Косвенный ущерб (Рассказ)

– Вы выглядите… – начала она.

«Как дерьмо».

Беккер не спала уже три дня. Со стороны это не должны были заметить; киборги не устают.

– В смысле, – спокойно продолжила Сабри, – я думала, что аугменты будут заметнее.

Огромные крылья, торчащие из спины, что насылают гнев Господень. Капрал Нандита Беккер, ангел смерти.

– Обычно так и есть. Но их сняли.

Рукѝ для приветствия никто не протянул. Женщины сели.

– Наверное, им пришлось. Если только вы не спите стоя. – Тут в голову журналистки явно пришла забавная мысль. – Вы же спите?

– Я – киборг, мисс Сабри. А не пылесос.

Вот, неожиданная вспышка раздражения, яркая искра на огромной черной равнине. После всех этих унылых и беспросветных часов бодрствования Беккер даже обрадовалась ей.

Будь дружелюбной. Давай понемногу. Не заставляй ее скалить зубы.

Хорошо.

Беккер повернулась в кресле, склонила шею так, чтобы журналистка смогла увидеть вершину черной эмалированной сороконожки, прикрепленной к позвоночнику.

– Укрепления на спине и трубчатых костях для переноски грузов. Мышечные накладки, почти двадцать джоулей на кубический сантиметр. – Машинальное перечисление спецификаций почти успокаивало. – Термоэлементы на более чем семьдесят процентов под большинством…

Понемногу, капрал.

– В общем, – Беккер пожала плечами, выпрямилась, – бòльшая часть аугментов внутри. А остальное подключается к разъемам – и вперед. – Она перевела дух, перешла к теме: – Я должна сразу сказать вам, что у меня нет полномочий говорить о деталях миссии.

Сабри пожала плечами:

– А я о них спрашивать не буду. Я хочу поговорить о вас. – Она постучала по меню, заказала креветки и пиво. – А вы что будете?

– Спасибо. Я не голодна.

– Разумеется. – Журналистка взглянула на Беккер. – Но вы же едите? У вас пищеварительная система сохранилась?

– Нет. Меня подключают к розетке, – улыбнулась капрал, показав, что шутит.

Вот, ты уже понимаешь, как надо.

– Рада, что вы все еще можете смеяться. – Лицо Сабри неожиданно окаменело.

Черт. Попались на пустом месте.

Левую ладонь неожиданно забила дрожь. Беккер убрала руки со стола, положила их на колени.

– Хорошо, – наконец сказала Сабри. – Давайте начнем. Должна заметить, что я очень удивилась, когда Спецвойска позволили мне поговорить с вами. Обычно в таких случаях они отказываются от комментариев, подчеркивают свою важность, а потом ждут, пока в луч прожектора не попадет какая-нибудь знаменитость.

– Я всего лишь следовала приказам. – Тик в ладони Беккер не проходил. Она сжала пальцы в замок.

– Тогда поговорим о том, о чем вы можете говорить, – продолжила Сабри. – Как вы себя чувствуете?

Беккер моргнула:

– Простите?

– О том, что случилось. О вашей роли в инциденте. Как вы себя чувствуете?

Будь честной.

– Ужасно я себя чувствую, – ответила она, голос был спокойным, но Беккер едва держалась. – А как мне еще себя чувствовать?

– Ужасно, – признала Сабри. Она выдержала паузу, прежде чем надавить снова. – По официальной версии, это был сбой в системе.

– Следствие еще не завершено, – тихо сказала Беккер.

– И все-таки. Так говорят источники. Стреляли аугменты, а не вы. Никакого преступного умысла.

Кляксы ложного цвета, расползающиеся по песку.

– Вы чувствуете, как будто вы сами убили их?

«Говори правду», – прошептал Монахан.

– Я… часть меня, да. Возможно.

– Говорят, что аугменты не могут сделать ничего, чего бы не сделали вы сами. Они просто всё совершают быстрее.

– Шесть человек решили порыбачить в пустом океане. Чушь какая-то.

– Вы это так понимаете? – Сабри решительно наступала. – Мозг решает, что делать, прежде чем понимает, что все решено?

Беккер с трудом сосредоточилась, с трудом кивнула. Даже так она казалась неуверенной, хотя журналистка вроде бы не заметила этого.

– Это как… как пузырь, поднимающийся со дна озера. Мы не видим его, пока он не доберется до поверхности. А аугменты видят… причем почти сразу.

– И как вы себя чувствуете в этот момент?

– Я чувствую… – Беккер засомневалась.

Честность, капрал. Вы – молодец.

– Словно у тебя за плечами есть хороший ведомый, помощник, и он всегда прикроет спину. Разберется с угрозой, которую ты даже не замечаешь. Только для этого он пользуется твоим собственным телом. Вы понимаете меня?

– Насколько могу. Насколько может человек без аугментов. – Сабри слегка нахмурилась. – Так же было и с Тиони?

– С кем?

– Тиони Анока. Ризи Этерика. Ио… – Она замолчала, взглянув в лицо Беккер.

– Я не знала, – произнесла та, не сразу собравшись со словами.

– Как их звали?

Беккер кивнула.

– Я могу выслать вам список.

Появился официант, поставил перед Сабри кувшин и тарелку с горячими красными эуфазиидами[17], оценил атмосферу и тут же безмолвно удалился.

– Я не… – Беккер закрыла глаза. – В смысле, да, поначалу все было так же. Поначалу. Была угроза, так ведь? Потому что аугменты… Потому что я выстрелила. И меня бы уже убили раза четыре, если бы я постоянно выясняла, во что стреляю. – Она еле сглотнула комок в горле. – Только в этот раз я потом… стала осознавать. Почему я не заметила их приближения? Почему…

Капрал, осторожнее. Без тактических подробностей.

– Некоторые из них все еще… двигались. Один даже говорил. Пытался.

– С вами?

В ультрафиолете рельефное стекло стола раскалывало случайные лучи солнца на крохотные радуги.

– Без понятия.

– Что они говорили? – Сабри тыкала креветки вилкой, но не ела.

Беккер покачала головой:

– Я не говорю на кирибати[18].

– Такая куча аугментов и никакого автоматического переводчика?

– Я… я никогда не думала об этом.

– Может, все эти умные машины видели поднимающиеся пузыри. Знали, что вы об этом не подумаете. Не захотите знать.

И такая мысль Беккер в голову не приходила.

– Значит, вы ужасно себя чувствуете, – сказала Сабри. – Что еще?

– Что еще я чувствую? – Дрожь расползлась по обеим рукам.

«Да что это за хрень, он же говорил, все будет нормально, говорил, что лекарства…»

– Они дали мне пропранолол. – Беккер почти шептала и тут же задумалась, не пересекла ли черту, но голос в голове молчал.

Сабри кивнула:

– От посттравматического синдрома.

– Я знаю, как это звучит. Я не жертва, ничего подобного. – Беккер уставилась в стол. – Только лекарства, кажется, не работают.

– Это частая жалоба, когда дело касается передовых технологий. Все эти нейротрансмиттеры, синтетические гормоны. Слишком много взаимодействий. Все работает не так, как надо.

«Монахан, ты козел. Ты же у нас такой профессиональный пиарщик, должен был знать, что я не смогу…»

– Мне не просто плохо. – Беккер едва слышала свой голос. – Меня тошнит, мне больно…

Сабри пристально взглянула на нее своими черными немигающими глазами.

– Одного интервью нам не хватит, – сказала она, наконец. – Как думаете, мы сможем организовать еще пару встреч, набрать материала для полноценной большой статьи?

– Я… мне нужно разрешение от командования.

Сабри кивнула:

– Разумеется.

«Или, может, – подумала Беккер, – ты и так об этом знала».

А в двухстах пятидесяти километрах от них тихий голосок издал победный клич.

* * *

Они подключили ее к альтернативной реальности, в которой смерть можно было отменить. Прогнали через кучу сценариев и симуляций, заставили убить сотню гражданских сотней разных способов. Через аугменты заставили пережить Кирибати* снова и снова, как будто она и так не видела расстрел, стоило только закрыть глаза.

Разумеется, все происходило у нее в голове, пусть и не всегда в разуме; между симуляцией и синапсами шел высокоскоростной диалог, многоканальный обмен по каналу толще мозолистого тела. Метод Монте-Карло[19] для технической жестокости.

После четвертого сеанса Беккер открыла глаза, а Бланш исчез: его заменил какой-то неоново-рыжий парень, пока капрал увеличивала счет убитых. Звали новенького Таучи, судя по бирке с именем. Никаких аугментов она не разглядела, но в мегагерцевом диапазоне он просто сиял смарт-железом[20].

– Йорда временно перевели, – ответил он на вопрос Беккер. – Он отслеживает глюк.

– Но… я думала, эта…

– Нет, тут совсем другое. Закройте глаза.

Иногда она позволяла невинным погибнуть, чтобы спасти других людей. Иногда приходилось убивать гражданских, чьим единственным преступлением было то, что они оказались не в то время и не в том месте: на линии огня, не давая выстрелить в боевого бота, атакующего медгруппу, или рядом с какой-нибудь кнопкой, взломанной так, что она взрывала баллон с сероводородом в другой части города. Иногда Беккер сомневалась, стрелять или нет, сдерживалась в пустой надежде, что цель сдвинется или передумает. Иногда, даже видя, что нет другого выхода, все равно с трудом нажимала на спусковой крючок.

Может, так ее пытались закалить? Вернуть в строй, уменьшить восприимчивость, прежде чем из-за жалости она станет бесполезной на поле боя?

Иногда правильного ответа, кажется, не было.

Не было точного понимания, чья жизнь главнее: в симуляциях появлялись смешанные группы взрослых и детей, жертв с разными ранами и ампутациями. Выбор между ребенком с церебральными нарушениями и его матерью. Иногда Беккер, судя по всему, должна была убивать без надежды кого-то спасти: странно, но решительная простота классики ее даже успокаивала. К черту всю эту панику от взвешивания человеческих душ. Просто целься и стреляй.

«Я – всего лишь объектив», – подумала она.

– Да кто сочиняет все эти сценарии?