил шею жеребца, шепнул ему несколько слов, и мы бросились вперед быстро и прямо, как одна из моих стрел. Не родился еще конь, и не появился еще всадник, который мог бы выдержать такую атаку!

Мы столкнулись с грохотом, звук которого пролетел вдоль всего фронта. Каждое копье попало точно в центр щита и раскололось до руки, но мое было длиннее на фут, и поэтому мой удар пришелся первым. Какую-то долю мгновения мы балансировали в этом положении, конь против коня и человек против человека, а потом я почувствовал, что смещаюсь вперед. Всем, что осталось от моего копья, я ударил коня Нимрода по глазам, ослепив его. Конь свалился, и доспехи Великого царя со звоном ударились о землю.

Раздался торжествующий крик Армена и вопль ярости Ашшура, но то, чего ждали обе армии, так и не произошло. Мой меч уже выскочил из ножен и высоко сверкнул в солнечном свете, так как ставка была слишком велика, чтобы терять полученное преимущество. Еще мгновение, и Нимрод должен был бы сдаться или умереть, но прежде чем я опустил меч, мой конь отскочил назад, словно под его передней ногой вспыхнул огонь, и замер, дрожа и обливаясь потом, в десяти шагах от поверженного царя.

В то же мгновение обе армии и многотысячная толпа, сгрудившаяся на городской стене, исторгли такой крик, какого никогда еще не издавал голос человека и не слышали уши. Я огляделся, чтобы понять, что это значит, и увидел зрелище, от которого у меня остекленели глаза и кровь застыла в жилах от ужаса.

Огромная башня, увенчанная храмом с вечным огнем, раскачивалась из стороны в сторону, как пальма в бурю, а три башни Ниневии валились со стен градом кирпичей и пыли. Вот, как подрубленная сосна, могучая башня Бэла зашаталась и рухнула всей длиной на армию Ашшура. Земля подпрыгнула и затряслась под ногами, огромные облака пыли поднялись там, где когда-то стояла самая мощная армия, которая когда-либо выходила на войну, и из-под обломков башни донеслись такие крики и вопли агонии и ужаса, что их эхо все еще звенит в моих ушах через пропасть длиной в пятьдесят веков.

Внезапно страх разорвал оковы ужаса, сковавшие меня, и с одной мыслью в голове и одним дорогим именем на сухих дрожащих губах я вонзил шпоры в бока коня и помчался к центру нашей линии. Когда я добрался до того места, откуда выехал на личный бой, я обнаружил, что дисциплина уже сменилась паникой, ряды были сломаны, лошади скакали на месте и тряслись от ужаса или яростно метались взад-вперед с бледными, выпучившими глаза всадниками на их спинах.

Мужчины, которые до последней минуты не знали страха, кричали друг на друга, как испуганные женщины, бегали туда-сюда или бросались на землю и рвали ее горстями в агонии безумия. Огромные зияющие трещины открывались и снова закрывались в твердой земле, поглощая людей и лошадей сотнями. Могучие стены, величественные башни и пирамиды Ниневии раскачивались и раскалывались от основания до вершины, являя рваные зияющие пропасти, и тысячи мужчин, женщин и детей падали или сами бросались в них, крича, что пришел конец всему и великий бог Бэл в гневе спустился на землю и яростно раздирает ее на куски.

Все мысли о битве, надежды на победу и империю умерли в тот ужасный момент, войска Армена и Ашшура стояли парализованные ужасом на трясущейся земле, которая зевала огромными могилами во всех направлениях. Меня же совершенно не заботила ни сама жизнь, ни то, что могли дать мне боги, я думал только о той, чье имя я выкрикивал, перекрывая страшный хор звуков вокруг.

Наконец я увидел ее, бледную и дрожащую на краю темной пропасти, которая только что разверзлась у ее ног. Я развернул коня, и когда снова выкрикнул ее имя, она повернулась и побежала ко мне, протягивая руки. Поравнявшись, я наклонился, схватил ее за пояс, она вцепилась в мою руку, и я бросил ее в седло перед собой.

Я снова вонзил шпоры в коня, и мы поскакали прочь, потому что теперь я получил все, что могли дать мне земля и боги, и мне было все равно, кто будет жить и кто умрет позади нас.

Мой скакун ржал от ужаса и несся над трепещущей землей, словно ураган. Перед нами разверзлась пропасть, но я направил коня к ней и прикрикнул на него, и он совершил такой отчаянный прыжок, какого не делал ни один конь с того дня. И так мы мчались все дальше и дальше, не зная куда, от обреченного города и всех ужасов, которые множились вокруг него.

Мы миновали вытоптанные поля и опустошенные виноградники, и помчались в открытую пустыню. Там я глубоко вздохнул и огляделся, полагая, что все опасности остались позади и что мы двое, по крайней мере, избежали участи, постигшей Великий город и две армии, вышедшие сразиться за него.

Но, подняв глаза, я увидел, что голубое небо над головой сменилось серовато-красным, солнце на западе тускло светилось кровавым диском, и повсюду, насколько хватало глаз, катились и метались красные массы летящего песка, как волны огромного огненного океана, взмывающего с земли на небо. Тогда я понял, что перед нами и со всех других сторон на нас смотрит судьба, от которой нет спасения. Я отпустил поводья и, обняв Илму, вывел ее из оцепенения первым поцелуем, который я запечатлел на ее губах. Она открыла глаза, и кровь волнами румянца прилила к ее лицу, а затем снова исчезла. Она высвободила одну руку из моего объятия и указала на горизонт:

– А вот и огненный ветер, Терай! От него никуда не деться, но боги милосердны, ибо они позволят нам умереть вместе. Увы Армену и его доблестным сыновьям, тех, кого пощадит землетрясение, убьет огненный ветер!

– Нам умереть?! – отчаяние и боль разрывали мою душу. – Нет, клянусь богами, мы не можем умереть! Как, неужели я пришел со звезд, победил Великого царя и завоевал тебя, моя любимая царица, для того чтобы просто задохнуться, как верблюд купеческого каравана в песчаной буре? Нет, я проеду сквозь бурю, как проехал через войска Ашшура, и на другой стороне мы найдем солнечный свет и спасение!

– Нет, мой господин и моя любовь, – ответила она с нежной грустью. – В этом огненном море для нас нет другого берега. Мы умрем посреди него, и смерть будет медленной, мучительной пыткой и долгим безумием. Но нет! Мой кинжал остр, и смерть от твоей руки будет слаще жизни от чужой. Обещай мне, Терай, что раскаленный песок не задушит меня и не сведет с ума!

Она вытянула ко мне зовущие губы, и с печальным и бушующим сердцем я наклонился, поцеловал ее и дал обещание, потому что знал, несмотря на самоуверенность, что она говорила чистую неприглядную правду.

В этот момент мой конь Тигрол с диким ржанием встал на дыбы, и я почувствовал, как горячие, жалящие песчинки хлынули мне на лицо и обнаженные руки. Порыв обжигающего ветра пронесся через нас, и сквозь него Илма прошептала мне на ухо:

– Скорей, Терай, скорей – кинжал – у меня за поясом!

Пока она говорила, мой бедный конь перестал содрогаться и, повернув хвост к ветру, как подсказывал ему инстинкт, опустился на песок. Я понял, что конец близок, и с Илмой на руках соскользнул на землю. Первый удар бури пролетел, и у нас была короткая передышка. Это была волна, а за ней приближался океан. Мой лихой Тигрол храбро нес нас, поэтому я развернул его против ветра и быстрым взмахом меча перерубил ему хребет у шеи, избавив от последней агонии.

Илма отвязала лямки стального корсета и бросила его к ногам. Она вынула кинжал из ножен на поясе и, улыбаясь, подошла ко мне. Когда я обнял ее, на нас обрушился еще один ревущий порыв горячего, удушливого ветра, и бурлящие песчаные волны закрыли солнце и небо темно-красным занавесом. Движимый каким-то нежным инстинктом, я увлек ее за тело бедного Тигрола, и мы легли в неглубокое укрытие на раскаленном песке – самое удивительное брачное ложе, когда-либо освященное любовью.

Буря продолжала бушевать, и песок быстрыми струйками начал перелетать через тело Тигрола и скапливаться вокруг нас, создавая могилу, которая навсегда останется безымянной. Я взял кинжал из податливой руки Илмы, прижался губами к ее губам и приставил острие к ее груди. Я почувствовал только один вздох ее сладкого дыхания, одно слабое трепетание ее губ, а когда пелена смерти погасила свет любви в ее глазах, мое сердце разорвалось от ярости и горя. Последний удар бури прогремел в моих умирающих ушах, моя голова упала рядом с головой моей любимой, потом кружащийся песок окутал нас пылающим саваном, а мы лежали бок о бок, рука об руку – мертвые, но неразделенные.

Глава 5. Удивительное пробуждение

Прохладный ночной ветерок скользнул по моему лицу и разбудил меня. Я открыл глаза. Полная луна безмятежно плыла в зените, а белые звезды сияли в небе, словно лампы из горящего хрусталя.

Песчаная буря и огненный ветер миновали. Наступившая ночь опустила завесу милосердной тьмы на ужасы, захлестнувшие Ниневию и исполинскую башню, и пролила благословение сладкого, прохладного дыхания на пылающее поле битвы и мрачную пустыню, через которую мы с Илмой бежали от землетрясения, когда попали в пылающий вихрь. Да, Илма! Она тоже проснулась? Если нет, то надо ее разбудить, так как буря и пожар закончились, и наступили спокойствие и прохлада, надо…

О нет, боги, нет, этого не может быть! Глупец, безумец, я убил ее, и ее милое, чистое тело лежит холодное и безжизненное рядом со мной на песке, с ее же кинжалом, вонзенным по самую рукоять в ее грудь моей убийственной рукой! Где же она? Я хочу еще раз взглянуть на ее белоснежную красоту, теперь, увы, еще более белую, чем когда-либо, в восковой бледности смерти, и тогда я собственной рукой расплачусь за свое безумие и тем же кинжалом открою путь к единственному возможному убежищу для горькой печали и отчаяния.

Где же она? Я повернулся набок, отряхивая песок, который ночной ветер еще не сдул с меня, и огляделся, ожидая увидеть изогнутую насыпь из песка, которая подскажет мне, где искать ее тело. Но песок гладко уходил вдаль во все стороны почти вровень с пустыней. И все же, разве не лежали мы бок о бок на нашем печальном, странном, пылающем брачном ложе, и разве не должна она быть все еще рядом со мной? Песок лишь прикрыл ее, и под этой серой, гладкой поверхностью я должен найти ее спящей сном бесконечного покоя, в который ввергла ее моя рука.

Я встал на колени и погрузил руки в мягкий, податливый песок, но в нем ничего не было. В приступе страха и удивления я вонзил их еще глубже и стал яростно швырять песок направо и налево, роя перед собой длинную глубокую яму. По-прежнему не было ничего, кроме рыхлых серых песчинок, которые утекали между пальцев.

Вдруг правой рукой я наткнулся на что-то твердое. Облако ужасного, необъяснимого страха опустилось на мою душу. Я схватил это что-то и выдернул наружу. Это была золотая рукоять кинжала Илмы, из которой торчал дюйм или два ржавой стали. Дикий вопль горя пополам с ужасом сорвался с моих уст, и, словно одержимый злым духом, я, задыхаясь, яростно копал то, что, как подсказывал мне тошнотворный страх, было теперь только пустой могилой, где когда-то, и кто знает, как давно, лежала моя мертвая возлюбленная.

Я сгреб песок вокруг того места, где нашел рукоять кинжала, просеивая каждую горсть сквозь пальцы, чтобы ничто не могло ускользнуть от меня, и вскоре наткнулся на маленькие кусочки чего-то белого, которые рассыпались в пыль, когда я пытался схватить их. Затем невысокая песчаная стенка в одном углу ямы, что я вырыл, осыпалась, и из нее выкатился серо-белый череп. На моих глазах, пока я с ужасом смотрел на жутко оскаленные челюсти, которые когда-то были прикрыты сладкими губами, к которым я прижался с последним поцелуем, и на пустые глазницы, в которых когда-то были глаза, чей последний взгляд был полон любви, череп рассыпался в маленькую кучку серой пыли. Без сознания я упал, уронив руки на несчастную горку праха, которая была всем, что смерть оставила от моей милой Илмы и несравненной царицы Армена.

Когда я очнулся, солнце бросало первые лучи на песчаную равнину. Я с трудом поднялся на ноги и осмотрелся. У моих ног лежал шлем из стали и золота, почти такой же яркий, как тогда, когда я надел его, чтобы сразиться с Нимродом, но кожаный ремешок на подбородке исчез. На мне была только стальная кольчуга, хотя священный меч Армена все еще висел у меня на боку. Однако кожаные ножны, которые защищали его, исчезли, и обнаженный клинок, сияющий непотускневшим блеском, держался крестообразной рукоятью на поясе. От другой одежды не осталось и следа. Мой льняной жилет и кожаная рубашка, которая была надета под кольчугой, сандалии и подвязки, которые держали их на ногах, исчезли. Не осталось ничего, что не было бы золотом или сталью. И когда я стоял лицом к только что взошедшему солнцу, в моей душе вспыхнул первый проблеск великой и ужасной истины, которую мне предстояло узнать во всей ее полноте только после многих других засыпаний и пробуждений, подобных этому.

Я вспомнил, как стоял голый и одинокий на утесе в горах Армена, прежде чем Аракс нашел меня – Аракс, мой верный друг и доблестный товарищ, чьи кости уже превратились в прах, кто знает, как давно. А за этим воспоминанием, тусклый, как туманное звездное облако в глубинах космоса за звездами, блеснул бледный луч еще более отдаленного воспоминания, который указал мне, что в свершившемся чуде есть смысл и цель.

Я умер и все же снова стоял живой в собственном теле, в котором, наверное, моя душа проспала только ночь бесчисленных лет, но Илма, которая умерла рядом со мной, исчезла в тумане смерти в стране загробного мира. Моя душа была прикована к своему земному обиталищу, чтобы снова проснуться, когда завершится первый цикл моей судьбы, но ее душа отвергла запятнанную кровью и раздорами землю и вознеслась к звездам, оставив меня наедине с горько-сладкими воспоминаниями о мертвом и исчезнувшем прошлом. Вернется ли когда-нибудь ее душа? Увижу ли я ее снова, глядящую на меня глазами женщины или говорящую со мной мелодичным женским голосом? Кто сможет ответить?

Итак, первый этап моего земного пути был пройден, и начинался другой. Позади лежали обломки моей утраченной славы и потерянной любви. Передо мной лежало неведомое, пустое, как гладкий, разглаженный ветром песок у ног. Я снова был чужаком в этом мире, у меня не было ничего, кроме шлема, кольчуги и меча, а в сердце жила память обо всем, что я любил и потерял.

Чудо? Да, это было чудо, и в теперешние черно-белые, практичные дни фактов и цифр рассказ о нем, несомненно, вызовет у многих улыбку недоверия. Но какое мне до этого дело? Разве те, кто улыбается, сами не являются чудом, банальным, но не менее чудесным, чем это? Разве не свершилось чудо, когда они родились? И разве каждый из них не живет надеждой, что еще одно чудо перекинет мост через могилу и проложит путь к загробной жизни? И что еще можно сказать о чуде среди таких многолюдных чудес?

Когда я поднялся на ноги, солнце еще только показалось над горизонтом, и вдали, резко очерченное на фоне яркого восточного неба, я увидел нечто, что заставило мою полуразбуженную кровь бежать быстрее, потому что увиденное сказало мне, что я не один на свете и даже не один в пустыне. Между мной и солнцем протянулась длинная, медленно движущаяся вереница груженных верблюдов, пеших и конных людей, которые шли в мою сторону с юго-востока.

Тут я вспомнил, что голоден и хочу пить, а еще вспомнил, что на золото можно купить и мясо, и питье. И вот, когда они были еще далеко, я снова опустился на колени и стал рыться в песке, вспоминая золотую сбрую своего коня, а также драгоценные камни и золотые цепи, украшавшие доспехи Илмы. Теперь в голове у меня прояснилось, и я знал, где искать, так что через час поисков у меня набралась целая кучка.

Я нашел кольчугу Илмы целой там, где она бросила ее рядом с нашим пристанищем, расстелил ее на песке и сложил на нее свои сокровища. Но самую ценную для меня вещь – золотую рукоять ее кинжала с остатком лезвия, проржавевшим от ее драгоценной крови, – я отложил в сторону, чтобы не искушать себя обменом. Затем я срезал мечом золотые украшения со шлема, сложил их в ту же кучу и завернул все в мягкие складки кольчуги. Потом я благоговейно разгладил песок, покрывавший пыль Илмы, собрал пожитки и двинулся навстречу каравану, гадая, как встретят незнакомца в таком странном обличье, и все же вынужденный идти на риск из-за голода и жажды.

Я подошел к каравану на расстояние нескольких сотен шагов, когда они заметили меня. Два всадника покинули строй и подъехали ко мне. Это были смуглые, крупные, хорошо сложенные люди, одетые в развевающиеся белые одежды, вооруженные копьями и короткими мечами. Должно быть, я представлял собой удивительную и жалкую фигуру, когда они подъехали и разглядели меня, стоящего голым посреди пустыни, если не считать кольчуги и шлема, с серой кожей и спутанными, тусклыми от пыли волосами.

Они смотрели на меня как на пришельца из другого мира, что, впрочем, было справедливо, и, насмотревшись вдоволь, один из них спросил на странном, но наполовину знакомом языке:

– Кто ты, друг, и откуда явился в таком странном наряде? Как я понимаю, ты не из Ниневии, а если ты все-таки оттуда, то ты сильно отстал от моды и тебе пригодятся хорошие крашеные ткани из Тира, что мы везем.

Как я уже сказал, его язык был незнакомым, но я понял его и ответил, старательно смеясь:

– Тем не менее, друг мой, я из Ниневии или, по крайней мере, из-под ее стен, ибо последнее, что я видел, были развалины великого города и падение великой башни…

– Клянусь Бэлом и Аштаротом! – перебил другой насмешливым голосом, прежде чем я успел закончить. – Твои уста лгут, ведь башня Бэла рухнула две тысячи лет назад, если только предания не лгут тоже, а Ниневия – не руины, а самый величественный город Египта. Что это за язык, на котором ты говоришь?

– Это язык, на котором я могу сказать тебе, – воскликнул я с жаром, положив руку на рукоять меча, – что ни ты, кем бы ты ни был, ни самый главный в этом караване не сможет сказать, что я лгу, не получив собственной лжи обратно в горло. Может быть, мой рассказ странен, потому что я спал здесь в песке, не знаю, сколько времени, и только что проснулся. И все же то, что я говорю тебе, истинно, как истинна сталь этого доброго клинка, которым я докажу это.

– Сталь? Что это такое? – спросил тот, с трудом выговаривая слово.

– Успокойся, Мелькар! Твой язык всегда быстрее меча, и для тебя всякая удивительная история – ложь. Разве ты не видишь, что этот человек один и выглядит усталым, а ещё голодным и жаждущим? Говорит ли он правду или лжет, он разговаривает как мужчина и на языке, который, если я не ошибаюсь, является добрым старым Туранским. Этот язык получше, чем тот ублюдочный говор, который ты усвоил на пристанях Тира и на палубах галер твоего отца.

Тот, кто произносил эти слова, был старше из двоих, и я заметил, что его речь была чище и яснее и больше походила на мою, чем речь второго, поэтому я повернулся ко второму спиной и сказал:

– Вопрос, правдива моя история или нет, добрый господин, может подождать другого раза. А пока я прошу вас принять меня таким, каков я есть – одинокий человек без друзей, испытывающий голод и жажду, но имеющий средства, чтобы купить мясо и питье, а также меч, чтобы защитить себя.

С этими словами, я развернул кольчугу Илмы и показал драгоценные камни и кусочки золота.

– В каком бы времени я ни проснулся, – продолжал я, – полагаю, золото еще не утратило своей магии.

– Нет, конечно, нет! – засмеялся старик, оглаживая черную бороду. – Ты говоришь, как мужчина, и притом честный. Мы-торговцы хорошо знаем, что может золото, и, если оно у тебя есть, что ж, добро пожаловать. Мяса и воды ты получишь, сколько попросишь, но остальное, что еще тебе понадобится, придется купить. Я – финикийский торговец Зурим из Тира, и мои товары находятся вон в том караване на пути из Арбелы в Ниневию, которую, я надеюсь, мы увидим не в руинах, как ты сказал, а во всем ее богатстве, гордости и славе, прежде чем сядут еще три солнца. Пойдем с нашим караваном, и мы поможем тебе тем, что у нас есть. Что же касается этого болтуна, то забудь то, что он наговорил, потому что в его словах всегда больше быстроты, чем мудрости.

Глава 6. Тигр-Владыка Ашшура

Мне нужно рассказать о стольких важных вещах, что я должен ограничивать себя, и поэтому я лишь в нескольких словах упомяну о том, как я пришел в караван, как купцы и стражники столпились вокруг меня, удивляясь странному виду и речи, но больше всего – белому металлу, из которого были сделаны мой меч и доспехи.

Во время нашего путешествия я услышал много нового. Я узнал, что эта компания торговцев принадлежит к народу, который уже тогда прославил имя Финикии везде, где маршировали армии или плыл флот; они гостеприимно угощали меня мясом и питьем, но все же с некоторой робостью, как будто не были вполне уверены, что я сделан из человеческой плоти и крови; они продали мне тунику, сандалии и хороший шерстяной плащ, окрашенный в Тире в сапфирово-голубой цвет, за изрядный вес моих золотых обрезков. Я узнал, что само имя Армена забыто, падение башни и старой Ниневии, против которой я шел войной, стало смутным преданием, а имя Нимрода — легендой; что новая Ниневия, в которую мы шли (уже старая в их глазах), управлялась могущественным царем по имени Тиглат-Пильсер, на вашем языке этот титул означает «Тигр-Владыка Ашшура». Но самым важным из моих открытий оказалось то, что за века моего долгого сна искусство превращения кованого железа в сталь было совершенно забыто, таким образом, я был единственным живым человеком, обладавшим тайной, которая могла принести мне империю. Все это и многое другое, говорю я, вы должны принять как должное, ибо есть лучшее применение для моего пера, чем утомлять вас рассказами о ходе моего трехдневного путешествия с новообретенными друзьями-торговцами в Ниневию.

И все же было одно зрелище, мимо которого мы проехали, о котором я должен упомянуть. На третий день перед самым восходом солнца мы увидели на севере равнину, изрезанную огромными холмами темной земли, по которым ветер гонял серые пески пустыни. Они простирались на много километров во всех направлениях, и мои спутники сообщили, что это все, что осталось от гряды гор, размытых дождями бесчисленных зим.

Но внутренний голос шептал мне, что они ошибаются, что под этими огромными бесформенными курганами погребено все, что осталось от города Великого царя и башни Бэла, и что в земле вокруг города лежит забытая пыль доблестной армии, которая последовала за мной из Армена две тысячи лет назад. Я мог бы рассказать им то, что быстро отправило бы их туда охотиться за сокровищами, вместо того чтобы торговаться на рынке в новой Ниневии, но я промолчал, так как зачем мне тревожить место упокоения могучих мертвецов ради выгоды кучки торговцев, которые и так были богаче, чем им было нужно.

Поэтому я промолчал обо всех чудесах, о которых мог бы им рассказать, и наконец мы прибыли в Ниневию. И хотя на мой взгляд она выглядела проще той славной столицы первобытного мира, все же, по правде говоря, новая Ниневия с ее могучими стенами и величественными башнями, сияющими воротами и огромными храмами и дворцами, облицованными сверкающим, словно снег, мрамором, возвышающимися террасами пирамид ярус за ярусом высоко над всеми, эта Ниневия была достойной дочерью величественной матери, которую она забыла.

В ту ночь мы разбили лагерь на широком поле, отведенном для торговцев вокруг колодца у главных, восточных ворот города, и, пока финикийцы распаковывали товары и готовили их к выходу на рынок на рассвете, я развлекался тем, что чистил меч, шлем и кольчугу, гадая, что же может случиться со мной завтра в городе Тигра-Владыки.

Конечно, в лагере не обходилось без посетителей, и среди них было немало солдат и офицеров армии Тиглата, ярко разодетых, легковооруженных самодовольных щеголей, какими они представлялись на мой суровый, старомодный взгляд, однако, по всем сведениям, хорошо обученных, дисциплинированных и справедливо наводивших ужас на врагов. И все же, глядя на них, я бы не задумался дважды перед тем, как обрушиться на их десять тысяч со своим двухтысячным отрядом кавалерии Армена.

Можете поверить, что мой рост (а я был на добрую голову выше самого высокого из них), светлые, струящиеся локоны, странная белая кольчуга и меч недолго оставались незамеченными, и очень скоро один из офицеров подошел и приветствовал меня с тем ощущением товарищества, которое всегда возникало из братства по оружию, и спросил, как меня зовут и откуда я. Его слова звучали для меня как искаженный диалект старого языка, на котором мы говорили раньше, до того, как языки людей были смешаны после падения исполинской башни, как рассказали мне финикийцы. Когда я ответил на его приветствие на языке своего старого мира, он уставился на меня и тут же принялся задавать вопросы, на которые я отвечал, что взбредет в голову, и рассказал о себе столько, сколько считал нужным, и далеко не все было правдой, потому что я не хотел стать на следующее утро объектом пристального внимания всего города.

Наконец он прямо спросил меня, не хочу ли я поставить свои крепкие руки и длинный меч на службу Великому царю, как он его называл, чтобы завоевать славу, добычу и, может быть, провинцию в армии Ашшура, в которой, как он признался мне, сам был командиром десятитысячной дивизии. Я забыл о хороших манерах и громко рассмеялся над этим предложением, потому что невольно подумал, как этот украшенный золотом, одетый в алое воин разинул бы рот в изумлении, если бы я рассказал ему, как в давно забытые дни я встретил и победил в единоборстве самого могучего Нимрода, предка Тигра-Владыки, которому он поклонялся как богу. Но вместо этого я попросил у него прощения и объяснил, что в настоящее время у меня нет хозяина и я не нуждаюсь в нем, что я путешествую, чтобы увидеть мир и его города, и собираюсь сделать это по-своему.

– Но что, если ты нужен моему господину царю, и он прикажет тебе следовать за его знаменем? – спросил он с внезапной надменностью, от которой моя горячая кровь всколыхнулась, и мне захотелось свалить его на землю за дерзость.