Помоги проекту - поделись книгой:
Спасибо Вам, сыночек, за — когда-то — кусок мыла, за — когда-то — кусок хлеба, за — всегда! — любовь!
И за бумагу, Борюшка, и за тетрадочки, и за то, как их сшивали, и за то, как переписывали Ц<арь> Девицу, — и за то как будили и не будили меня!
Спасибо за скрипящие шаги у двери, за ежевечернее: Можно? — за мое радостное: Входите.
Я затоплена и растоплена Вашей лаской!
И за ночь с 17-е на 18-е февраля — спасибо, ибо тогда прозвучали слова, к<отор>ые — я до Вас — слышала на земле лишь однажды.
Вы — как молотом — выбили из моего железного сердца — искры!
До свидания, крещеный волчек! Мой широкий православный крест над Вами и мое чернокнижное колдовство.
Помните меня! Когда тронется поезд — я буду улыбаться — зна́ю себя! — и Вы будете улыбаться — зна́ю Вас! — И вот: улыбка в улыбку — в последний раз — губы в губы!
И, соединяя все слова в одно: — Борис, спасибо!
Марина.
1. Штаб желе<зно>дор<ожных> войск Республики (VI отд<ел> ЦУПВОСО) Культурно-инструкторский отдел — инспектор.
— Поездка моя с инспекцией на запад к польской границе — секретарем инспекции. Комиссар инспекции — тов. Савин. Негорелое. Польские шпионы в форме Красной Армии.
Митинг в жел<езно>дор<ожном> полку: — «Да что там много говорить! Надо короче!..» — «Кто за Ленина?! (лес рук) — «Кто за Троцкого?!.» ни одной руки). — «Ясно, товарищи!..» — Так поставил вопрос секретарь партячейки полка — красноармеец железнодорожных войск Республики по вопросу о роли профсоюзов.
На этом же митинге по текущим вопросам вел ответы комисcap полка венгерец (фамилии его не помню, но очень хороший товарищ).
Как же быть нам, тов<арищ> комиссар? Ведь для встречи с женщиной я должен прослужить два-три года, чтобы заработать на одну встречу, да и того не хватит?.. А?..
На этих днях вернулся от запада, куда мы ездили с инспекцией. Объезжали почти весь западный фронт. Были в нейтральной полосе с Польшей, Литвой, Эстонией. Видели представителей всех этих молодых «Царств».
Поездка была очень интересной. Очень рад твоим и Володиным письмам, но, к сожалению, я их получил за несколько часов до отъезда и не мог написать ответа при всем желании. Рад, что нашел от тебя весточки, когда вернулся в Москву.
Рад, что у Вас с Володюшкой[59] все обошлось благополучно, так как сезон был упущен из-за отсутствия соответствующих связей, а кое-как сбывать не хотелось.
С моим приездом в Воронеж — не клеилось, и я невинно вас обманывал, хотя все время это было почти реально.
Последняя версия о нашей поездке с инспекцией в Воронеж более вероятна, чем прошедшие. Она может осуществиться в течение этих двух-трех недель — не в начале, а в конце срока.
Ты спрашиваешь меня, дорогая Олечка, «не запутался ли я», «как живется у Добровых» и т. п. и «вскользь замечаешь об «улыбке Кана»[60] о твоем предположении — не влюбился ли я в кого!?»
Отвечу по порядку:
1. Никому — ничего! — все благополучно, чему я сам бесконечно рад.
2. У Добровых мне стало душно, особенно после скандала с Эсфирью и, наконец, мне надоело «быть без угла» в Москве и вникать в нужды бытовой жизни, чуждых мне в большинстве своем людей. От Добровых скоро ухожу, но об этом пока никому не слова.
3. Буду жить в квартире любимой, бесконечно хорошей Maрины Цветаевой и, главное, что меня больше всего радует в этой перемене, это — отдельная комната и полная свобода. Будет много времени, и женщина, которая меня понимает. По-настоящему у нас с ней хорошие отношения, и это ни в каком случае не нужно мыслить как «связь».
Мариночка мой любимый друг в моей жизни, и я рад, что у меня отношение к ней имеют прямую связь с мамочкой. Мариночка исключительный Человек и поэтесса. У Мариночки есть изумительная дочка — Алечка — 8-ми лет — тоже Поэтесса. Исключительный «ребенок-взрослый». В своем письме, которое она дала мне на дорогу — пишет: «Борис! Коммунизм и другой,
В первый же день моего приезда, я отправился к Люде[61]. Видел ее мужа — очень хорошее первой впечатление. Люду я позвал к Добровым. Косвенно узнал, что она им не понравилась, чему я очень и очень рад, так как настоящие люди «нашей породы» вряд ли могут им нравиться и главное они сами слишком дикое впечатление производят со своим до одури рассказом «о спиритизме», «каких-то духах»[62]. Еще и еще раз радуюсь своему уходу от них, и что им не нравятся такие люди, как наша Люда. Она очень обрадовалась, когда увидела меня именно таким. По-настоящему удивлялась легкомысленной оценке меня Виктором и Валей[63]. — Боже! Как они мне все противны, особенно «щебечущий» Виктор. Не на шутку он интеллигентный верхогляд с блинообразной физиономией, размазня, способная наступить на душу и даже не почувствовать это. Об этом поговорим подробно.
С Людой мы впервые так говорили в эту встречу. Она стала очень интересная!
Что-то она напишет обо мне. Олечка! Она тоже настоящий человек. Целую крепко. Борис.
Сроком — до 6-го апреля включительно. Могу быть в Петрограде и все выясню о Всеволоде, убит он или жив[66].
Дорогая сестра Олечка! Сегодня получил от тебя письмо от 23.3.1921, где ты пишешь о Всеволоде.
Боюсь говорить о своих предчувствиях в тревожные эти дни Кронштадта[67], когда я сам был на Западном фронте…
Странно, но у меня борются две радости: 1) что Всеволод очень готов был умереть героем, и 2) что он пал — героем!
В сторону лирические отступления! В среду, не позже четверга, на этой неделе еду сам в Питер и узнаю все сам. 95 % за то, что Всеволод жив, т. к. я получил от него открытку, написанную им… правда, — от 10-го марта, во время дежурства в штабе Отряда особого назначения. Не может быть, чтобы так скоро мог выяснить тов. Смирнов, что Всеволод убит, и опустить открытки на следующий день, после его похода на Кронштадт. Открытки те, наверное, были опущены случайно, может быть, даже им самим. Открытка от 10-го марта 1921 года опущена в Питере (видно по штемпелю) — 24 марта с/г. Весь этот материал крайне противоречив, и думаю, я убежден, что Всеволод… жив!
Олечка! Дорогая моя сестра! Я очень устал гореть как солома. Все уже отдано, что можно отдать. Хочется работать — учиться!
Недели через полторы-две приеду в Воронеж с комиссией Желвойск Республики для инспектирования Военно-железнодорожных, что на Петровском спуске против Петровского сквера (в б. Александровском женском учил<ище>.)
Это предположение о поездке наиболее правдоподобно, чем все остальные.
О причинах моего месячного молчания писать в этом письме не хочу. Могу сказать только одно, что жизнь у меня была полной, и в результате я пришел к твердому решению заниматься живописью. Первым начну заниматься с художником Николаем Петровичем Крымовым[68].
Атмосфера для моей работы вне службы будет очень удобная.
Об этом подробно напишу после Питера с радостной вестью о Всеволоде.
Весь дом Добровых переполошился. Все думают, будто Всеволод жив. Одна Елизавета Михайловна несколько раз перекрестилась, что я заметил совершенно случайно, и <вычеркнуто> вздохнула: — «За что?!»
«За III Коммунистический Интернационал!» — твердо прочел я ответ Всеволода.
Филипп Александрович твердо уверен в том, что Всеволод жив:
— Если Всеволод умер, — он умер героем!
— Он был чистый светлый юноша….
— Он шел бескорыстно за идею…
— Честное гибнет в самый ужасный момент…
— Всеволоды с той и другой стороны отдают жизнь под Кронштадтом, а вожди — Ленин — отрекаются от Коммунизма — к свободе торговли — за что бились Кронштадтцы! —
Вот, дорогая Олечка, все в основных чертах, что говорилось по поводу полученного мной от тебя письма.
Валя верит, что Всеволод жив, и говорит, что когда она в своем письме читала Елизавете Михайловне о Всеволоде, то Ел<изавета > Мих<айловна> очень настороженно сказала:
— Валечка, а что-то Борис наш не похож эти дни сам на себя?!
Дорогая сестра Олечка! Этому причины другие… Я ни в чем, ни перед кем не запутался, но многое пришлось переживать за последние месяцы…
Об этом подробно будем говорить. Пока же знай, что не стоит себя тревожить мыслями о Всеволоде до моих достоверных вестей привезенных из Питера. Олечка, дорогая моя, нам ведь всем нужно сняться.
Целую крепко, Володю, папу и тебя. Твой Борис.
4-го апреля 1921 г. я зашел в «Дом Искусств», что на Мойке, 54[70], и узнал в канцелярии адрес A.A. Ахматовой[71]. Под вечер я пошел передать ей письма от Марины и Алечки, но не застал ее дома и решил зайти позже.
Часов в 11 вечера я стоял около двери кв<артиры> Ахматовой и, убедившись доносившимися до меня разговорами, что она дома, я тихо постучал в дверь.
— Вы твердо убеждены, что это письмо мне? Заходите, пожалуйста… Это письмо от Марины Цветаевой из Москвы? Подождите здесь, а я пойду прочту. (Анна Андреевна вышла с письмом в соседнюю комнату, а я остался в первой и внимательно ее рассматривал.)
В левом углу ярко горел камин, и возле него у стола сидел глубокий сутуловатый старик и женщина в темно-серой кофточке и синей юбке. Камин золотил лицо. Она глубоко втягивала дым папиросы и оглядывала меня очень внимательно.
Через несколько минут вошла Анна Андреевна.
— Письмо довольно большое, и я решила его дочитать потом, а за иконки Вы поблагодарите Марину и Алечку и, если можно, то зайдите за ответом завтра. Вы приехали из Москвы и виделись с Мариной и Алечкой? Она большая теперь стала? Ты знаешь, Валя, мне привезли письма от Цветаевой — поэтессы, помнишь, которая прислала мне одиннадцать стихов, и от ее 8-летней дочери.
— Помню. А Вы приехали из Москвы? Ну что там делается? Вы давно оттуда? Вы, может быть, присядете? Вот Валя… Я Вас тоже не знаю… Вот это моя подруга Валерия Сергеевна Срезневская[72]!
Шилейка[73] привстал и подал мне руку, заглянув на меня одним глазом исподлобья.
Я опустился в глубокое кожаное кресло, правее от Шилейки. Вы коммунист? (С моим ответом Шилейка вышел в смежную комнату, медленно и молча. Анна Андреевна опустилась в его кресло и предложила мне стакан горячего кофе.) Валерия Сергеевна закуривала вторую папиросу — вслед.
— Я Вас долго разыскивал, Ан<на> Андр<еевна>, но решил во что бы то ни стало разыскать и выполнить поручение.
— А Вам долго пришлось искать? да как Вы меня нашли, ведь меня разыскать очень трудно, тем более моего этого адреса почти никто не знает? Это приятно, что Вы так внимательны, я рада полученным письмам и особенно иконкам.
— Мне Марина Ивановна говорила, что Вас найти трудно, и мне это тем приятнее было поручение. Она очень хотела, чтобы всё получили в сохранности, особенно ее беспокоила судьба иконок. Она Вас очень любит,
Ан<на> Андр<еевна>:
— Я очень рада… А вы знаете, Бор<ис> Ал<ександрович>, что мы с ней ни разу не виделись и знакомы за глаза. Это удивительно, но приятное знакомство. Я ее очень хотела бы видеть.
— Марина Ивановна мне об этом ни разу не говорила, и я был в полной уверенности, что Вы прекрасно знакомы, хотя и об этом она тоже ничего не говорила.
— А Вы, Бор<ис> Ал<ександрович>, с ней давно знакомы?
— С декабря прошлого года.
— А Вы сюда приехали зачем и надолго ли?
— Официально — инспектировать Шк<олу> воен<нно>-ж<елезно>д<орожных> спец<иалистов>, а неофициально увидеться с братом, раненным под Кронштадтом. Приехал я сюда на несколько дней, но, наверное, осенью приеду в Питер совсем, т. к. одна случайность меня очень обрадовала и, возможно, сделает из москвича — питерца.
— Вот как… москвичам или любящим Москву — Питер обычно не нравится… Какая же это случайность?
— Сам Питер меня заворожил и потом Российский Институт Истории Искусств[74]. Я попал туда сегодня днем и думал пробыть там не больше 10 м<инут>, и остался на целых 2 часа. Меня институт поразил своей тишиной, людьми и постановкой дела. Мне очень понравилась программа занятий по вопросу, который меня интересует, тем более, что изучение в этом институте поставлено на академический лад, что можно заключить по программам.
— Ах, как это приятно. Я очень люблю этот институт. Меня приглашали туда работать, и я немного там работала. Это лучшее учебное заведение по подбору людей, там очень приятно работать. Я рада, что Вас тянет такая работа, Бор<ис> Ал<ександрович>
— А как же Вы хотите совместить партию и институт, ведь это небо и земля!
— Погружение в институт для меня будет началом разрыва с партией — фактическое, т. к. внутренний разлад у меня теперь слишком велик, и я не вынесу его без фактической работы в области, которая мне дороже всего остального!
— Анна! А сколько времени, ведь пора идти, т. к. задержат наши коммунары. Вы знаете, что у нас военное положение? Можно ходить только до часу. Ну, до свидания, милая Анна!
Вал<ерия> Серг<еевна> и Ан<на> Андр<еевна> бережно целуются.
Поделиться книгой: