Операция продолжается

— Почему?

— Да так… — Назар замедлил шаги. — Неохота лишний раз встречаться с этим охломоном.

— С кем?

— Да с Мокшиным. Ну его…

— За что ты его не любишь? — удивился Володя. — Человек вроде порядочный…

— Вот именно — вроде, — сердитой скороговоркой перебил Осинцев.

— Ну, ты всегда преувеличиваешь, — улыбнулся Володя. — Обыкновенный хороший парень.

— Чего ты о нем знаешь! Я с ним уже семь месяцев работаю, а понять не могу.

— Плохо глядел, — сказал Володя, вспомнив невеселый разговор с геологом.

— Ну да, плохо… — обиделся Осинцев, — я поначалу его тоже за человека принял. Даже деньги взаймы брал, вместе выпивали, а потом… — он макнул рукой, и Володя снова улыбнулся — своей привычкой жестикулировать маленький Назар очень походил на долговязого Вознякова. — Потом разочаровался. Сухой он какой-то. Все правильным, точным хочет быть, ни с кем не ругается — тьфу!

— Чудак ты, Назарка! — рассмеялся Володя. — Все с кем-нибудь воюешь.

— Не всем же быть такими всеядными, как ты! — беззлобно огрызнулся Назар.

Мокшин был в плохом настроении. Володя сразу поднял это, когда зашел после ужина в свою комнату. Квартирант сидел за письменным столом и курил, сердито пуская тугие струи дыма к низкому потолку.

— Невеселы что-то, Василий Гаврилович, — сыто потягиваясь, сказал Володя. — Чем расстроены?

— Да ничем. Просто устал.

— А мне показалось, что расстроены. — Володя опять потянулся. — Тоже устал. Лягу спать. Завтра на участок ехать. Не обижаетесь, что отнял у вас две буровых?

— Ну что ты! Рад бесконечно. Баба с возу — кобыле легче. Надоел мне этот Осинцев. Все ему не так, все ему не ладно.

— Он такой! — добродушно согласился Володя.

— Ну его! Мучайся теперь ты. — Мокшин недолго подумал, потом сказал: — Олег Александрович тоже хорош. Выставляет меня на посмешище, приписывает какие-то сомнения. Это после того, как я вместе с ним ночей не спал.

— Да полноте, Василий Гаврилович. Ничего особенного он не сказал. Так… Употребил не то слово. Берегите нервы. Старик вас уважает, а сказать что-нибудь лишнее всякий может. Мне на первом курсе математик однажды оценку снизил за многословие.

— Бывает. — Мокшин повеселел, стал раздеваться. — Послушаю добрый совет. Тоже лягу.

В комнату заглянул отец.

— Пойдем-ка, Владимир. Подсоби матери. Надо картошки набрать.

— А я уж спать собрался.

— Ишь, какой барин, — проворчал Тихон Пантелеевич. — Пойди подсоби. У меня что-то нынче поясницу разламывает.

— Баньку, баньку с веничком надо, — посоветовал Мокшин.

— И то дело, — согласился Тихон Пантелеевич. — Завтра истопим, а то невмоготу что-то. Пошли. Подыми матери пару бадеек.

Спускаясь в голбец, Володя вдруг подумал, что отец неспроста заставил его лезть за картошкой. И не ошибся. Тихон Пантелеевич зажег керосиновую лампу и тоже спустился вниз.

— Есть новость, — прошептал он, склоняясь к сыну. — Второго числа вечером у Сидора Хомякова брал лошадь Иван Булгаков. За самогонкой в Порошино вроде бы гонял.

Наипервейшего деревенского пьяницу, колхозного конюха Сидора Хомякова Володя знал с детства, а другую фамилию слышал впервые.

— Кто такой Булгаков?

— Не нашенский. Из раненых. Коновозчиком в партии работает.

— А что же он не у себя лошадь брал?

— Выходит, не резон было.

— И долго ездил?

— Сидор-то не помнит. Пьян был. Лошадь дал часов в семь вечера и спать завалился в конюховке. Ночью проснулся, видит — лошадь на месте, а Иван на полу спит. Четверть самогона под столом.

— Во сколько это было?

— Да не знает Сидор-то. Я ж говорю — пьян был. Разбудил Булгакова, еще выпили. У него и вовсе ум вон.

— Как ты все это узнал?

— Это мое дело, — сердито прошипел отец. — Я свое дело сделал. Ивана-то сразу узнаешь. Однопалый он.

— Давно в деревне появился?

— Да месяца четыре будет. У Ефросиньи Козыревой квартирует.

— Откуда он?

— Из госпиталя, говорят. По чистой. Места-то его под немцами.

— Пьет часто?

— Не особенно. Но бывает. Запоями. Редко да метко.

Лежа на своем сундуке, Володя напряженно соображал, как лучше и скорей сообщить все Новгородскому, Капитан при прощании в доме Сажина сказал, что звонить и писать письма не следует, что он сам установит связь в нужное время. Это нужное время подошло, а обещанной связи не было. Володя сердился.

Утром Володя уехал на участок. Описал поднятый ночными сменами керн. Сам удивился легкости, с которой это ему удалось. Придирчиво просмотрев свои записи, успокоился, хотя все равно испытывал чувство некоторой неуверенности из-за отсутствия Мокшина.

На буровой Осинцева царил хаос. Бригада занималась ликвидацией аварии. Маленький Назар, скинув полушубок и шапку, командовал. Дюжие парни, взявшись за трос, выбивали ударной бабкой намертво прихваченный где-то в глубине скважины снаряд.

Володя сел в углу на верстак и стал с интересом наблюдать. Бревенчатый тепляк был наполнен грохотом и дымом, которым надсадно плевался одноцилиндровый, похожий на большой черный самовар, нефтяной двигатель. Через один из шкивов этого двигателя перекинут прорезиненный ремень. К обоим концам ремня прикреплены куски троса. За один трос держались буровики, а к другому была привязана цилиндрическая стальная бабка, насаженная на буровую штангу, торчащую из скважины. Когда буровики натягивали трос, ремень плотно прилегал к шкиву, шкив подхватывал ремень, — и бабка стремительно взлетала вверх — ударяла по навернутому на конец штанги сальнику, через который закачивалась в скважину промывочная жидкость. Буровой снаряд вздрагивал, взматывал, как пьяный мужик от затрещины, своей головой-сальником и оставался стоять неподвижно.

«Бом… бом… бом…» — мощно ухали удары в ответ на нервный, захлебывающийся лай движка. Хоть и было это не в новинку, Володя подивился могучей силе, которая намертво ухватила снаряд.

— Какого лешего расселся! — заорал Осинцев, делая на штанге мазутную пометку. — Помогай, ваше величество!

Володя весело соскочил с верстака и ухватился за трос.

«Бом… бом… бом…»

Упругое тело снаряда натужно вибрировало, но не подавалось вверх. Володя в общем ритме рвал трос на себя и отчего-то радовался этому грохоту, этому размеренному ритму. Было приятно впервые за многие месяцы слышать и создавать грохот, который не нес смерти и разрушения.

«Бом… бом… бом…»

Пот начал заливать глаза, заныла раненая нога, а Володя с давно забытым воодушевлением напрягал все силы.

— Пошла! — вдруг завопил Осинцев, наблюдая за меткой. — Еще разок!

Володя и сам почувствовал, что в вибрирующей штанге стала исчезать упругость, удары стали глуше, мягче. Потом снаряд неожиданно подпрыгнул над устьем скважины, залязгал, мотаясь в обсадной трубе.

— Вот так и живем, — пожаловался Назар Володе, когда буровики подняли весь снаряд и стали готовиться к рабочему спуску.

— Не скучно, — ухмыльнулся Володя.

Они*сидели на верстаке и наблюдали за сноровистой работой бригады.

— Скучать не приходится, — вздохнул Назар. — Разрез собачий. Сверху разрухи метров двадцать, а дальше еще чище. Закарстованные известняки. То плотные породы, то пустоты, заполненные песком и глиной. Нарвешься на кремнистые известняки — и мозолишься до обалдения. Крепки. По четверти метра в сутки. Если же дробью с промывкой начнешь бурить — жди аварию. Проскочишь монолитный слой, а под ним карстовая полость. Прозевал — и готов вывал в скважину. Видал как прихватывает?

— Видал.

— Вот так и маемся. Аварийного инструмента нет. — Назар попробовал сдвинуть непослушные жиденькие брови, что означало — сердится. — Попадись мне та сволочь, из-за которой здесь снова канителимся — живьем бы бабкой в скважину забил.

— Ты можешь… — согласился Володя.

Но Осинцев уже не слушал. Взмахивая короткими руками, он скатился с верстака и, выскочив в распахнутую дверь, отчитывал* только что подъехавшего коновозчика:

— Ты что делаешь, раззява! Тебя кто учил так бочки швырять?

Долговязый конопатый коновозчик, неловко скинувший бочку с нефтью, топтался перед коротышкой-мастером и виновато бубнил:

— Подскользнулся, Назар Ильич… Хотел как лучше, а она, дура, возьми да и треснись плашмя…

— Плашмя… Тебя бы самого плашмя… — ворчал Осинцев, заботливо оглядывая бочку. — Черт однопалый… Бочки в партии на вес золота. Да и нефть… А если бы разбил? Ведь беречь надо! Война!

— Слушаюсь, Назар Ильич…

«Однопалый?» Володя сразу перестал улыбаться и вышел из тепляка. Пока Осинцев с коновозчиком откатывали привезенную бочку и грузили на дровни порожнюю, он поглядывал на однопалого. Ничего особенного не обнаружил. Обыкновенный жилистый деревенский мужик, каких дополна в любом русском селе. Конопатый нос картошкой, небольшие серые глаза на длинногубом, морщинистом лице…

«Неужели он?» — подумал Володя и ему стало не по себе. Было неправдоподобно видеть тайного врага в обыкновенном мужике с заурядной крестьянской внешностью. Коновозчик работал без рукавиц. На левой изуродованной кисти его не хватало четырех пальцев и половины ладони. От этого уцелевший мизинец походил на красную рачью клешню.

— Куда подвода пойдет? — спросил Володя Осинцева.

Тот в свою очередь обратился к коновозчику:

— Ты куда сейчас, Булгаков?

— Известно куда, на базу. Бочку залью — да к Ушакову.

— Тогда я с тобой до села доеду, — сказал Володя. — Мне в контору надо.

По дороге в Заречье, примостившись на дровнях рядом с бочкой, Володя с интересом разглядывал коновозчика. Булгаков заметил это, нахмурился.

— Чего глазеешь?

— Да никак не узнаю. Вроде не зареченский ты, — улыбнулся Володя. — А может, запамятовал. В последние годы домой только гостем приезжал. Не каждого узнаешь. Кто вырос, кто состарился.

— Тихона Пантелеича сын, говорят? — скупо поинтересовался Булгаков.

— Да. По ранению. На шесть месяцев.

— М-да… — неопределенно мыкнул Булгаков, помолчал, потом неохотно бросил: — Не тутошний я. Войной прибило.

— Что, тоже по ранению?

Булгаков только хмуро кивнул и зачем-то сунул искалеченную руку в карман грязного полушубка.

«Самострел!» — вдруг категорически решил Володя.

— Ну, как тебе нравятся наши места?

— Места ничего… Жить можно, — вздохнул Булгаков.

— Ничего… Шикарные у нас места! — постарался обидеться Володя. — Красота-то какая! Леса, горы… река. Живи — не хочу! Как ты к нам попал-то? Россия ведь большая.

— Да знакомый один зазвал. Вместе в госпитале лежали. На станции стрелочником работает… Вот и прижился здесь.

— Правильно и сделал, — похвалил Володя. — Народ у нас подходящий.

Булгаков промолчал.

— А где ранило-то? Миной, осколком?

Коновозчик вдруг на что-то озлился. Сердито посмотрел на Володю и выругался:

— A-а… Не все равно где! Руки не вернешь, сучье вымя… Что, мне легче от этого? Под Псковом. Псковский я!..

У крыльца конторы Володя неожиданно столкнулся с Надей. Они оба смутились, неловко поздоровались. Володя искоса рассматривал нежный профиль девушки и беспомощно подбирал разом забытые нужные слова.

— Вы уже работаете? — спросила Надя.