Помоги проекту - поделись книгой:
Десять лет спустя, во время Семилетней войны, молодой принц уже в чине полковника повстречал русских военных, товарищей по оружию. В «Дневнике Семилетней войны» он упоминает генерал-фельдмаршалов П. С. Салтыкова и А. Б. Бутурлина, генералов П. И. Панина, З. Г. Чернышева, Г. К. Г. Тотлебена, а также двух графов Шуваловых. Но отношения между союзниками были отнюдь не идиллические. 9 октября 1760 г., при взятии и разграблении Берлина, Линь вступил в ссору с «московским» генералом из‐за военных трофеев, и русские солдаты стали бить его прикладами в живот. Убежав от них, он повстречал Чернышева и Тотлебена и посетовал на то, что в товарищах согласья нет. В тот же день он приказал своим солдатам стрелять по казакам; двух или трех убили[41].
В конце жизни принц Линь пишет о «недобросовестности или бездарности русских генералов, наших недругов, даже если мы союзники»[42], о том, что в войнах против Турции и Миних, и Потемкин пятьдесят лет спустя подставляли австрийцев под удар и перекладывали на них все тяготы. Разумеется, русские считали ровно наоборот.
Двадцатью годами позже, в августе — октябре 1780 г., вскоре после встречи в Могилеве Иосифа IІ и Екатерины IІ, принц де Линь проводит два месяца в Петербурге вместе со своим старшим сыном. Приехали они по делам семейным: Шарль-Антуан в 1779 г. женился на польке, княгине Елене Массальской, но не получил обещанного приданого, ибо фамильные поместья находились под русским секвестром[43].
Добиться денежной компенсации не удалось, но на дипломатическом поприще успех был полный. Принц очаровал князя Потемкина и императрицу и способствовал упрочению еще негласного союза между Веной и Петербургом (официально Россия была в союзе с Пруссией). Линь картежничал, ухлестывал за юной Натальей Нарышкиной «как восемнадцатилетний мушкетер»[44], вел потешные дискуссии на придуманном «китайском языке» с ее отцом, Львом Нарышкиным. Он изящно выставил на посмешище своего дипломатического соперника, наследного принца Прусского (будущего короля Фридриха-Вильгельма IІ), приехавшего в Петербург.
Имперский посол принц Людвиг фон Кобенцль рассыпался в похвалах в донесениях Иосифу IІ (17 сентября 1780 г.):
Ее Величеству весьма по нраву принц де Линь, и он, сам того не ведая, затмевает принца Прусского. Спасибо Потемкину, который на диво проникся к нему дружбой. Принимают здесь принца де Линя самым изысканным манером, он приближен ко двору, всякий день составляет партию в карты императрицы. Она катается с ним на лодке, повезла его ужинать в Царское Село; его оригинальный склад ума безмерно веселит ее[45].
Английский посол Джеймс Гаррис сообщил в Лондон 9 сентября 1780 г.:
У него есть дар под маской шутки говорить императрице самые важные истины <…>. Его чувство юмора и комический талант нанесли невосполнимый урон партиям прусской и французской[46].
Раздосадованный французский поверенный в делах Бурре де Корберон написал в дневнике 6 октября 1780 г., после отъезда принца:
Принца Прусского так не принимали и уверяют, что именно из‐за принца де Линя ему не задавали празднеств. <…> Его шутовской тон показался русским малоприличным; граф Панин, безудержно смеясь и аплодируя, несколько раз пожимал плечами, глядя как вельможа пятидесяти четырех лет, кавалер ордена Золотого руна, забавлялся игрой «вертел-в-зад», где ему прицепляли бумажные фантики к заднице[47].
Злоязычный дипломат верно определяет причину успеха: имперский князь облекается в шутовской наряд, подобно обер-егермейстеру Льву Нарышкину, придворному философу-шуту, писателю и литературному персонажу, соавтору императрицы и объекту ее насмешек.
Как известно, императрица ради красного словца не жалеет заезжих философов, будь то Ле Мерсье де ла Ривьер или Дидро, не говоря уж о прожектерах вроде барона де Билиштейна и графа фон Редерна. Она выставляет их на посмешище, превращает историю их пребывании в России в комедии[48]. Игровая манера поведения принца де Линя, ирония и самоирония, открывают дорогу к соавторству с августейшей сочинительницей.
С 1780 г. принц постоянно переписывается с русским двором. Князь Потемкин предлагает его сыну Шарлю-Антуану чин полковника в русской армии и обещает позаботиться о его будущем. От этого предложения нельзя отказаться, и принц де Линь в конце года через посредство фельдмаршала де Ласси обращается к императору Иосифу IІ с просьбой о дозволении принять таковое. Он рассчитывает на ежегодную ренту в три тысячи червонцев, которая будет выплачиваться сыну в качестве компенсации за приданое[49]. Получив высочайшее дозволение, принц де Линь тотчас пишет князю Потемкину (Брюссель, 15 февраля 1781 г.):
Итак, любезный князь, я достиг вершины своих чаяний. Его Величество Император только что согласился на то, чего я желал больше всего на свете, а именно, чтобы Шарль воспользовался Вашими милостями и получил счастье принадлежать величайшей из государынь и величайшей из империй. Потрудившись сим летом в качестве инженера на возведении наших укреплений, он отправится припасть к ногам Ее Величества императрицы и броситься в Ваши отеческие объятия: ибо Вы желаете облагодетельствовать его как истинный отец. Лишь бы только Господь уберег Вас в этот час от его длинного носа.
Если у вас случится война, то я стану его адъютантом в вашей армии, прежде чем он станет моим у нас, и мы охотно
Через несколько лет Шарль-Антуан будет с отменной храбростью сражаться с турками в армии Потемкина и получит в 1790 г. Георгиевский крест за взятие Измаила. А позднее погибнет — от французской пули.
Вскоре после кончины Вольтера (1778) принц де Линь следует по его стопам, очаровывая императрицу. Для многоразличных практических дел Екатерина IІ с 1774 г. постоянно переписывается с Фридрихом Мельхиором Гриммом[50]. Однако ей нужен и другой корреспондент, с которым можно было бы в виде литературной игры обсудить смелые политические проекты, как с фернейским старцем накануне и во время русско-турецкой войны 1768–1774 гг. Принц де Линь ясно осознает свою миссию: «Фанфара молвы и труба Вольтера уже рассказами о здешних чудесах, Европу изумили и пленили, и мой малый флажолет, достойный, самое большее, полей и лагерей, им порою вторил» (Вена, 15 февраля 1786 г.).
С самых первых писем оба корреспондента поминают Вольтера. А когда в 1790 г. принц читает переписку философа с императрицей, изданную Бомарше, то тотчас встревает в их беседу:
<…> только сейчас прочел письма Вашего Императорского Величества господину де Вольтеру; смеялся, восхищался и притом, Государыня, как будто Вас слышал. Невозможно мне было в разговор не вмешаться, хоть и недостоин я сего и надлежало бы мне только слушать, ни единого слова не говоря: но болтает не ум, а сердце. А ум у меня по вечерам, когда спать ложиться пора, острее, чем у господина де Вольтера. Ведь он всегда газетам верил и выдумкам их, а мне, благодарение Богу, ни злодеи, ни глупцы спать не мешают (Альт-Титшейн, 14 июля 1790 г.).
С присущей ему скромностью Линь ставит себя выше Вольтера и, восхваляя царицу, не упускает случая лягнуть Фридриха IІ и его корреспондентов, литераторов и философов:
Как несхожи эти превосходные письма, меня в восторг приводящие, с письмами великого человека, у коего ум острый, но по временам тяжеловесный одни и те же философические рацеи твердит, и с письмами Жордана, Аржанса и даже д’Аламбера — корреспондентов его, у коих ум глупый, либо неповоротливый, либо многословный, либо смутный и витиеватый! (Там же).
Подобно Вольтеру, принц в первом письме уподобляет царицу Иисусу Христу («Как Вашему Величеству все на свете известно, помните Вы слова святого Симеона:
Еще шестнадцать лет назад была она очень хороша собой. Заметно было, что скорее красива она, чем миловидна; величие чела ее смягчали глаза и приятная улыбка, но чело было всего красноречивей. Не стоило Лафатером быть, чтобы на нем прочесть, точно в книге, гений, справедливость, правоту, отвагу, глубину, ровность, кротость, спокойствие и твердость; широкое сие чело обличало богатство памяти и воображения <…> («Портрет покойной государыни Ее Величества Императрицы Всероссийской» [1797]).
Шевалье де Корберон уверяет, что «принц де Линь был в более чем хороших отношениях с императрицей, коя удостаивала его приватных бесед, и что он даже оставался, как говорят, несколько раз наедине с ней до одиннадцати часов вечера»[52]. Но мы не обязаны ему верить.
По обыкновению, письма наполнены полунамеками, понятными лишь корреспондентам. Так, «малые колонны» обозначают великих князей Александра и Константина, «Вирвуарион» — фаворита императрицы Александра Дмитриева-Мамонова. Мы видели, что императрица сама задала шутливый тон, отправив письмо от имени Л. Нарышкина[53]. Опять-таки в духе Вольтера, подписывавшего свои письма литературными псевдонимами («покойный аббат Базен», 1765), отправлявшему ей послания, якобы адресованные турецкому султану (1771).
В XVIII столетии Вольтер предстает в качестве литературного божества, покровителя русских поэтов, пишущих на французском языке[54]. В обмене письмами и стихотворными посланиями с князем А. М. Белосельским и его дочерью княгиней З. А. Волконской, с графом А. П. Шуваловым и С. С. Уваровым принц де Линь претендует на роль его духовного наследника. В послании к графу Ф. Г. Головкину он перефразирует стихи философа, адресованные А. М. Белосельскому:
Для С. С. Уварова Линь переиначивает поэму Вольтера «Россиянин в Париже» и пишет «Россиянина в Вене». Однако для него еще более важна другая роль Вольтера — певца императрицы и победоносных русских воинов, несущих на Восток свет Просвещения. Екатерина IІ приглашает принца поехать в 1787 г. в Крым вместе с ее двором, иностранными дипломатами и венценосцами (польский король и австрийский император участвовали в поездке инкогнито). Цель путешествия — утвердить перед лицом Европы присоединение новых земель, показать их процветание в составе России и упрочить союз с Австрией накануне войны с Турцией (1787–1791)[57]. Принц де Линь рассылает повсюду свое письмо из Москвы от 3 июля 1787 г., в котором рассказывает о поездке и опровергает наветы европейских газетчиков. Ф. М. Гримм переслал копии двух писем Линя (датированных одним и тем же числом) Фердинандо Гальяни, графу Н. П. Румянцеву и барону Карлу фон Дальбергу, поместил их в «Литературную корреспонденцию» (август 1787). Однако заодно он отправил Екатерине IІ свой полемический ответ на них, но государыня велела ему не склочничать понапрасну[58]. В 1801 г., через пять лет после кончины императрицы, принц де Линь сочинит и напечатает «Письма маркизе де Куаньи» о поездке в Крым, используя письмо, разосланное в 1787‐м[59].
Екатерина IІ заранее оплатила услуги верного рыцаря, защищавшего ее репутацию. Еще в сентябре 1785 г. она пожаловала Линю земли в Крыму, выбрав символическое место: селения Партенит и Никита у подошвы горы Аю-Даг, где в античные времена стоял храм Дианы. Там происходили события трагедий «Ифигения в Тавриде» Еврипида, Расина, Гёте (1779–1781, 1786), одноименных опер Глюка (1779) и Н. Пиччинни (1781). О Тавриде Вольтер и Екатерина IІ вспоминали в своей переписке, мечтая о возрождении античной Греции. Поместье принца де Линя вписывается в «греческий проект», предусматривающий сокрушение Османской империи силами России и Австрии и создание православной державы со столицей в Константинополе. Увы, в этом столетии ничего не вышло. А принц де Линь, нуждаясь в деньгах, продал имение в 1793 г. обратно в казну за годовую ренту в 1800 австрийских гульденов (1500 рублей).
В 1787 г. принц де Линь принимает участие в создании и деятельности русско-французско-австрийского кружка (cercle), или салона. Литературного, театрального и политического, ибо хозяйкой была Екатерина IІ, а завсегдатаями — сановники, дипломаты и военные: принц де Линь, французский посол граф Луи-Филипп де Сегюр, австрийский посол граф Людвиг фон Кобенцль, принц Карл Нассау-Зиген, А. М. Дмитриев-Мамонов, И. И. Шувалов, А. С. Строганов, Л. А. Нарышкин, а также французы: актриса Эрмитажного театра Жюлиана д’Офрен и барон Анжелик-Мишель д’Эста, писатель и военный на русской службе, кабинет-секретарь императрицы[60].
Он не был первым. Подобный русско-французский литературно-политический кружок возник в начале Семилетней войны и тоже объединял дипломатов и писателей, скрепляя союз двух стран. В него входили И. И. Шувалов, фаворит императрицы Елизаветы Петровны, канцлер граф М. И. Воронцов, граф А. П. Шувалов, граф А. С. Строганов, французский посол, сотрудники посольства и французские литераторы[61]. Великая княгиня Екатерина Алексеевна, насколько известно, в нем не состояла; однако тридцать лет спустя императрица пригласила двух членов того давнего кружка, И. И. Шувалова и А. С. Строганова, в свой литературный и театральный салон[62]. По всей видимости, Екатерина IІ вдохновлялась «Блистательным орденом Лантюрлю» (Sublime ordre des Lanturlus), парижским салоном маркизы де Лаферте-Имбо, высмеивающим ученые и философские рацеи. Многие годы Гримм, настоятель шутливого ордена, расхваливал его Екатерине IІ, а в 1782 г. принял в него великого князя Павла Петровича и великую княгиня Марию Федоровну, приехавших ненадолго в Париж.
Осенью 1783 г. в сотрудничестве с Л. Нарышкиным императрица (разумеется, анонимно) напечатала в 7‐м номере журнала «Собеседник любителей российского слова»[63] «Общества незнающих повседневную записку», высмеивающую ученые собрания[64]. Ее можно истолковать как критику масонства[65] и как пародию на заседания только что созданной Российской академии под руководством княгини Е. Р. Дашковой.
Путешествие в Тавриду весной и летом 1787 г., решавшее важнейшие политические задачи, проходило в атмосфере театрального праздника, карнавала. Поскольку два венценосца, австрийский и польский, путешествовали инкогнито, по велению Екатерины IІ приближенные отбросили этикет и говорили «ты» друг другу и ей самой, что вынудило принца де Линя придумать обращение «Твое Величество». 18(29) мая 1787 г. А. В. Храповицкий занес в дневник ее отзыв об Иосифе IІ:
Он много читал и имеет сведения; но будучи строг против самого себя, требует от всех неутомимости и невозможного совершенства; не знает русской пословицы: мешать дело с бездельем; двух бунтов сам был причиною. Тяжел в разговорах. P. de Ligne, cachant sous la frivolité la philosophie la plus profonde et ayant le coup d’œil juste[66], его перевертывает[67].
Все дружно занимались сочинительством. Тон шуткам, проказам и розыгрышам задавал Л. Нарышкин, и он же был героем литературных небылиц («Leoniana ou dits et faits de sir Léon, Grand Écuyer, recueillis par ses amis», «Relation authentique d’un voyage outre-mer que sir Léon, Grand Écuyer, entrepris par l’avis de quelques-uns de ses amis»)[68].
Франсиско де Миранда, приехавший в Россию и присоединившийся ко двору в Киеве в феврале 1787 г., более чем критически отозвался в своем дневнике о тех, кто в отличие от него добился благорасположения Екатерины IІ и поехал с ней в Тавриду. Сам же он отправился в Москву, а затем в Петербург:
26 марта [1787 г.] Боже мой, до чего же низкий льстец этот Де Линь, он готов ходить на задних лапках!
22 апреля. <…> там я имел продолжительную беседу <…> с бесстыжим распутником Де Линем, который рассказывал, как предавался любовным утехам с госпожой С…б прямо на карточном столе. <…>
Я прочел шутливую эпиграмму, отпечатанную в типографии для увеселения путешествующих. Ее автор — господин Сегюр. Боже мой, каких только глупостей, вздора и лести не содержит этот листок![69]
Однако императрица гордилась коллективным творчеством, рассказывала о нем в письмах Гримму и посылала ему тексты. Пользуясь наставлениями принца де Линя и графа де Сегюра, она попробовала свои силы в стихотворчестве, но смогла сочинить только две строчки буриме (о котором Линь напомнил ей в письме от 14 июля 1790 г.):
Было создано «Общество незнающих»; Линь, Сегюр, Кобенцль, принц Нассау-Зиген и Дмитриев-Мамонов выписали Екатерине IІ «Аттестат в незнании» и «Диплом о незнании», а та в ответ подтвердила лично свой титул «незнающей». Однако у стареющей императрицы были далеко идущие планы: занять и развлечь сочинительством своего молодого фаворита А. Дмитриева-Мамонова и заодно улучшить репертуар русского театра пьесами на французском языке. Они предназначались для Эрмитажного театра, построенного в 1785 г. Игровое сообщество сделалось литературным и театральным. Царица нашла соавторов, о которых втуне мечтала, посылая французские тексты «Наказа», а затем двух своих комедий Вольтеру, проводя часы в ежевечерних беседах с Дидро.
После возвращения из Крыма августейшая писательница велела всем засучить рукава и приниматься за дело. Она пишет Гримму 3(14) октября 1787 г., что «красный камзол» (прозвище Дмитриева-Мамонова) пошлет ему комическую «пословицу, наполовину мою, наполовину его; у нас их хоть отбавляй и мы решили, что это единственное средство вернуть добрую комедию на театр»[70]. Она продолжает год спустя, 3(14) октября 1788 г.:
Посылаю Вам две пословицы, сочиненные господином красным камзолом в августе месяце. Продукция авторов эрмитажного театра может уже составить по меньшей мере два тома: пятеро молодцев, видно, только этим и занимаются и наперебой задают друг другу задания: ты вот что сделаешь, велит один, а другой отвечает, а ты вот что; как если бы им за это платили: сейчас четыре пьесы в работе и примерно столько же готово[71].
Издание пьес на французском в четырех томах (декабрь 1788–1789), подготовленное А. Храповицким, было напечатано в Петербурге в типографии Горного училища в тридцати экземплярах, без указания авторов, места и года издания[72]. Фамилии появляются в двух парижских изданиях 1798 г., и там пьесы, первоначально озаглавленные по обыгранным в них пословицам, представлены под новыми названиями[73].
Граф Луи-Филипп де Сегюр дал трагедию «Кориолан»[74], а все остальные написали комедии. Посвящены они недостаткам и причудам самих авторов. Императрица издевается над дамой, которая требует от всех сочинять пословицы («Пословичный зуд» / «La Rage aux proverbes»). В «Недоразумениях» («Les Quiproquos») барона д’Эста поэт путает жизнь и сочиненную им комедию и в итоге теряет наследство и невесту. Граф Строганов, блистательный коллекционер, высмеивает любителя живописи, который не может отличить правду от вымысла и верит в существование людей, которые рождаются стариками и умирают младенцами («Утро любителя искусств» / «La Matinée de l’amateur»)[75]. И. И. Шувалов излагает теорию драмы, разоблачая продажных писак и невежественных критиков («Критиковать легко, а творить трудно» / «La Critique est aisée, mais l’art est difficile»). Дмитриев-Мамонов и Екатерина IІ издеваются над причудами Л. Нарышкина («Беззаботный» / «L’Insouciant»). Принц де Линь превозносит щедрость философа-филантропа и высмеивает скупых богачей поляков («Не все то золото, что блестит»/«Bonne renommée vaut mieux que ceinture dorée»). Он задевает не только своих свойственников, но и себя самого, ибо в 1780 г. князь Массальский, епископ Виленский, добился того, что сейм даровал Линю польское гражданство[76].
Комическая пословица графа Людвига фон Кобенцля «Не учи ученого» («On n’a pas besoin que Gros Jean remontre à son curé»), напечатанная в феврале 1789 г., но сочиненная, видимо, в 1787‐м, — превосходный пример коллективного творчества. Она основана на устных и шутливых рассказах Екатерины IІ о приездах в Россию Ле Мерсье де ла Ривьера (которого она высмеяла в комедии «Передняя знатного барина», 1770) и затем Дидро. Граф де Сегюр воспроизводит их в своих мемуарах[77]. Кобенцль добавил еще вольтеровы насмешки над Руссо, создав коллективный образ философа-утописта. Абсурдные реформы господина Закономана (M. de la Régimanie), направленные на уничтожение городов и роскоши, ограничение народонаселения и полную уравниловку, не имеют ничего общего с учением физиократов; однако они курьезным образом предвещают французскую революцию и мальтузианство[78].
Граф фон Кобенцль упоминает заглавие пьесы, посылая дипломатические инструкции принцу де Линю, отправленному наблюдателем в армию князя Потемкина:
Вы требовали, любезный князь, чтобы я написал пословицу, а меня подмывает ответить, что именно ее я и разыгрываю,
Во время войны с Турцией принц де Линь не ограничивается письмами, донесениями и комедиями. Он видит себя певцом во стане русских воинов и прославляет взятие Очакова, в котором, впрочем, участия не принимал. С помощью некоего русского друга он переложил на французский оду Ломоносова на взятие Хотина в 1739 г., заменив фельдмаршала Миниха Потемкиным, а Анну Иоанновну — Екатериной IІ. Линь уверяет, что «Ломоносов, единственный русский поэт, был сильнее Пиндара и выразительней [Жан-Батиста] Руссо». Однако сам принц лучше воспевает любовь, а не кровь. Добавим, что и французские военные не отставали от него. Уже упоминавшийся барон д’Эста сочинил «Взятие Очакова, россиянам посвященное» (1789), а затем «Послание Его Высочеству князю Потемкину-Таврическому <…> на взятие Бендер» (1790), а граф де Ланжерон — шутливую поэму «Великая история великого отъезда, великого приезда, великого сражения, великого штурма, великой раны и великого возвращения великого носа Его Высочества принца Шарля де Линя. Великое попурри» (1790).
Война, начавшая в 1787 г., принципиально изменила роль принца де Линя. В отличие от Вольтера, дававшего советы, принц, дипломат и военный, хотел претворять их в жизнь. Философ многократно предлагал императрице встретиться в Константинополе, когда его завоюют русские войска:
Умоляю, напишите, где я могу умереть от счастья у Ваших ног? В Яссах, Андрианополе или Константинополе? Верхом приехать не смогу, ибо я не генерал Миних, который был превосходным наездником в восемьдесят лет, но доберусь на носилках (Ферней, 12 августа 1769 г.).
Я могу добраться на носилках до Константинополя к концу октября, если буду жив (Ферней, 12 марта 1771 г.).
Принц де Линь приглашает Суворова выпить за здоровье Екатерины IІ в Святой Софии; он шутит, но только отчасти:
Я предсказал то, что Вы совершили, и предсказываю еще Ваше вступление в Константинополь. Если бы нашлись те, кто мне поверит, как бы ни малы они были числом, я бы отправился в их обществе, дабы выпить с Вами за здоровье Екатерины Великой на равнинах Софии ([Вильно], 25 февраля 1791 г.).
В такой же манере Суворов обсуждает с Линем новую военную тактику:
Толстый и плотный батальон-каре, развернутый фалангою, решит судьбу. Счастье поможет нам. Пожнем колонну огромную и колыхающуюся, подобно как бы ударяло во оную великое стенобойное орудие. Во вратах, в которых душа оставила тело Палеологов, будет наш верх ([ноябрь 1789 г.]).
В октябре 1787 г. император Иосиф IІ назначил фельдцейхмейстера (генерала от инфантерии) принца де Линя посредником между австрийскими и русскими войсками. В декабре 1787 г. он прибыл в лагерь Потемкина в Елисаветграде, получив звание генерал-аншефа русской армии. Летом 1788‐го принц принимал участие в боевых действиях под Очаковом, но в октябре, разочарованный медлительностью осады, уехал в армию фельдмаршала Румянцева в Молдавию, где пробыл до конца года. Перед Линем были поставлены задачи: войти в доверие к князю Потемкину, обеспечить обмен информацией и координировать военные действия союзников. Но в первую очередь понудить русских безотлагательно напасть на турок. Оба государства, Россия и Австрия, не были готовы к войне и вежливо пропускали вперед союзника. А потому Екатерина IІ и князь Потемкин, несмотря на личную симпатию к Линю, во время войны относятся к нему с подозрением:
Сего утра Линь получил от Цесаря повеление ехать к Вам. Он думал иметь команду, взять Белград, а вместо того его шпионом определяют. Естьли он Вам будет в тягость, то, чаю, его отправить можно в Вену с условием о будущей или нынешней кампании <…>. Кажется, по письму Императора к нему, что нас от Валахии и Молдавии отдалить хотят, да и из Галиции пропитания не обещают, а оставляют все себе (Екатерина IІ Г. А. Потемкину, 18(29) октября 1787 г.)[80].
Переписку принца (и его сына[81]) перлюстрируют и в ставке Потемкина[82], и в столице. Согласно записям А. В. Храповицкого, императрица еще 4(15) апреля 1787 г. читала письма, адресованные Линю, Сегюру и Кобенцлю[83], и, разумеется, продолжила в 1788 г.
Граф фон Кобенцль использовал письма своего «дипломатического жокея» (как иронически именует себя Линь) для интриг в Петербурге. Полагая, что Потемкин не торопится вести боевые действия, он стремился ослабить его влияние при дворе. Князь узнал об этом и пришел в ярость. Он писал императрице:
Австрийцы устраивают на меня ков, ища всячески моей пагубы. <…> Принц Линь, как человек ветреный и ничего святого не имеющий, инструментом сего мерзкого предприятия. Он писал с своим нарочным курьером к Графу Кобенцлю, что я не тот, который бы хотел вести дела здешние в пользу его государя, и что я не хочу делать движения для отвлечения сил турецких от их пределов, что я сумневаюсь в чистосердечии их. Одним словом, что теперь настоит время меня спихнуть <…> (Г. А. Потемкин к Екатерине IІ [до 5(16) мая 1788 г.])[84].
И в следующем письме: «Принц де Линь как ветряная мельница: я у него иногда Ферсит, и иногда Ахилесс. Теперь превозносит меня до небес, а навалился на капуцина здешнего» (Г. А. Потемкин к Екатерине IІ, Елисаветград, 5(16) мая [1788 г.])[85].
Скромные успехи русских войск и поражения австрийцев сделали положение принца де Линя более чем щекотливым, а миссию — невыполнимой. Письма его, адресованные русским генералам и фельдмаршалам, вежливые и любезные, шутливые и льстивые, стремятся сгладить напряжение и улучшить отношения между союзниками. Правду он пишет графу Сегюру и графу Кобенцлю. А. В. Храповицкий, секретарь Екатерины IІ, заносит дневник 17(28) декабря 1788 г.:
Замечена в перлюстрации видимая к нам злоба принца Де-Линь, в которой, может быть, участвует и гр. Кобенцль; ибо к нему и к гр. Сегюру пишет принц из Ясс, что обе наши армии многочисленны только больными и умирающими; вся тягость войны пала на Австрийцев, где ошибки шести генералов сам Император умом и присутствием своим должен был исправить; Турки пленные и Хотинские аманаты говорят о гр. П. А. Р. За-м [Румянцеве-Задунайском], что в прошедшую войну был он визирь, а теперь только сераскер; нужен мир, и не худо бы было prendre au mot Hertzberg[86], прекрасную Молдавскую провинцию сделать независимою из единой любви к человечеству: тут же наклоняет к скорейшему союзу с Бурбонскими дворами[87], и кажется, целит нападением на Пруссию[88].
Это письмо к Людвигу фон Кобенцлю от 10 ноября из Ясс сохранилось в двух копиях в фонде перлюстрации АВПРИ с рукописной пометой императрицы: «У Линье родилась противу нас престранная злоба, в которой и печаль по-видимому участь имеет»[89].
Принц знает, что его переписку перехватывали. В «Письмах о прошлой турецкой войне» (1796), оформленных как послания к графу де Сегюру, а затем напечатанных в переработанном виде в сборнике под редакцией Жермены де Сталь в 1809 г. в качестве подлинных писем, Линь оправдывается задним числом:
Мне посылают шифры. О боже мой, какой престранной штуковиной Вы пользуетесь! Да меня черт сто раз утащит, прежде чем я что-нибудь пойму[90]. Я предпочитаю посылать курьеров или пользоваться казаками; мне вообще нравится писать в простоте по почте; тебя читает Государь, хотя ты и не адресовал ему письмо: это позволяет пуститься в откровенности. Так можно выказать радость или недовольство: это спасает от лести или сатиры; это
В 1788 г. принц оправлял письма бесперебойно и во множестве; однако Екатерине IІ он написал только дважды, когда этого требовал этикет. В мае он известил ее, что Иосиф IІ пожаловал Дмитриеву-Мамонову титул графа Священной Римской империи, а в декабре попрощался перед отъездом из России. В «Реляции о моей кампании 1788 г. против турок» (1801), а затем в «Отрывках из истории моей жизни» Линь уверяет, не без сожаления, что если бы он в письмах отозвался с похвалой о военных талантах Потемкина, то был бы осыпан крепостными крестьянами, рублями и брильянтами[93].
После 1788 г. Линь продолжает переписываться с императрицей, с ее фаворитами и военачальниками, но все реже. Теплота и сердечность уступают место вежливости. После смерти Потемкина, затем Екатерины IІ и опалы ее приближенных у него не остается покровителей при петербургском дворе. Церемонные письма к Павлу I, Александру I, князю Александру Куракину посвящены делам практическим и денежным, в первую очередь выплате пенсиона.
Однако принц де Линь русских не забыл. Он радушно принимал русских аристократов, живших в Вене, приезжавших на воды в Теплице, в Богемию. Домашние спектакли и празднества, дружеская и любовная переписка, обмен стихотворными посланиями продолжались до конца его дней.
Русская переписка принца де Линя соответствует роду его занятий: придворная жизнь, военная служба, дипломатия, масонство, литература и любовные увлечения. Представим кратко его корреспондентов, в том числе тех, переписка с которыми не вошла в этот том. В первую очередь это члены императорской семьи: Екатерина IІ, Павел I, Александр I, великий князь Константин. Два фаворита, Григорий Потемкин и Платон Зубов, а также его брат, генерал Валериан Зубов. Напротив, отсутствует Александр Дмитриев-Мамонов, водивший дружбу с принцем де Линем, но эпистолярный жанр не жаловавший. Кобенцль писал Линю (СПб., 9 июля 1788 г.): «Вы никогда не получите от него ни строчки, он пишет только то, что абсолютно необходимо. Ее Величество Императрица тщетно приложила все возможные усилия, дабы понудить его адресовать Вам послание»[94]. Однако среди корреспондентов есть близкий друг Дмитриева-Мамонова, швейцарец Жан-Франсуа де Рибопьер, погибший при штурме Измаила.
Принц де Линь пишет в своих воспоминаниях: «Любовник российской императрицы — придворная должность. Я почти всех их знал»[95], и перечисляет дюжину имен. Впрочем, и эту формулу, и список фаворитов он позаимствовал из «Тайных мемуаров о России» Шарля-Филибера Массона (1800)[96]. Линь поносит Массона страницей раньше, а затем списывает у него. В «Предуведомлении» к «Письмам к маркизе де Куаньи» (1801) он обрушивается на сочинителей книг о приватной жизни императрицы, а сам использует фразы из них в любовных письмах. Он призывает княгиню Екатерину Долгорукую брать пример с Екатерины IІ:
Вы великолепны на вершине алтаря, но спуститесь с него и станьте смертной, станьте и впрямь человечной. Великая Екатерина нашла гений в одном Потемкине, красоту — в одном Ланском[97]. Возьмите меня как Ермолова[98] и вознаградите по меньшей мере мою скромность. Сделайте величественно Ваши три реверанса, дважды в день расставаясь с Вашим окружением, и возвращайтесь подобно ей, с таким видом, словно она удалялась лишь затем, чтобы позаботиться о своей Империи.
Сколько раз это возвращение смешило меня: я говорил себе: четверть часа тому назад Ее Величество вела себя как простое частное лицо! (Теплице, 16 августа [1805 г.? 1806 г.?]).
Среди корреспондентов больше всего военных. Два великих полководца, Петр Румянцев и Александр Суворов, и три фельдмаршала: Григорий Потемкин, Николай Репнин, Иван Салтыков. Генералы: Дмитрий Голицын, Александр Самойлов, Григорий Волконский. А в письмах принц де Линь упоминает и иных знакомых ему русских генералов: М. И. Кутузова, Ю. В. Долгорукова, П. А. Текели, В. П. Мусина-Пушкина, И. П. Горича-Бенесевского, И. Е. Ферзена, С. Ф. Голицына, П. А. Палена, И. К. Эльмпта, В. И. Розена, С. П. Максимовича, И. В. Гудовича и других, не говоря уж о низших чинах. Но отношения у них с принцем непростые. Русские военачальники с уважением относились к его титулу, славе и воинскому званию; им нравилась его общительность, обходительность, остроумие, но когда дело доходило до военной стратегии, его вежливо отстраняли. Линь и Суворов взаимно подшучивали друг над другом, нанизывая ряды гипербол в одическом стиле: «Марс — родитель твой. Минерва родила тебя. Обожают тебя Нимфы Цитерские» (Суворов — принцу де Линю [ноябрь 1789]). Принцу легче общаться с офицерами, приехавшими из Европы: принцем Ангальтским, графом Роже де Дамасом, Александром де Ланжероном, принцем Нассау, Иосифом Дерибасом, Рибопьером.
Другую значительную группу составляют дипломаты: А. М. Белосельский, Ф. Г. Головкин, Ф. М. Гримм, А. Б. Куракин, А. И. Морков, С. С. Уваров, А. К. Разумовский, Н. П. Румянцев, К. О. Поццо ди Борго (дипломат и генерал), Г. М. Спренгтпортен (дипломат и генерал). Некоторые из них были посредниками в переписке между Линем и Екатериной IІ, в том числе А. И. Морков и А. К. Разумовский, а также Платон Зубов.
Что касается писателей, то они, как правило, владеют несколькими языками, французским, русским, немецким: Август Коцебу, Юлия Крюденер, Екатерина IІ, Ф. М. Гримм, А. М. Белосельский, З. А. Волконская, А. П. Шувалов и его дочь П. А. Голицына, Ф. Г. Головкин и его супруга Н. П. Головкина, С. С. Уваров, Л. Нарышкин, П. И. Тюфякин-Оболенский, Е. И. Голицына (автор трактата по математике), Д. В. Голицын (автор книги о военном деле). С Уваровым, Головкиным, Белосельским и Коцебу обмен посланиями принимает форму поэтического соревнования, а с госпожой Крюденер — состязания в прозе: принц де Линь пишет продолжение ее романа «Валери». Неудивительно, что в письмах речь частенько идет о литературе, о новых сочинениях и замыслах.
Принц де Линь и его сын Шарль, как очень многие в ту пору, были масонами[99], но неизвестно, участвовали ли они в заседаниях русских масонских лож. Разумеется, они об этом не распространялись, тем более что в ту пору Екатерина IІ относилась к масонам резко отрицательно. Но среди корреспондентов и знакомых Линя масонов много, в том числе весьма влиятельных: А. С. Строганов, Н. В. Репнин, А. Б. Куракин, И. И. Шувалов, А. П. Шувалов, Л. А. Нарышкин, А. М. Белосельский, А. В. Суворов, Павел I, Д. В. Голицын, С. С. Уваров, а также А. Коцебу, А. Ланжерон, И. Дерибас, принц К. Нассау-Зиген, граф де Л. Ф. де Сегюр, граф Л. фон Кобенцль, Г. М. Спренгтпортен и др.
Позднее Линь напишет в «Характерах и портретах» и в письме к Иосифу IІ, датированном 1788 г., но сочиненном задним числом, что мартинизм изменил трудный характер Репнина, что чтение книги Сен-Мартена «О заблуждениях и истине» (1775) и мистическая вера превратили кичливого, наглого и вспыльчивого человека в добродетельного и скромного, со смирением переносящего обиды[100].
С князем Н. А. Путятиным и князем П. И. Тюфякиным-Оболенским принца де Линя роднит увлечение парками, тем паче что в его трактовке садовое искусство сочетается с использованием масонской символики[101].
К последнему и весьма тесному кругу относятся светские и дружеские знакомства: Разумовские, Шуваловы, Демидовы, Нарышкины, Голицыны, Варжемоны, княгиня Екатерина Багратион и другие.
Принц де Линь не упускает случай рассыпаться в комплиментах даме, посвятить ей стихи, написать их ей в альбом, сочинить куплеты. До конца жизни он хочет нравиться. Он пишет Гримму (Москва, 3 июля 1787 г.):
Поразительно, к примеру, что Грации перепрыгнули через нашу Священную империю, дабы, бросив Париж, обосноваться в Москве и за двести верст от нее, где мы нашли очаровательных женщин, прекрасно одетых, танцующих, поющих и, возможно, любящих, как ангелы.
Обидевшись на французский пасквиль, обозвавший его «престарелым Приапом, окруженным девками» и расписавший его похождения в России, Линь ответил достойно: «Несколько знатных дам и необходимость проводить почти весь день при дворе не оставляли мне ни сил, ни времени на девок»[102]. В 1801–1807 гг. он засыпает письмами и записками княгиню Екатерину Долгорукую (по большей части без даты — на записках, которые носит слуга, ее не ставят). Была ли это чисто платоническая страсть, как уверяет автор лучшей биографии принца, Ф. Менсел[103]? Трудно сказать, несмотря на более чем тридцатилетнюю разницу в возрасте:
Давно знакомый с Вами, я люблю Вас девятнадцать лет, немного или сильно, восхищаюсь Вами неизменно и обожаю время от времени. Рано или поздно Вы будете ко мне благосклонной. Став для меня мачехой в том, что касается славы или богатства, фортуна не лишила меня тех даров, кои другие скорее утрачивают: я имею в виду чувствительность. Приезжайте и посмотрите, бахвалюсь ли я (Вена, 20 апреля [1806 г.]).
Принц настаивает:
Я не обхаживаю женщин на немецкий манер, пачкая туфли моей возлюбленной, вешаясь ей на шею и марая грязью ее чулки. Я проделываю сие только с офицерскими женами. Но если мое колено, рука или плечо случайно касаются Ваших, Вы тут же впадаете в гнев [осень 1805 г.?].
Придам даже грубый тон моим письмам и скажу Вам по поводу Вашей сдержанности, лишающей меня прикосновения к Вашей руке, колену и прочих маленьких невинных милостей, навроде попыток взять Вас под руку или коснуться Вашего плеча, что я предпочитаю торговцев оптом, а не в розницу. Я бы простил Вам отказ от розницы, если бы Вы согласились на другое [осень 1805 г.?].
Сердится на строгость:
Я никогда не отправлял в отставку. Я уходил порой в отставку. Я часто получал абшид: но потому, что был уже занят в другом месте. Ныне сего не скажешь, а я его получаю. Нет, Вы не из цивилизованных русских. Вы все еще варвар тех времен, когда вы еще даже не приняли крещения. Вы делаете вид, что верите, будто мои письма и мое чувство к Вам — игра ума. (Теплице, 16 августа [1805 г.? 1806 г.?]).
Принц разжигает ревность княгини, неоднократно поминает другую возлюбленную, «агнца», а также более опасную соперницу, молодую и красивую княгиню Екатерину Багратион, вскружившую голову Вене:
Что побуждает меня безумно любить прелестную малютку Багратион, так это то, что мы все время сравниваем Вас с другими и беспрерывно говорим о дюжине достоинств и полудюжине красавиц. Она мила, и ее общество прелестно (Теплице, 8 августа [1806 г.?]).
Принц называет свои ежедневные записки «сердечным бульоном», подхватывая словцо госпожи де Полиньяк, сорок лет кряду получавшей подобные послания от господина де Майбуа. Он объясняет:
Догадались ли Вы, великая угадчица, почему я пишу к Вам каждый день и проявляю такой пыл и настойчивость? <…> дабы навредить другим влюбленным в Вас, кои покажутся Вам весьма холодными и сухими, поскольку явно не пишут Вам каждое утро.
Он настаивает: «Читайте и храните меня как „Курс любовной литературы“» ([Теплице, осень 1805 г.?]). Дабы подчеркнуть литературную игру, он добавляет славную цитату из «Опасных связей», изменив ее смысл:
Не моя в том вина[104]. Я искал женщину, более достойную любви, дражайшая княгиня. Я ее не нашел. Потому приходится возвернуться к Вам (Теплице, 7 июля [1805 г.]).
И заключает: «Известно ли Вам, что моя любовная переписка близится к концу? Будь Вы благоразумны в Вене, у нас было бы время любить друг друга, а не писать об этом в письмах» (после 16 августа [1805 г.? 1806 г.?]).
Литературные аргументы не действуют, и Линь прибегает к историческим параллелям, уподобляя княгиню Долгорукую царице. Он без конца напоминает, что она была любовницей Потемкина, и сравнивает их манеру ухаживать. Письма против пушек: «Я немедля откажусь от сих любовных излишеств, каковые стоят мне дороже, чем бессарабские канонады и молдавские оркестры» ([осень 1805 г.]).
Екатерина Долгорукая предстает как Екатерина Великий, как высшее существо, одновременно мужчина и женщина:
Побыв доныне матерью, будьте женщиной, галантной дамой, а после — достойнейшим мужчиной, любезным, элегантным, образованным, совершенного тона, тем, кем Вы в конце концов являетесь, превосходя во всем оба эти пола. Вы легендарное божество (Теплице, 16 августа [1805 г.? 1806 г.?]).
Поделиться книгой: