Помоги проекту - поделись книгой:
Как рождалось могучее школьное товарищество? Одним из первых советских интеллигентов на Терском берегу, а может быть, и первым, был Николай Михайлович Пидемский, зав. районным отделом народного образования. Дед его был одним из крупных вологодских судовладельцев. Николай Михайлович живет и здравствует поныне, по-прежнему в Умбе. Дверь мне открыл красивый мужчина — густые седые волосы, прямая фигура — в старинном роскошном халате. Аристократ старого, пожалуй, петербургского уклада, на девятом десятке лет сохранил осанку, величие. Вовремя ли, не побеспокоил ли?
— Милости прошу. Беседа для меня — роскошь. Если, конечно, не с врачами. Как имя-то ваше? Это какой же церкви, протестантской? Баловались в ту пору, баловались. Как будто русских имен хороших нет. Ну, Николай, например, чем плохо.
Николай Михайлович помнит себя, пятилетнего, в гостях в доме деда: пятнадцать больших полупустых комнат, в которых доживали две старушки. Мать и отец стали медиками, а сам он поехал в Симбирск, на Волгу, строил мосты. Тяжело заболел малярией, и ему кто-то рассказал о целебном климате Терского берега. Приехал, и, правда, выздоровел, окреп.
— Я приехал в двадцать четвертом, Коган, будущий директор школы,— через пять лет. А еще через пять — первые учителя Шумилов, Рюнгинен, Шмик… Школа помещалась в одноэтажном домике, где сейчас библиотека. А мы, учителя, жили на чердаке этого дома.
Жили впятером — эстонец, украинец, еврей, немец и русский. Это я вычислил невольно для себя. А Николай Михайлович — и сейчас внимания на это не обратил, потому что никогда с подобной стороны на учителей не смотрел. Потом, позже, когда воспитывались уже следующие поколения, простые, естественные вещи стали называть завоеванием и гордостью: «братство», «национальное равноправие» или «живут просто, как все». Люди жили как люди — чем гордиться? Работали, делили стол, ютились вместе — зав. роно, директор школы, учителя. Вместе своими руками строили новую школу. Торжественно открыли в 1935 году. Потом вместе с учениками стали строить спортивный зал.
Конечно, знаменитый предвоенный выпуск вырос не на пустом месте. И школа, и весь район были лучшими в области по успеваемости.
Главным действующим лицом был Пидемский.
— Однажды утром заходит ко мне Коган. Год был самый печальный в нашей стране. Я, говорит, только что от председателя райисполкома, он предложил мне твое место. А я, спрашиваю: куда? Он руками развел, сам, мол, понимаешь. А к этому времени уже многих взяли — начальника ГМС, ветеринарного врача, главного агронома. Уже и из учителей Смирнову взяли — географа, я временно ее уроки вел. Каждую ночь за кем-нибудь приходили. Брали по одному, но каждую ночь. «Ну что ж,— говорю Когану, — желаю успеха». — «Да нет, я отказался». Поднимаюсь к Степанову, председателю райисполкома, он на втором этаже, я — на первом. Увидел меня, улыбается: «Что, Коган уже доложил». — «А вы думали промолчит? Он на мое место не пойдет, я его знаю».— «Что собираешься делать?» — «Куда-нибудь в глухомань уеду, сегодня же».— «Ищи замену и давай».
Никто из учителей не соглашался занять место зав. роно. Лишь одного Пидемский уговорил, намекнув, что решается его судьба… Заскочил в тот же день к Архипову, первому секретарю райкома партии. «Давай в Пялицу, это далеко, триста километров морем,— сказал секретарь.— Школа там есть. Пароход уходит вечером».— «Вечером меня могут арестовать прямо на пристани».
Дальше происходит немыслимое. Первый секретарь созванивается с председателем райисполкома. Пароход Кандалакша — Архангельск задерживают на пристани в Умбе до рассвета, председатель выделяет лошадь и учитель с женой ночью переезжают на пароход.
— Через неделю я позвонил из Пялицы Степанову… Нет, арестован. Позвонил Архипову — нет, арестован. Больше их никто не видел.
О местопребывании Пидемского узнали, да он и не скрывал. Его не трогали, рассчитал правильно: когда действует механизм, для отчета — кому нужен человек за триста километров, если столько вокруг под руками, заходи в любой дом.
…Неисповедимы военные судьбы. Директор школы Коган, имея бронь, ушел на фронт рядовым. Попал в минометный взвод, которым командовал его недавний ученик Вадим Закандин. Оба при встрече растерялись. «Ты командуй, командуй, не обращай внимания»,— говорил директор.
Вадим погиб.
Пидемский, тоже с бронью и тоже рядовой, пришел в военкомат.
— Километров около трехсот до военкомата, добрался с трудом. Военком говорит: «Рядового с бронью на фронт брать не имеем права». — «А я, — говорю, — от вас не уйду». Он помощника вызвал, стали думать, как бы мне младший чин офицерский оформить. Я говорю: «Нет, я рядовым пойду». Упросил. В Беломорске иду в форме рядового. В пилотке. Смотрю — учитель наш из школы, из Умбы. Офицер политсостава. Я свернул в сторону, не хотел к бывшим своим подчиненным подходить. Одолжений не хотел. Если б я знал, что он погибнет… Знаете, кто это был? Ваш отец.
Всего ушло из школы на фронт 20 учителей.
Нигилисты были всегда, во все времена. Но нынче их больше, чем когда-либо. Не это худо, а то, что многие из них не шевельнулись, чтобы убрать дурное, отодвинуть зло, чтобы самому, лично попытаться… Не вздрогнули, не встрепенулись, не рискнули серьезно ни на какое дело. Обеспеченные маловеры, бодрые пессимисты, говоруны.
Нигилисты с младых ногтей.
И веру, и неверие надо выстрадать, чтобы чувство было истинным.
Сколько осталось их, довоенных школьных учителей — Пидемский, Сергеева, Касьянова. Трое? Наверное.
Какой верой они платили за неверие в них, незаметные люди маленькой полуостровной земли. Их именами не назовут ни самый мелкий хутор, ни тупичковую улочку, ни какой-нибудь пусть маломощный катер. Это — «народ».
Ни один день их жизни нельзя вычеркнуть из истории, потому что в самое трудное время их достоинство, совесть, долг были самой реальной силой; Отечеству служили горячо и бескорыстно, и на алтарь его отдали все до конца.
…Валуны, скалы, мох — все удаляется, остается позади. Уменьшается до точки пристань на том берегу. В рыбачьем карбасе ночью уплывает Виктор Ногин. Терские мужики, рискуя собой, тайно увозят его. Вместо шести лет он пробыл на Терском берегу восемь дней и теперь возвращается в Петербург, в Москву, на баррикады.
По-прежнему дважды в день я слышу это имя: «Следующая остановка — площадь Ногина».
И думаю о том, кто был с ним в ту ночь на веслах.
Очерк назывался «Пристань на том берегу» («Известия» № 290). Берег — Терский, в Мурманской области, в Заполярье. Невелика земля, не знаменита, но гордиться есть кем. Панкратов Николай Родионович прошел путь от солдата до генерала, летчик Сергей Колыбин повторил подвиг Гастелло и чудом уцелел. Но главная гордость терчан — довоенная 1-я средняя школа в райцентре Умба. Из 24 учеников предвоенного выпуска 22 ушли на фронт. Пятнадцать погибли. Учителя — первая интеллигенция на Терском берегу — своими руками строили школу, имея бронь, они уходили на фронт добровольцами, рядовыми.
В очерке рассказывалось о проводах на фронт, о том, как от деревянной пристани отчаливали переполненные боты, а в них — одни девочки, выпускницы школы. На берегу — родители, вдоль берега по осыпающимся камням бежит мужчина, плачет, кричит: «Лучше я, я вместо тебя!..» Это отец Лены Пузыревой. Его на фронт не брали по возрасту, но потом и он ушел — добровольцем.
Это все земляки мои, о которых в свое время по малолетству ничего не знал. Пришло несколько писем — единицы (кому писать: большинство погибли, другие умерли), в них — уточнения, подробности.
Одно письмо — особой ценности. Выпускница 1941 года узнала на фотографии, опубликованной в «Известиях», всех учеников предвоенного выпуска. С некоторыми из них пересеклись ее фронтовые дороги (не совсем случайно: многие воевали на Севере). В рассказе о том, кто кем был и какими они были, видится портрет целого поколения, портрет Времени. 30-е годы, 40-е…
Давно это было, но до сих пор проводы на войну стоят перед глазами. Обычно старались увезти ночью, чтобы меньше реву было, но в те сутки море штормило, с ночи отложили на утро, с утра на дневные часы, сбежался весь поселок, бабы голосили, мужики смахивали слезу, милиция, сцепившись за руки, сдерживала натиск, не давала никому броситься в море, а мы с песней «Последний нонешний денечек гуляю с вами я, друзья…» отчалили от берега в Малой Пирьгубе. Больше суток болтались в штормовом море (норма 8—9 часов для такого бота), пока добрались до Кандалакши, могли утонуть, шли мы автономно. Две группы девушек были вывезены раньше, тоже по отдельности, только ночью. Мы были последней, третьей, группой, больше райкому комсомола мобилизовать было некого, мужчины шли по линии военкомата.
Отец мой с войны вернулся, проживал в Умбе, там и похоронен. До сих пор старушки поминают его добрым словом: первую военную зиму он жил в Умбе и соглашался починять валенки за деньги (другие пайку хлеба требовали). Вашу тетю — Фалю Богомолову — тоже помню. Она была миловидной девушкой, по характеру спокойная. В войну слышала, что ей оторвало ногу, что ранения были смертельными.
Если сохранились Фалины письма, там должен быть номер полевой почты, это помогло бы при запросе о ней.*
Я не сразу решилась Вам написать, но, может быть, Вы еще вернетесь к теме о земляках, и мои воспоминания Вам пригодятся. Я весь класс помню, фотография которого помещена в газете. Фаля во втором ряду третья справа. Учительница Павла Григорьевна Смирнова в первом ряду первая слева. Она была нашей классной руководительницей, когда в 1937 году ее «взяли» и увезли в Архангельск. Мы ее жалели, но хотели, чтобы ее продержали до лета, не хотелось нам географию учить, она очень строгая была. Отпустили ее через месяц или два, мы опять радовались, на географию поднасели. Помню разговоры взрослых о том, что спасло ее участие в революционной деятельности, когда она была гимназисткой, что она при царе в тюрьме сидела за политику. А много лет спустя я узнала, что забирали ее по инициативе «снизу». Уже после войны в соседнем с ней доме умирала женщина, попросила позвать Павлу Григорьевну, повинилась перед ней, что оговорила ее, польстившись на ее мужа и намереваясь прибрать его к рукам (муж Павлы Григорьевны был завхозом в школе). Это мне рассказал Шкрябин Виталий, он после войны учительствовал в Умбе.
На фото Виталий Шкрябин — ученик, сидит впереди рядом с директором Коганом (Коган — пятый справа). В войну я Шкрябина случайно встретила в Мурманске, тогда наши войска наносили очередной удар по немецко-фашистским захватчикам (зима 1944 — 1945 гг.), а он, старший лейтенант, из армии был списан по ранениям и учился на учительских курсах, в группе было 26 девушек, а он один. Позднее он несколько лет жил здесь, во Фрунзе, и мы дружили семьями, военные дни вспоминали часто. Дословно помню одну его фразу: «Ребята, держись! Нас пятеро, но мы — рота!!!» Я спросила, сколько человек было до боя. Он объяснил, что рота была укомплектована полностью, по нормам военного времени — 250 человек.
Умер Шкрябин два года назад в пос. Вольгинский Владимирской области. Он болел давно, и у него к этому времени были полностью удалены желудок с селезенкой и часть двенадцатиперстной кишки, ведь он воевал в блокадном Ленинграде, военные там тоже ели когда съедобное, когда не очень.
В том же поселке проживал упоминаемый Вами учитель Шумилов Алексей Павлович. Он, может быть, туда потому переехал, что там находится детское учреждение (дом ребенка? детдом? интернат?) для детей Мурманской области.
На фото рядом со Шкрябиным Ваня Шумилов, брат этого самого учителя. Ваню в войну я однажды встретила, это было летом 1944 года. Бои шли под Ленинградом, он лежал в соседнем госпитале, мне сообщили, я его навестила. Он мне рассказал, что под ним развалился третий самолет, его при взрыве забросило на дерево. Позднее с четвертым самолетом он погиб.
Я 10-й класс закончила за неделю до войны, училась вместе с Вадимом Закандиным. Вадим не погиб, как считают многие, его после войны видели. В Умбу он не вернулся. В 1937 году его отца направили директором на лесозавод, в том же году «забрали». А мать, кажется, в войну то ли сама выехала, то ли была выслана как жена «врага народа» (Мурманская область в войну была закрытой, въезд запрещен, ненадежные элементы изгонялись).
Закандина в войну я тоже встречала. Приехала я как-то из Мончегорска в Кандалакшу в командировку, и умбские девушки предложили мне посмотреть, как Вадька директора школы гоняет — Когана, он ведь рядовой, а Вадька — офицер. Мы замаскировались около полигона, на котором проводилась строевая подготовка. Вадим привел отделение солдат, сам стоял и отдавал команды «вперед — назад», «бегом — кругом», «лечь — встать», а Коган, худющий, шинель вокруг ног обвивается, старается изо всех сил, пот по лицу катится, вид измученный и жалкий. Я после этого Вадиму писать перестала без объяснения причин. Не только сейчас, я и тогда понимала, что я не права, что нельзя солдат отправлять на фронт без подготовки, и кто-то это должен делать. Но как Вадька смеет Когана гонять?!!
Жива, по сей день здравствует на девятом десятке лет Нина Емельяновна Сергеева, учительница русского языка и литературы, на снимке внизу справа.
Школу свою вспоминаю с благодарностью. Когда ее строили, я на срубе в догонялки играла. Как только голову не свернула? Игру эту мы называли лапой, на земле бегать нам было неинтересно, чаще гонялись друг за другом по бревнам в заливе. Я в 5-м классе училась, когда в новую школу въехали. Какой она большой казалась! Я приезжала недавно в школу, она уже не казалась мне такой светлой и просторной, как раньше.
Когда я училась в 10-м, то уже мы были лучшими. В нашем классе висело переходящее знамя школы, а переходящее знамя Мурманской области принадлежало всей школе, и для него было выделено особое помещение.
Я была редактором общешкольной стенгазеты, учительской цензуры не было, учителя ее видели, когда она уже на стене висела. А в редколлегию классной стенгазеты я не входила, там на меня карикатуры рисовали, пришлось запретить своим пионерам приходить в мой класс (я была пионервожатой).
Школьный радиоузел помню хорошо. Монтажом руководил мальчик из нашего класса — Валя Заборский. В войну у населения были изъяты все радиоприемники. Тем более подлежал демонтажу школьный радиоузел: там был не только приемник, но и передатчик.
Валентин Заборский в данное время проживает в Краснодаре, персональный пенсионер, в свое время был секретарем Краснодарского крайкома партии (с декабря 1962 года по январь 1965 года В. Заборский работал вторым секретарем Краснодарского промышленного крайкома партии. — Авт.). Это очень большой чин для выходца из народной гущи, а Валька Заборский даже из гопников, что на умбском жаргоне 30-х годов означало — оборванец.
Валентина Заборского я последний раз видела рано утром 23 июня 41-го года на борту парохода «Поморье», умбские мужчины отправлялись воевать. «Поморье» в войну подорвался на мине и затонул, а вез-то продовольствие в Умбу. Умба потом голодала всю зиму.
Все ребята из нашего класса прошли через войну.
Со многими судьба свела, а вот брата моего двоюродного Васю Чемухина, погибшего под Сталинградом, мне так и не довелось встретить на дорогах войны. А его девушку я повстречала. Война с Германией уже была закончена, мы в Рыбинске ждали вагоны, чтобы погрузиться и отправиться на Дальний Восток, другие ждали тоже, однажды меня подозвала незнакомая девушка-сержант, спросила имя и отдала мне мою фотографию. На обратной стороне была моя дарственная надпись брату Васе, его к этому времени уже не было в живых, и я об этом знала. Она не захотела говорить о Васе, может быть, ей было тяжело, а я не настояла и долго потом об этом жалела. Вася был офицером.
О себе: из рабочих, отличница Умбской школы, медсестра в войне с Германией и Японией. Ивановский энергоинститут, инженер-теплоэнергетик — 12 лет в Новокузнецке и до пенсии во Фрунзе, сейчас работающая пенсионерка, рабочая. Малосемейная, живу с дочерью. Все возвращается на круги своя.
Извините за такое длинное письмо.
Всего Вам доброго.
Ваша землячка
ПУЗЫРЕВА.
г. ФРУНЗЕ. 17/XI-87 г.
Вот так, жили-были…
Что добавить к провинциальному групповому портрету?
Человек был во власти времени, но он же определял и лицо времени, была единая зависимость людей от обстоятельств.
Осенью 1985 года школа отметила полувековой юбилей.
* Фаля в 1941-м поступила в Москве в гидрометеорологический институт. Родители не отпускали ее на экзамены: «Не езди, война».— «Война через два-три месяца кончится, а год пропускать — все забуду». Уехала налегке — осеннее пальто, платье, туфли («Ты, мама, зимой одежду вышлешь»). К зиме немцы подошли к столице. Фаля ушла на курсы медсестер, потом на курсы радисток. Последняя открытка была из-под Моздока в январе 1943 года: «Меня положили в госпиталь, немножко заболел живот». Буквы слабые, расплываются.
Бои под Моздоком шли сильные, не исключено, что госпиталь разбомбили. На все запросы после войны отвечали: в списках раненых, убитых, пропавших без вести не значится.
Читательских писем за эти годы было тысячи, но когда он вошел в форме морского пехотинца, я вспомнил и адрес, и суть. «Тихоокеанский флот?» — «Так точно!»
Вот его давнее письмо — отклик на очерки о Евпаторийском десанте:
«В 1971 году я, молодой лейтенант, командир мотострелковой роты, отдыхал в Евпатории. Там я увидел очень сильный памятник морским пехотинцам. Узнал о них, что смог. Тогда же появилось твердое желание попасть в морскую пехоту. Я писал во всевозможные управления кадров…»
Отказывали решительно: одно дело — сухопутные войска, и совсем другое — флот. Он написал семь (!) писем министру обороны. Два года хлопотал, просил, при этом достоинство — сохранил. Предложили вдруг Севастополь — мечта! Но командиром взвода, и он, ротный, отказался.
«И, наконец, в августе 1973 года меня перевели на Тихоокеанский флот. Вы знаете, что почти все части морской пехоты ведут свою родословную с мирных времен. У нас в частях нет своего боевого пути, нет своих героев, мы — есть, а прошлое — забылось. Нельзя ли современным частям морской пехоты присвоить наименования фронтовых частей или назвать их именами десантных операций, именами героев-пехотинцев? Посоветуйте, к кому обратиться.
Валерий Барышев, военнослужащий».
Вопрос я счел риторическим: Барышев, при его-то напоре, не найдет, к кому обратиться?
Сегодня Барышев — уже подполковник, замполит полка морской пехоты. Он достает из объемистого тугого портфеля запросы, ответы, справки, обращения комсомольских собраний части: «О передаче полку по преемственности почетного наименования…»
— Неужели не добились?
— Ничего, ноль.
Никто, ни один человек не сказал Барышеву: «Нет». Идея нравится всем, и чем ответственнее руководитель, тем больше нравится.
В минувшем году хлопотам Барышева был юбилей — 10 лет.
Морская пехота — любимица на флоте, да, пожалуй, и в Вооруженных Силах. Родилась давно — при Петре I: «прорубая окно в Европу», он издал указ о сформировании первого полка морских пехотинцев — в 1705 году. Потом были Гангут, Синоп, Чесменское сражение, Севастополь Крымской войны, Порт-Артур. …Оборона Ленинграда, Одессы, Севастополя, Сталинграда — что ни страница в летописи, то подвиг.
После войны морскую пехоту расформировали.
Очень скоро создали вновь. Частям вручили новые знамена.
А где же старые, гвардейские, политые кровью?
В подвалах, в архивах, в музейных запасниках.
Не повезло не только морской пехоте. После войны были расформированы многие части и соединения, часто волевым порядком, играли роль и личные амбиции полководцев. Среди развеянных в прах соединений оказались и орденоносные, составлявшие гордость армий.
Где они, боевые ордена?
Там же, где и гвардейские знамена,— пылятся.
Небесполезно задуматься: царские полки существовали и хранили традиции века. Старейшие полки русской гвардии Преображенский, Семеновский, сформированные из «потешных» также Петром I, просуществовали до 1918 года, сохранив все до корней.
Как же мы за короткий промежуток умудряемся так безоглядно растрачивать свою славу? Вот уж чем действительно богаты, в чем не надо никого ни догонять, ни перегонять — прошлое, доблесть предков. И усилий почти не надо — все наследное.
Можно ли, нравственно ли делать вид, что история начинается с нас, а прежде было пусто?
Можно ли быть патриотом, не зная истории Родины?
Вполне понятно, что начал Барышев с ближнего начальства — комбата, командира полка, его замполита. «Товарищ подполковник, разрешите обратиться?» Замполит выслушал.
— И с этим ты пришел?
— Так точно.
— У тебя в роте как дисциплина?
— Нормальная.
— Вот иди и занимайся!
Поделиться книгой: