Многоликая Индия

С 1748 года начались нападения на Индию афганского правителя Ахмед-шаха Абдали, который рвался к Дели через Панджаб. Губернатор Панджаба, Мир Манну, быстро понял, что сикхи являются более реальной и маневренной боевой силон, чем правительственные войска, и стал даже дарить военачальникам сикхов деревни, покупая таким путем их поддержку в войнах с афганцами. Но в перерывах между походами Ахмед-шаха он по-прежнему преследовал и казнил сикхов, боясь усиления хальсы.

Все же в 1750-х годах сикхи так окрепли, что фактически стали почти безраздельно господствовать в Панджабе. Ахмед-шах не прекращал своих набегов. Третий, пятый, восьмой поход — кровь хальсы лилась и лилась, а жены и дети сикхов всегда жили под угрозой казней и рабского плена. Несколько раз афганцы взрывали священный храм Харимандир и оскверняли воды его озера, заваливая его убитым скотом, и каждый раз сикхи очищали озеро и восстанавливали свой храм. Девятый поход Ахмед-шаха в 1769 году был последним — вскоре этот «демон захватов» умер.

При дворе Моголов к сикхам было двойственное отношение — с одной стороны, они были заслоном от захватчиков, а с другой — угрозой владычеству правителей в Индии.

Внутри самой хальсы многое уже изменилось за эти годы. Брагские связи и всеобщее равенство уступили место делению на владетельных командиров — мисальдаров и рядовых членов общины, часто не имевших почти никакого имущества. Мисальдары ссорились и стремились отнять друг у друга земли и скот. Тяжбы и противоречия подрывали единство общины, то самое единство, во имя которого она была создана.

В XVIII веке шла полным ходом английская колонизация Индии. Англичане зорко наблюдали за делами в Панджабе и за отношениями сикхов с Моголами, афганцами и Кашмиром. Это был вопрос северо-западной границы, а с нею было связано слишком много политических интересов. Англичане стали поддерживать Моголов против сикхов, когда отряды хальсы стали налетать на земли по ту сторону реки Джамны и на Дели.

В войнах с чужеземками и с соседями, во взаимных распрях Панджаб изнемогал.

В конце XVIII века на историческую арену вышел новый вождь, последний вождь независимого Панджаба, Ранджнт Синг. Подчинив часть мисальдаров силой и примирив остальных друг с другом, он скрепил свой союз с ними тем, что женился на дочерях многих из них. Воссоединив армию, он отбросил афганских завоевателей, снова ринувшихся на земли Панджаба, и, объединив свою страну, провозгласил себя в 1801 году махараджей. За много столетий это был первый верховный правитель Панджаба, сосредоточивший в своих руках всю полноту власти феодального государя.

Он был прекрасным политиком и хозяином в своей стране Жители многих областей Панджаба раньше платили налоги разным захватчикам, теперь Ранджит стал получать налоги со всей страны сам. Он создал двор, реорганизовал суд и благоустроил города. Не желая ущемлять самолюбие властолюбивых своих военачальников, он называл свой двор дарбаром (то есть советом), хальсы и свое правительство — правительством хальсы. Он участвовал в праздниках каждой религиозной общины, показывая этим, что Панджаб должен быть един, вне зависимости от веры, которую исповедуют его жители. Он послал многих юных солдат служить в англо-индийской армии, чтобы перенять опыт дисциплины и организации. Он создал пехоту в своей армии, ту самую пехоту, которую всегда презирали сикхи, называя ее марши танцами дураков. Он развил производство огнестрельного оружия и пороха. Усилившись и окреп-нув, его государство стало представлять собой оплот национальной независимости панджабцев и реальную силу, которую не могли сломить даже англичане.

Богатства Ранджита были сказочны. В его руки попал и легендарный бриллиант Кох-и-Нур — «Гора света», прославленный на весь мир. Когда-то он был найден в рудниках Голконды и очутился во владении Моголов. Когда Надир-шах вторгся в Индию, он отнял у Моголов этот бриллиант вместе с драгоценным Павлиньим троном. После того как Надир был убит, Кох-и-Нур был захвачен Ахмед-шахом Абдали афганским и оставался в руках его династии вплоть до времени правления Ранджита Синга. В эти годы три внука Ахмед-шаха стали смертельно враждовать из-за престола. Один из них, Заман, владел Кох-и-Нуром. Брат Замана, Махмуд, заточил его в темницу и повелел выколоть ему глаза. Но и его глаза не увидели сверканья этого бриллианта, так как третий брат, Шуджа, успел захватить и припрятать его. Махмуд пленил Шуджу и отправил в заточение в Кашмир. Тогда жена Шуджн обратилась за помощью к Ранджиту, обещав ему Кох-и-Нур за спасение ее мужа. Захватив тюрьму, где томился Шуджа, Ранджит вывез его в Пенджаб и в 1813 году стал владельцем несравненного камня.

В непрерывных войнах протекала его жизнь. Был захвачен Кашмир и пограничные с Афганистаном земли, один за другим падали под натиском войск Ранджита вражеские форты. Одной из славнейших его побед было взятие Мультана в 1818 году — города, в котором правили афганцы и через который шли караванные и военные пути в Панджаб.

Особенной доблестью отличались в этих битвах нихалги — орден сикхов, которые не должны умирать своей смертью, по должны искать свою гибель в бою. Этот орден возник еще при жизни гуру Говинда — по преданию, он был основан одним из его сыновей. Ннханги отказывались от семейной жизни, от всякой хозяйственной деятельности, от всего, что не было связано с боем пли с подготовкой к бою. Во всех битвах они были первыми в строю хальсы, они бросались в бой там, где все готовы были отступить, они пробивали брешь в рядах наступающих врагов, устилая своими телами путь сикхов к решающему и победному удару. Были случаи в истории сикхских вони, когда перед небольшими отрядами нихангов, налетавшими в слепой и безудержной ярости, в панике рассеивались превосходящие их по численности и вооружению силы врагов. Славным был путь нихангов до воцарения Ранджита Синга, и новые лавры стяжали они себе в дни его правления: имена их вождей Пхула Синга и Садху Синга знает каждый сикх в современной Индии.

Сложную политику вел Ранджит Синг. Он привлекал к себе на службу и брахманов, и низкокастовых, и гималайских жителей — турков, и представителей одного из кашмирских народов — догра, и европейских офицеров — французов, англичан, итальянцев, венгров, и американцев. Он шел на все для упрочения своей власти и своей армии. Но никакие меры не могли превратить стихийную самоуправную хальсу в регулярную дисциплинированную армию. Солдаты вербовались сразу группами по деревням, и члены каждой такой группы были связаны кровнородственными узами и ставили превыше всех генералов своих традиционных вождей, постоянно поднимая бунты против власти командования и особенно против европейских офицеров, К тому же не было покоя и в покоренных областях — то тут, то там вспыхивали восстания. Не было покоя и при дворе.

Двадцать две жены имел Ранджит Синг, и родственники этих жен спорили за власть, за земли, за влияние при дворе. Семь сыновей он породил на свет, и матери этих сыновей боролись за престолонаследие. Интриговали при дворе и замиренные мисальдары, ослабляя центральную власть своими раздорами. И все же с ревностью следили за нежной привязанностью Ранджнта к юному выходцу из области Джамму, населенной народностью догров, к красавцу Хира Сингу, благодаря которому многие догры стали влиятельными придворными в столице Панджаба.

В это время англичане уяснили себе, что Ранджит успел отвоевать почти лее земли Панджаба и захватил многие из соседних с ним земель и что теперь он может обратить свои взоры и на Дели, и на остальную Индию. Ранджит стремился захватить Синд и выйти к морю, он искал в этом предприятии поддержки англичан, но они упорно отклоняли все его обращения о помощи. Зато, приезжая для переговоров в Панджаб, они проводили тщательную разведку владений Ранджита. И вскоре втянули его в соглашение, по которому пограничные афганцы, сикхи и англичане должны были вместе двинуться на Афганистан, чтобы отнять власть у его правителя Дост Мухаммеда и посадить на трои Шуджу, некогда спасенного Ранджитом. Он подписал соглашение, но сам не успел принять участия в этой операции — в 1838 году его разбил паралич, а в 1839 году он навеки простился со своим дорогим Панджабом.

Жизнь этого человека, его яркая интенсивная натура, его безудержная страстность во всем, его ум и решительность — все это воспевается современными панджабцами так живо, как будто он правил всего каких-нибудь десять лет тому назад. Много книг, стихов в песен написано о нем и о годах его царствования. В памяти народа он остался как самодержавный властитель, умный политик и человек, исступленно любивший жизнь во всех ее проявлениях: он умел ценить красоту, хотя сам был лицом темен, ряб и одноглаз; он умел любоваться ярким блеском чужих нарядов, но сам носил скромные однотонные одежды; он был привязан к жизни, как к самой любимой жене, но без колебаний рисковал собою в каждом бою; сам был безмерно гостеприимен и щедр, но равнодушно относился к дарам и подношениям, даже жену несчастного Шуджи настоятельно просил принять 300 тысяч рупий за отданный алмаз Кох-и-Нур; убивая людей в бою, он ни разу не изрек смертного приговора для тех, кто представал перед его судом, — гак о нем пишут, поют, рассказывают в Панджабе.

При всей противоречивости своей натуры он был именно тем человеком, который был нужен истории для того, чтобы создать единый и независимый Панджаб. После его смерти начался распад его государства. В армии начались раздоры между выборными старшинами и офицерами, судопроизводство больше не следовало букве закона, крестьяне отказывались платить налоги землевладельцам, потому что те произвольно завышали налоги и вели постоянную вражду из-за земель и власти.

Шестилетний сын Ранджита, Далип Сниг, был наконец возведен на трон в 1842 году, а его мать стала регентшей Панджаба. Но страна была уже обречена. Англичане стали стягивать войска к границам Панджаба и возводить понтонные мосты на реке Сатледж. В последний раз сикхская армия сделала попытку отбросить врага — отряды сикхов перешли Сатледж и воззвали к своему правительству, прося немедленно прислать подкрепление. Но им никто ничего не прислал. Мать Далипа и ее советники уже сговаривались с английским командованием о сдаче колонизаторам половины Панджаба. Преданные высокими государственными чиновниками сикхи были разгромлены в неравной битве. Маленький Далип Синг попал под «охрану» колонизаторов, и они стали воспитывать из сына непобедимого Ранджита своего преданного слугу и сторонника. Бесславно стал влачить свои дни сын славного отца: повторилась трагедия Орленка, сына Наполеона.

А генерал-губернатор Индии лорд Дальхузи писал в Англию: «Передо мной стоит главная задача — полностью разбить и рассеять силы сикхов, свергнуть их династию и подчинить народ. Это надо сделать быстро, окончательно и навсегда».

Поводом к удару по Панджабу послужило выражение недовольства со стороны губернатора Мультана. Колонизаторы назвали это восстанием сикхов и бросили свою армию в бой.

Армия хальсы была разбита. Практически лишенная руководства, раздираемая внутренними противоречиями, ослабленная бесчисленными боями, проданная и преданная своим правительством, хальса билась так отважно, что эту битву англичане считают одной из самых трудных, пережитых ими за весь период покорения Индии.

10 марта 1849 года остатки сикхов сложили оружие, а через две недели по всем базарам уже читали указ о присоединении Панджаба — последним в Индии! — к территории Ост-Индской компании.

А ЭТО — НИХАНГИ!

Мне сказали, что в дни праздника Байсакхи, праздника весны, все ниханги собираются для проведения воинских игр в Анандпур — священный для каждого сикха город, город, где родилась хальса, в Амритсар — столицу сикхов и в небольшой городок на юге Панджаба, Дам-дама, где десятый гуру, воинственный Говинд, долгое время скрывался от врагов.

Поскольку ближе всего был Дамдама, или, как его почтительно зовут сикхи, Дамдама-сахаб, то есть «господин Дамдама», я решила поехать туда.

Двадцать миль по жгучей песчаной пустыне, где ветер хлещет по лицу горячим песком, где нельзя дышать носом, потому что он сразу пересыхает и трескается до крови, и нельзя дышать ртом, потому что в горло, в легкие и даже в пищевод набивается песок, — по этой пустыне лучше всего бы ехать в закрытой машине. Но закрытой машины не было, а был открытый «джип», и мы проехали эти двадцать миль, умножая своей скоростью напористую скорость знойного ветра и причиняя этим себе двойные мучения. Проехали и прибыли в Дамдама, где кипела ярмарка и по песчаным улочкам сплошной массой двигалась толпа ярко одетых крестьян из окрестных деревень. Почти все — сикхи. В пестрых тюрбанах, ярких рубахах, в длинных дхоти (которые они надевают, как юбку-запашку, завязывая углы узлом на животе) и, конечно же, с оружием: мечами, кинжалами, ружьями, палками, окованными медью.

И повсюду в толпе — ниханги. Тюрбаны, как башни, достигающие иногда метровой высоты, и в складках тюрбанов — кинжалы. Спереди на тюрбанах сверкают вырезанные из стали символы сикхизма — изображение различного оружия, а сверху на тюрбаны нанизаны, как кольца на палец, одна над другой, — чакры.

Чакра — древнейшее оружие Индии, о котором всегда говорят и пишут, что его можно увидеть только на храмовых скульптурах, в руках каменных богов, и что уже много столетий назад она полностью вышла из употребления, — эта чакра, оказывается, не только хорошо знакома нихангам, но они ею пользуются как оружием в своих потешных воинских битвах. Это тяжелое плоское стальное кольцо, подобное диску с вырезанной серединой, и отточенное по внешнему краю как бритва. Его раскручивают на двух пальцах и бросают во врага. Чакра летит, вращаясь в горизонтальной плоскости, и при метком попадании (в шею) может начисто срезать голову.

Этим оружием пользовался бог Вишну, говорит предание. И оно же было излюбленным оружием бога Кришны. В «Махабхарате» подробно повествуется о том, как он однажды срезал своей чакрой голову заносчивого царя Шишупалы — сеятеля зла, покарав его за всю неправедную его жизнь.

Не думала и не гадала я, когда занималась «Махабхаратой», что встречусь лицом к лицу с чакрой в реальной жизни, в наше гремя.

Ниханги, ниханги, рыцари воинской смерти, нет вам сейчас другого применения, кроме воинских игр да помощи и совета в деле ковки оружия в Панджабе! Сколько их собралось в Дамдама в дни Байсакхи? Трудно сказать. Мне показалось, что тысячи две, а впрочем, может быть, и три. Они группами бродят по дорогам Панджаба, как цыгане, снят в больших крытых повозках или прямо на земле. По уставу своего ордена, они не должны иметь семьи и не должны нигде работать, все получая бесплатно от населения.

Вооруженные до зубов, с лохматыми бородами, в огромных своих тюрбанах, из которых торчат рукоятки кинжалов, они вызывают боязливое восхищение в душах своих соплеменников и служат живыми памятниками собственной своей прошлой славы. Они приходят в деревни и говорят: «Мы голодны», и сейчас же жители выносят нм все требуемые продукты. Они презирают деньги, не имеют их и даже государственным транспортом пользуются бесплатно.

И горе тому, кто ослушается ниханга, возразит ему или хотя бы посмотрит на него косо, — можно заплатить жизнью за такую дерзость. Ниханги убивают без колебаний, потому что сами не боятся смерти.

Ярмарочная толпа в Дамдама была переполнена нихангами. Всю первую половину дня они бродили по ярмарке, спали под деревьями, готовили пищу на кострах, готовили и пили се ой знаменитый бханг — наркотический напиток из тертых листьев какого-то растения с водой. Они давали бханг и своим коням и собакам, Собаки без нужды ощеривались друг на друга, а копи возбужденно ржали и рвались с привязи.

После того как дневной знои стал спадать, вся толпа оживленно двинулась в гурдваре и священному пруду возле нее. Я взобралась с кинокамерой на кучу каких-то белых горячих камней и приготовилась снимать. Отсюда было видно все — и перспектива пруда и дороги, и вход в гурдвару, и кишащая народом площадь.

Это была лучшая точка под солнцем — увы, в буквальном смысле этого слова! — для того, чтобы начинать фильм о празднике нихангов. Моя спина скоро раскалилась, как плита, по зато камера была надежно укрыта в моей собственной тени, и освещение было превосходным.

Наконец вокруг пруда двинулась процессия нихангов. Что это было за зрелище! Впереди на слоне в золоченом паланкине ехал их вождь. За ним в беспорядке скакали на своих опьяненных конях всадники, а за всадниками валом валила толпа пеших нихангов во главе с обязательной пятеркой воинов — «панч пиярэ». Традиционные цвета одежды нихангов — синий и желтый — в самых разных комбинациях окрашивали всю процессию, и, подобно красному туману, ее окутывали клубы рыжей пыли. Все эти краски дополнялись бесчисленными вспышками блеска на остриях копии и на чакрах.

Вот так вот, вероятно, именно так выглядела хальса и в годы средневековья, когда сикхи собирались на бой, готовый разгореться на этой земле, на этой самой земле, где сейчас они проходят в процессии.

А над всем возвышались купола гурдвары, и издалека была видна картина под ее крышей, изображавшая сцену казни двух малолетних сыновей гуру Говинда — замуровывание их в стене.

На этой картине враги с перекошенными от ненависти лицами торопливо клали кирпичи, а два мальчика, уже замурованные по пояс, спокойно стояли, молитвенно сложив руки, и вокруг их тюрбанов сияли нимбы святости.

Проходя мимо этого изображения, ниханги потрясали оружием и выкрикивали угрозы, затем на миг скрывались в гурдваре для молитвы, тут же выходили обратно и устремлялись куда-то прямо по скошенным полям.

Я устремилась вслед за ними.

— Не ходите, — говорили мне. — Разве вы не видите, что это опасно? Посмотрите, ведь даже другие сикхи следуют за ними в отдалении.

Действительно, все держались на расстоянии не меньше трехсот метров от славной процессии. Но мне-то нужен был фильм. Такой возможности больше не будет, видимо, никогда в жизни. И я пустилась догонять моих нихангов.

Почти милю шла я за ними по песчаным полям, прорываясь сквозь тучи пыли, и наконец мы достигли нужного места. По знаку своего вождя вся процессия остановилась, и воины мгновенно выстроились квадратом вокруг недавно сжатого поля. Я как-то невольно очутилась в первом ряду и, оглядевшись вокруг, увидала только ряды колышущихся тюрбанов, бороды да блеск стали. Так женщина кощунственно попала в ряды нихангов, да еще в момент их воинских состязаний. «Хорошо еще, — подумала я, — что я надела сине-желтое платье да волосы догадалась прикрыть синей косенкой. Ух! Как они на меня тем не менее косятся. Что-то будет?» Но раздумывать было поздно, я уже была тут, и надо было снимать.

Как они джигитовали! И сидя, и стоя на седле, и свешиваясь с седла, они скакали с копьями наперевес, подхватывали копьями разложенные по полю пучки травы, поражали на скаку любую цель. Во все стороны по полю носились молодые неоседланные лошади, выпускаемые на состязания на предмет «обучения примером». В разных концах поля ниханги исполняли обрядовые воинские пляски, обязательные перед началом рукопашных схваток, затем, прошептав краткую молитву, преклоняли колено перед разложенными йа чистых полотках мечами и кинжалами, брали их и вступали в жаркие поединки друг с другом.

В воздухе описывали сверкающие траектории стремительно летящие вращающиеся чакры, и, куда ни посмотри, всюду сталь звенела о сталь, раздавались боевые вскрики, вздымалась пыль под босыми ногами воинов.

Одна из лошадей вдруг поскакала прямо в мою сторону. «Эффектный кадр!» подумала я, поспешно нажимая спусковую кнопку аппарата, не сообразив, что видимое в кадровом окошке кажется более удаленным, чем оно есть на самом деле. Отброшенная в сторону чьей-то сильной рукой, я отлетела вместе с камерой метра на два, и в тот же миг копыта опустились на то место, где я только что стояла.

И до сих пор, прокручивая эту пленку, я восхищаюсь видом вздыбленной лошади на кадре и вспоминаю, как ниханги спасли мне жизнь, как ни парадоксально это звучит.

А затем меня пригласил через посланца один из их вождей и милостиво позволил мне сесть на землю справа от себя. И сам подал мне стальную чашу с водой, поговорил со мной — по-английски! — о нашей стране, сиял со своей руки стальной браслет и надел на мою, сказав:

— Теперь ты моя сестра. И всегда своей рукой ты должна делать только добрые дела. Запиши, как ты можешь меня найти, если понадобится.

— Для чего, брат мой, вы можете быть мне надобны?

— Мало ли для чего. А вдруг тебя кто-нибудь обидит.

— Так что я должна тогда сделать?

— Немедленно напиши вот в эту гурдвару. И мне передадут.

— И что будет?

— Я сразу же приеду.

— Для чего?

— Убью, — спокойно сказал он, так, как мог бы сказать «пойду пообедаю» или что-нибудь в этом роде.

«А ведь и впрямь может убить, — мелькнула у меня мысль. — Вот какого брата я приобрела!»

Поблагодарив его за желание оказать мне в жизни такую, я бы сказала, решительную поддержку, я сразу ощутила себя в полной безопасности — здесь, по крайней мере. И когда кончился праздник, я купила ему в лавочке подарок — несколько отрезов на тюрбан, и он сам довел меня до автобуса. Автобус был обвешан гроздьями людей — это был последний рейс из Дамдама. Я бы никогда не смогла протиснуться внутрь, если бы не мой брат. Он кончиком кинжала в ножнах только слегка прикоснулся к плечам тех, кто висел на дверцах, и они, оглянувшись и увидев, с кем имеют дело, осыпались на землю, как листья. Он вошел и ввел за руку меня. Затем без слов, снова так же выразительно попросил освободить мне место и, только усадив меня с удобствами, сложил руки, прощаясь.

— Так не забудь, как меня найти, сестра. Да славится бог.

— Да славится бог, — ответила я ему общепринятой сикхской формулой, и автобус тронулся.

ТОЛЬКО В БЕЛОМ

Началось с того, что я спросила одного моего студента из Панджаба, Сваран Синга, почему он всегда одет в белое и повязывает тюрбан не так, как все сикхи, — не делает острого уголка над лбом.

— Это потому, мадам, что я не просто сикх, я намдхарисикх.

— Чем вы отличаетесь от них?

— Мы строгие вегетарианцы, а сикхи едят мясо, хотя и они, конечно, коров никогда не убивают и говядины не едят. Мы никогда не пьем алкогольных напитков, а сикхи любят пить. Мы не признаем никакого насилия, а сикхи всегда вооружены и любят драться. Они часто ссорятся, а мы никогда не повышаем голоса.

— Сколько же вас?

— Очень много. Наши старики говорят, что не меньше миллиона, хотя в газетах пишут, что только один лакх.

— То есть сто тысяч?

— Да.

— А где вы все живете?

— В Панджабе. Но есть и в Дели.

— А где ваш дом?

— В Панджабе, конечно. Это наш родной, наш любимый край.

— А в Дели где?

— В дхарм-шале нашей общины. Приходите к нам, мэдам, это недалеко.

И мы вскоре собрались к ним. У каждой религиозной общины в Индии есть свои дхарм-шалы, род гостиниц или караван-сараев.

В этой дхарм-шале жили люди в белом. Здесь им готовили вегетарианскую пищу, и только из колодца в этом дворе они могли пить воду; если они уходили куда-нибудь, они брали воду отсюда с собой. Даже чай они не могли пить — это тоже был греховный напиток.

Община намдхари возникла внутри сикхской общины в начале прошлого века. В отличие от других сикхов, у которых со дня смерти последнего гуру, Говннда Синга, живых гуру больше не было, намдхари начали свою новую династию гуру, которые наследственно возглавляют их общину уже больше ста лет.

Они были борцами Сопротивления — они отказались сотрудничать с англичанами. Они не пользовались почтой. не покупали английских товаров, отказывались от официальных постов.

Их движение росло, и ширилось, и вызвало наконец жестокие репрессии. Англичане расстреляли группу намдхари прямой наводкой из пушек, многих арестовали, а вождей движения, и в том числе их руководителя — гуру Рам Синга, сослали в Бирму, заключив его там в тюрьму в Рангуне. Это было в начале 1870-х годов.

Дальнейшая его судьба неизвестна, но среди намдхари живет поверье, что он бежал в Россию и что даже до сих пор скрывается у нас.

Позже многие из них спрашивали меня, не встречала ли я его где-нибудь в нашей стране. Некоторые говорили, что Россия — это их вторая родина, потому что там Рам Синг нашел себе прибежище. Эта уверенность была трогательной, и мне искренне хотелось, чтобы Рам Синг дожил до наших дней.

Вскоре мы получили приглашение в деревню Бхайни, илп, как ее почтительно называют намдхари, Бхайни-сахаб, то есть «господин Бхайни» Это был один из центров общины, и здесь должен был торжественно справляться их свадебный обряд.

Я решила ехать: пропускать такую возможность было нельзя.

В Лудхиане на вокзале меня встретила толпа сияющих чернобородых намдхари в белоснежных одеждах. Отвели в «джип», набились туда сами — по меньшей мере человек двадцать, — и мы двинулись, оглушительно клаксоня, подобные живой чернобородой пирамиде, по узким уличкам Лудхианы, мимо велорикш, скутеров, верблюдов, велосипедов, мальчишек и коров в сторону шоссе на Бхайни-сахаб.

Миль двадцать по шоссе сквозь знойный воздух сентябрьского Панджаба — в мы на месте.

Тишина. Какая тишина! Много люден вокруг, но все равно тихо, очень тихо. Горячий ветер с сухих полей скользит в листьях огромных деревьев. По песчаным улицам ходят люди в белом. Разговаривают вполголоса, улыбаются. Никакой спешки, никаких резких движений. Они съехались сюда для проведения молитвенного обряда.

Завиваются под ногами легкие песчаные вихри и, крутясь, бесшумно убегают. Не слышишь собственных шагов по мягкому леску, сама говоришь, как и псе, вполголоса. Все как будто во сне.

Где-то скрипит колодезное колесо, где-то поют молитвы.

Деревня — обычная панджабская: глинистая, плоскокрышая, вдоль улиц канавки для сточных вод. Калитки и двери — из сухого темного дерева со стертой старой резьбой.

А к деревне приник городок из палаток и навесов. Разные они — и серые, военные, и белые, и такие цветные, такие многоцветные, что глаз не оторвешь. Меня ведут по деревне и мимо палаток к моему палаточному дворцу, к моей шамиане.

Красивым этим словом — шамиана — называется в Индии сочетание матерчатого навеса с матерчатыми стенами. Тысячи ремесленников занимаются окраской тканей для шамиан и нашивкой на них разноцветных аппликаций. Шамиана — это не только тень, это цветная тень, это сень, на которой созданы узоры для того, чтобы над вами и вокруг вас солнце высвечивало яркие ковры. Когда вы входите в шамиану, вы оказываетесь внутри палитры, вы охвачены красками со всех сторон, вы отгорожены их цветением от всего мира.

Шамианы — это шамаханские шатры, это то, что бывает только в сказках и в Индии. Может быть, они есть еще в каких-нибудь других странах, где я не бывала, — не знаю. Но для меня они стали частью Индии.

Идем по песку сквозь тихую, белую, медленно движущуюся толпу, поворачиваем за угол палаточного городка, и вот перед нами длинный цветной забор из шамианной ткани. Мой спутник откидывает полог — это заменяет собой открывание калитки, — и мы входим во двор. Полог падает, и мы уже окружены этим ярким развеселым забором, а перед нами, посреди двора, стоит красота из красот, шамиана из шамиан, матерчатый дворец. На верхнем тенте, покрывающем значительную часть двора, узоры пущены по красному фону. На среднем тенте, который натянут под первым, фон для цветных аппликаций синий, а третий шатер под двумя первыми — желтый в узорах. Он-то я является двухкомнатным помещением для жилья. Здесь я должна буду провести несколько дней как гостья любезного хозяина — главы секты.

Входим, располагаемся в низких плетеных креслах вокруг стола, отдыхаем после дороги.

В шамиане полумрак, и кажется, что стало еще тише. Сваран встает и включает свет — оказывается, сюда проведено даже электричество. Освещенные изнутри узоры шатра стали плоскими, плотными, замкнули нас в себе. Маленький узорчатый мирок. Кажется, что ничего нет, не было и не будет вне этих переплетающихся и пересекающихся цветных линий и пятен.

Вдруг откинулась завеса, и — вот уж воистину как в сказке! — один за другим вошли несколько мальчиков, все в белом. Каждый пес поднос с чашами, чашками, чашечками. В одних лепешки, в других лепешечки, в третьих каша, потом овощи, затем горячее сладкое молоко и т. д. и т. п. Все сугубо вегетарианское, очень жирное, очень сладкое и вкусное. Всего берем понемножку и едим, едим с огромным аппетитом.

— Вот ваша спальня, дорогая мэдам, — показал мне Сваран на дверь в соседнюю «комнату».