Помоги проекту - поделись книгой:
Поговорив о прекрасной заре, о ее муже — командире в Красной Армии, о трудных условиях жизни в годы заканчивающейся гражданской войны, казалось, что все вопросы исчерпаны. Моя собеседница много говорила о том, что они очень мне благодарны за благородный и человеческий поступок и что они не знают, как и чем меня отблагодарить. Она вдруг тихим грудным, низким голосом говорит мне: — «Вы меня не обидите, если подойдете ко мне как к женщине, и что она ни в коем случае не будет это рассматривать как нехороший поступок с моей стороны, а наоборот, ей как женщине и матери ребенка хочется меня отблагодарить большим женским чувством за мою помощь им. Я ответил ей, что об этом больше говорить не нужно, т. к. я не считаю возможным, относясь к ней с большим уважением, принять ее предложение, как женщины и матери, попавшей в большую беду, и что при других обстоятельствах я бы никогда не отклонил возможность близости с ней, т. к. она как женщина исключительно обаятельная.
Она долго и внимательно посмотрела мне в глаза своими большими очень красивыми серыми и умными глазами.
— Да, я Вас понимаю. Какой же Вы — хороший, товарищ комиссар. Я Вам очень благодарна за такое глубокое уважение ко мне — женщине и матери ребенка. Желаю Вам от всей души удачной и счастливой, счастливой жизни.
На этом мы распрощались и разошлись по своим купе.
За утренним завтраком жена Начжелвойск Скребнева, поздоровавшись со мной, вдруг неожиданно заплакала и тихо вспомнила свою дочь Галину, похороненную нами в Пензе осенью 1919 года:
— Вот, Борюшка, жили бы вы с Галинкой, как голубочки. Ведь я слышала весь ваш разговор с нашей пассажиркой-учительницей. Вы очень благородно и правильно поступили. Не каждый смог бы воздержаться от той возможности, которую она Вам, так ласково, предлагала. Ведь она очень интересная и молодая женщина.
Наши пассажиры сошли с поезда. Одна на предпоследней остановке до Ростова, а другая, учительница, сошла на станции Ростов<->н<а->Д<ону>.
Дорогая Олечка!
С твоей первой весточкой из Воронежа после моего отъезда я встретился с большой радостью.
Сначала начал писать тебе в ответ деловое, но мне это показал ось тяжелым и так просто понятным: могу сказать одно, что в эти ближайшие 2–3 недели все, что необходимо Вам вышлю.
Для всего этого я предпринимаю целый ряд решительных мер, и как только будет результат, то может быть, я появлюсь, сам в Воронеже на день, два или же с надежной оказией вышлю.
Вчера был у Николая Петровича Крымова (художник, выставляется в «Мире Искусства») и говорил с ним о том, что я хочу работать, что это является для меня теперь вопросом жизни или смерти моей.
— Я тоже, Борис Александрович, пришел к такому же состоянию, ведь надоело же: за три года не написал ни одного этюда с натуры. Мне хочется слиться с полем, зеленой рощей и избой крестьянина-художника, который любезно мне предложил у него остановиться, в «Красном углу» даже сидеть, но со своим «хлебом и солью», которых у меня нет. Ехать думаю все равно, так как я не хочу уже зависеть от денег: должен был за 10 проданных вещей получить полтора миллиона, но все они там проворовались и опечатали не только кассы, но и мои картины.
— Николай Петрович, есть ли надежда на изменения к лучшему в ИЗО? (отдел Изобразительных искусств).
— Несомненно есть. Это все сделано оппозицией, футуристической шайке. Их долго хотели разоблачить, но они очень ловкие люди. Эта оппозиция со здоровыми планами, которые дадут возможность существовать всем талантливым художникам… Говорят, что инициатор всего этого нового начинания, очень энергичный человек, да и художник сносный, некто Китилис[88]. Заниматься же я Вам посоветую, Борис Александрович, с художником Синезубовым[89]. Он хороший рисовальщик и живописец. Вы ведь знаете его работы?
— Да! Видел на выставке в 1919 году и очень понравилось.
— Так вот он не только хороший портретист и мастер, он — душа-человек! Да, да, Борис Александрович, он исключительный человек, и с ним вам будет очень хорошо работать. Ведь он очень талантливый художник, хотя ему всего 26 лет.
— Вы знакомы, Борис Александрович, с моей женой?
— Вот какой ты, Коля… мы только что с Борисом Александровичем разговаривали… встретились, и он меня проводил на Б. Левшинский, он шел к нам. Ты знаешь, Борис Александрович говорит, что я его напугала вопросом — почему он думает, что ему нужно заниматься и что выйдет ли из него художник, так как ведь сейчас все хотят заниматься искусством? А кто же еще хочет заниматься? Д. ведь такой флегматичный, у него ничего не вышло с театром и здесь ничего не получится.
— Катя[91]!Ты совсем не права… Ведь, я же 20 лет только начал учиться, а Сезанн начал писать сорока лет с лишним, после того как он бросил директорствовать в банке.
На Мусатова[92] махнули рукой и выгнали из училища Живописи, Ваяния и Зодчества.
Люди не чувствуют своего пути иногда очень долго, но потом сразу берутся и дают много хорошего. Возьми ты меня, когда я поступил в высшее техническое, а когда я учился в реальном, я и не думал о красках, а вышло иначе! Ты совсем не права…
С Синезубовым я буду говорить в ближайшие дни и позвоню Вам о результатах. Думаю, что все устроится, так как он сильно нуждается в хлебе, иногда по 3 суток ничего не ест, весь извелся бедняга.
— Борис Александрович, от Вас звонит телефон? — Да!
— Я Вас очень попрошу позвонить к Вульф по №… и спросить от моего имени, заказывать ли оба лекарства, за которые в аптеке просят 25 ООО рублей?
— Какой все это ужас… ведь у них нет таких денег….
— Хорошо! Я сейчас же позвоню, как вернусь домой.
— Я вам очень советую, Борис Александрович, заниматься летом, а с осени поступайте в мою мастерскую… поработаем вместе!
— Как я счастлив, Николай Петрович. Я весь горю… да! Все остальное не мое… мне не нужно ничего, кроме красок…
— Мне, Коля, кажется, что у Бориса Александровича будет все удачно…
— Да! У меня есть Вера…. Мне хочется попытать силы… Хочу работать, только скорее!..
— Да! Работайте. Работайте, Борис Александрович, ведь надоело уж ничего не делать…
— Да! Все мне надоело и партия и фронт…
— Конечно, это дело не Ваше, Борис Александрович. Я страшно в Вас разочаровалась, когда об этом услышала. Искусство человек променял, и на что же?!
— Да! Это хорошо, Борис Александрович, что вы отходите от всего этого к искусству… Оно вам даст очень много… Я вас вполне понимаю. Вы вполне правильно говорите, что вся эта работа очень опустошает и выбивает из колеи. Вот я тоже моталась по мастерским, но это меня даже увлекло, а эти собрания, бесчисленные регистрации, комиссии… нет терпения! Вот уж три года!
— Я тоже за вас очень рада….
— Я рад, буду работать упорно. Мне нужно школу, краски, люди, искусство. Все остальное выжжено….
— Да! Большое счастье, большая радость быть с людьми искусства… Я выросла и живу среди них и умру…
— Большое вам спасибо за все. Я очень рад, что пришел к Вам, Николай Петрович и Екатерина Николаевна.
— Я тоже очень рад, Борис Александрович, что вы зашли. Заходите к нам.
— Он целый год собирался и… только теперь пришел… Приходите, Борис Александрович. Мы будем очень рады…
— По телефону я сейчас же позвоню. До свидания….
Пусть не удивляет тебя, дорогая Олечка, это письмо, написанное под музыку. Я не подтасовывал, а просто сидел и писал, и когда Ридаль кончал играть, он говорил, что он играл и чья эта вещь.
Занятно то, что вышло в некоторых случаях странное совпадение по смыслу разговора-письма.
В тот же день мы с Арсением[93] пошли к артистке Воронежской оперы, к Школьским, и там она пела «Христос Воскресе» и другие вещи, совпавшие так же. Я окончательно обалдел и радовался. Арсений тоже был в хорошем настроении.
С этим письмом я посылаю тебе копию с письма Марины ко мне, но попавшее мне случайно, и она об этом не знает. В книге, которую мне дала читать Ася — свою вещь: «Королевские размышления», изданные в 1915 году[94], принадлежащей Марине, с надписью Асе.
В таких случаях, а он один в моей жизни, я не счел возможным не прочесть его. Мой фатализм — оправдание! Копию его я шлю для этого, чтобы ты окончательно убедилась в Марине и ее отношении ко мне с первых наших встреч.
Отдавать его подожду до отъезда и думаю, что она оставит его у меня.
Вот копия письма моего к Анне Андреевне Ахматовой.
Москва Дорогая Анна Андреевна!
Вскоре после приезда из Питера в Москву, я отправился в командировку и вернулся только на этих днях.
Очень сержусь на обстоятельства, что они не дают возможности сделать целый ряд вещей, так необходимых теперь любимым людям.
В конце будущей недели, наверно, поедем с инспекцией в хорошие места: Украину, Крым, Кавказ и Закавказье и вернемся к первым числам августа. Думаю, что на этот раз обстоятельства сложатся весьма благоприятно, и я по приезде в Москву отправлюсь в Питер на несколько дней.
С большой радостью вспоминаю те часы, которые провел у Вас.
Вы такая: увидишь раз — не забудешь. Помню Ваши излучистые глаза — скорбь… Все Ваше лицо, изумительные руки. Помню Ваш грудной голос и очаровательные стихи…
Вы — сказка!
В Москве по дороге нашел Ваш «Подорожник»[95].
Я признаю и люблю «Исповедь»[96] во всех проявлениях. Она — основа Жизни, радость! Тем сильнее, чем больше и глубже исчерпывает настоящее… Ваши стихи — Исповедь!
Поделиться книгой: