Янтарный меч

– Надо уезжать, - бескровными губами прошептала та. – Как можно скорее. Ох, доченька!

Велемира, жена Милорада, последние десять лет носившая имя «Мира» никогда и ничего не боялась. А значит, случилось страшное.

– Меня узнали, – выдохнула мать. Растерянный взгляд ее метался по избе. – Хорек один… чародей… Подошел ко мне, начал расспрашивать, не жила ли я в Белом Бору. А у меня амулеты запылали, видно, сквозь них пробиться хотел.

– Но мы и раньше чародеев встречали. – Ярина обняла Рагдая, но тот вырвался, сверкнув глазами. Ещё десятую зиму не разменял, а уже слишком взрослый для бабьих нежностей.

– Встречали, да не тех. Плохо это… десять лет… Он доложит, обязательно доложит!

Даже когда пришло известие, что отец и братец Сивер погибли в одном из боев с Парельем, самообладание не оставляло матушку. А сейчас она закрыла лицо ладонями и готова была разрыдаться. Ярина не понимала этого ужаса. Ведь раньше матушка никогда не боялась ездить на ярмарки, и колдуны ее не пугали. Но спросить не решилась, хоть и не понимала толком ничего. Эти разговоры в доме были запретными.

Слабость была минутной. Мать тяжело перевела дыхание, голос ее зазвучал отрывисто и резко, падая приговором тому, что осталось от их семьи.

– Нам придется уезжать и немедленно. Я возьму Рагдая с собой, попытаемся пробиться в Арсею, нет, подожди! – она подняла руку, призывая открывшую рот Ярину к молчанию.

– Лучше разделиться. Поедешь в Ольховник. К Нежке. Иначе с ней связаться не получится, письмам доверять нельзя. Возьмешь лошадь и поскачешь севером, не выезжая на тракты. Через веси будет дольше, зато надежнее. Ни с кем не говори, никому не доверяй. Нам лошадь не понадобится, пойдем лесами, в них можно укрыться. Все письма от нее возьмешь с собой, жечь будешь по одному. Они с Тильмаром в помощи не откажут. Я буду оставлять метки по дороге, у озер. Осядем на побережье, большего не скажу. Тильмару найти нас труда не составит. Не стой и не возражай. Собирайся. Едешь немедленно.

– Матушка, Рагдай слишком мал для… – Но ее не слушали, мать нахмурилась, резко проводя по воздуху сверху вниз узкой ладонью.

– Ты не сможешь. Если будет погоня, мы укроемся в лесу, я позабочусь о нем. Собирайся, дочка.

Ярину недоверие обижало. Брату безопаснее будет поехать с ней и найти приют у Нежки. Погоня помчится не за ними. Да и помчится ли вообще? Десять лет прошло, мало ли, что колдун тот усмотрел. Может, матушка ему просто глянулась – несмотря на тяготы, она все ещё была красавицей. Но спорить было бесполезно. Ярина безропотно покидала в котомку нехитрый скарб, надобный в дороге. Лошадь мчала ее прочь уже через два часа, на виду у всей деревни, пока мать с Рагдаем пробирались к лесу тайком…

***

Лицо щекотали солнечные лучи. Под утро Ярина все же перекатилась на другой бок, скидывая последнее одеяло, и теперь слушала, как дедушка возится в спаленке. Сон-воспоминание вышел до того ярким, что сердце снова захолонула тревога. Зря она поддалась на уговоры и решила остаться, надо было спешить, может, помощь нужна. Может, их поймали!

«Раскудахталась! – Ярина обругала себя, гоня мрачные мысли. – Матушку в лесу даже отец подчас найти не мог. Ее давно след простыл, а если быстро уйти не удалось, наверняка леший помог, он ее давно привечал».

Но снова уснуть не вышло, бока ныли не только от ушибов, еще и от долгого валяния, поэтому она спрыгнула на пол, одергивая новую рубаху – подарок домового. Тот вытащил ее из хозяйского сундука: на кульке многозначительно переливалась невредимая печать портного из самого Парелья.

До пят, из нежнейшего серебристого шелка, не по росту длинная. Красивая до жути, поэтому сил отказаться не хватило. В такой не стыдно и в зеркало смотреться. Да и вообще выглядела Ярина теперь куда лучше. Физиономия больше не напоминала лицо селянки, муж которой решил доказать народную поговорку «бьет – значит любит». Отек почти сошел, только синяк, набрякший на скуле, отливал желтизной. Но хоть перестал «оттенять синеву глаз», как выразился дедушка, пытаясь ее утешить. Красота да и только!

В горнице пахло пирогами, но сунуть нос в печь Ярина не успела, отвлеклась на лежащее на столе ожерелье, сплетенное из веточек и сухих ягод. Узор получился затейливым, хотя непонятно было – на чем держался до сих пор. Самым странным были крупные изломанные вкрапления янтаря, они смотрелись чужеродно в обрамлении красных бусин рябины, но взгляд притягивали – не отвести.

– Проснулась? Лучше тебе? – Домовой услышал шум и тут же перестал наводить чистоту, выглядывая из спаленки.

– Доброе утро, дедушка, – она улыбнулась в ответ и неловко потерла перевязанное предплечье. Рана уже не болела, а чесалась. Хороший знак, значит, скоро заживет.

– А раз лучше, садись завтракать. Я тут силки ставил, зайца поймал. Тебе ж мясо надобно. От похлебки сил не прибавляется. – Дедок решительно оттеснил Ярину к столу и принялся хозяйничать.

Когда тушеное мясо больше не лезло, а глаза начали слипаться от сытости, домовик взял деревянную лопаточку и со всей бережностью пододвинул к Ярине ожерелье.

– Знаешь, что это?

– Оберег. – Она осторожно провела над ним ладонью. Чары покалывали кончики пальцев, но определить больше при ее ничтожных способностях было невозможно.

– Не совсем. По-вашему, это что-то вроде местной короны лесной.

Охнув от восхищения, Ярина во все глаза уставилась на артефакт, дающий возможность лесовикам становиться хозяевами леса. Лешие в своей вотчине были почти всемогущими, ведали и деревьями, и зверями, и теми, кто ступал на извилистые тропы. Нечисть не подпускала людей к своим секретам, мало кто разбирался в тонкостях. А это была самая что ни на есть сокровенная тайна.

– Обычно такие вещи сами лесовики плетут из того, что деревья добровольно отдали. Силой поделились. А это наш брат носить не может, тронешь – сгибнуть можешь, тут…

– Истинный янтарь. – Она осторожно дотронулась до покатых камешков, переливавшихся всеми оттенками медового. – Кровь дивьего народа. Давно ушедших. Для вас самих это хуже яда.

– Верно. – Домовой глянул так пристально, что она смутилась и убрала руки, сцепляя их в замок. Нашла перед кем знаниями хвастаться! – Вижу тот, кто тебя учил, делал это на совесть. Жила-поживала себе дивь, пока война с чародеями не началась. Очень уж те их кровь ценили за силы небывалые. Сражались они, сражались, а потом глядь: и нету больше диви. Только Пустошь янтарная на месте их царства осталась. Да кровь-янтарь застывшая, из которой колдуны себе побрякушки делают. Себе на радость, нечисти на погибель. А раз ты сие знаешь, должна понять, что не лесовик ожерелье сие плел. Человек. Владетель здешних мест и избушки этой во времена незапамятные. Мне ожерелье леший передал зверями своими, когда уходил. А ему – предместник его, что под старой дубравой нынче вечным сном спит. Передал не просто так, со словами: мол, коли случится чудо и появится тут хозяин – с чистым сердцем, которому дом подчинится, все секреты откроет. Тому и отдать. Кумекаешь?

Скверно. Очень-очень скверно! Ярина еще не успела сообразить до конца, а уже головой мотала:

– Дедушка, я же не чародейка! Кроме трав я не разбираюсь ни в чем.

– Так-то оно так, да изба твоя по праву. Хозяйка моя бывшая, она ведь долго защиту ломала, чтобы здесь обосноваться. И я ей помогал. Десять лет мы тут жили-поживали, но в подпол попасть не могли. Закрыт он был намертво, ни одни чары не брали. А уж хозяйка до чего кудесница была справная.

– Мне ехать надо, – зашептала Ярина, отводя глаза. Домовой не знал ее: все эти великие дела, ответственность за весь лес – не для неё. Она ведь даже до сестры без приключений добраться не смогла.

– Яринушка! – взмолился дедок. – Сжалься! Когда еще старый пень вернется, а безобразий в лесу день ото дня токмо больше становится. Сделай милость, соглашайся, я тебе подмогну. И с нечистью договориться, и колдунство какое насоветовать. Ведь некому больше! А как вернется вестник мой от лешего, сразу письмо сестрице твоей отошлешь, ежели раньше гонца не сыщешь. Сама подумай, не всякий лесовик сюда забредет, не всякого лес примет, силой одарит. Ожерелье же кроме тебя передать я никому не могу. Боюсь я его! Не знаю, что за чары такие в камнях кровяных, ни один из наших к нему не притронется, а вашему племени ни на грош не верю, да и не дастся оно кому другому. Подсоби старику! Все для тебя сделаю!

Ярина не знала, куда глаза девать, взгляд то и дело упирался в проклятое ожерелье, которое связывало по рукам и ногам. Правду говорят: назвался груздем, полезай в кузов. Не хотела она такой ноши и если не справится, а ведь не справится, то дедушка поймет, что проку с нее не будет. На том и кончится все. Но в груди уже жгло желание хоть раз в жизни сделать что-то полезное. Самой.

– Я не знаю, что делать, - сдалась она. Ожерелье оказалось увесистым, стоило взять его в руки, капля янтаря вспыхнули, алые засохшие ягоды снова налились соком, а давно пожухшие листики зазеленели.

– Ты надень его, надень! – Домовой чуть на стол не влез, пытаясь разглядеть преображение.

Замысловатая застежка сама раскрылась, приглашая попытать счастья, Ярина помедлила, но сомнениям сейчас не было места, ведь она согласилась, и подвести дедушку было бы нечестно.

Ветки переплелись на шее сами, в тот же миг перед глазами вспыхнула вереница образов. Лес зашумел, приветствуя новую хозяйку: Ярина ощутила себя каждым сонным деревцем, каждой травинкой, пробивающейся сквозь мерзлую землю. Кое-где на прогалинах уже зеленел низенький ковер, почки набухали на ветках. В болотах тоскливо перекликались кикиморы, мужики из деревни, поминутно оглядываясь, рубили молодые березки недалеко от опушки, и вместо крови на стволах выступал сладкий сок.

Ярина чувствовала и боль погибающих деревьев, и тяжесть не опавших веток на старом дубе, который мечтал сбросить их. Она была живой криницей и веселым ручьем, который нес воду в уже тронувшуюся реку. Она была камнями на границе с мрачным оврагом, которые были такими старыми, что помнили, как за двумя холмами поднимались ввысь острые шпили давно исчезнувшего города; которые ненавидели новое соседство и старались беречь лес от бродящих вокруг теней. Наблюдала за ворочающейся в своей берлоге медведицей и непоседливыми медвежатами. За волками, которые из-за деревьев облизывались на трапезу упырей, грызущих одинокого охотника, от отчаяния наплевавшего на опасность. Смотрела, как бредет по лесу босоногая простоволосая девушка в драной рубахе. Она одновременно стояла на опушке, глядя на деревню. Парила над лесом, который обнимал со всех сторон гиблые топи и простирался почти к самой Пустоши. Была внутри, чувствуя дыхание каждого лесного обитателя и тех, кто нарушал покой вверенной ей земли.

Слепящая вспышка перед глазами заставила вскрикнуть, Ярина ничком повалилась с лавки. Прежде чем сознание померкло, она еще успела почувствовать, как с шеи соскользнуло ожерелье.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Головокружение было таким сильным, что Ярину еще долго выворачивало наизнанку. Домовой хлопотал, подсовывая то ягодный взвар, то влажную тряпицу, чтобы вытереть лицо, выглядел он виноватым донельзя, но ей было слишком плохо, чтобы его утешать. Ожерелье так и валялось на полу. Наверняка его создатель был великим чародеем, раз управлялся с артефактом такой силы, изначально не предназначенным для людей. У нее же не получилось ни с первого раза, ни с десятого.

За каждую попытку Ярина расплачивалась тошнотой и слабостью. Двух дней бесполезных усилий раньше было бы достаточно, чтобы бросить все и посчитать себя бездарью, но наследственное упрямство наконец решило проявить себя. Минул третий день, и дело пошло на лад. Стоило лишь научиться не распылять внимание, а сосредотачиваться на чем-то одном. Удобнее всего было наблюдать сверху: лес был огромен, дремуч, и живности в нем бесчисленное количество. И «не-живности» тоже: упыри, вурдалак, даже парочка мрунов, от вида которых в горле вновь горьким комом поднималась тошнота. Добросовестный леший мигом бы сумел спровадить нежить за грань, а потом и барьер непроходимый замкнуть, здесь же, в еле заметной паутине серебристых нитей, куполом накрывающей и чащобу, и редколесье, то там, то здесь зияли почерневшие с краев бреши. Вряд ли они появились из-за ухода прежнего владельца, если Ярина хоть что-нибудь понимала, то дыры кто-то намеренно пробил. Оказывается, ожерелье считало ее владениями еще и топи, где копошились кикиморы и болотники, но эту мысль хорошенько обдумать она не успела, другое увлекло.

В лесу не было ни одного человека: ни лесорубов, ни охотников, ни желающих испытать защиту избушки на прочность. Словно что-то выгнало людей за невидимую черту. Впору задуматься, а не она ли это, со своими опытами. Только на опушке сидел кто-то, завернутый в плащ с ног до головы, то ли ждал кого, то ли просто отдохнуть остановился.

– Яринушка, передохни. – Голос домового раздавался будто издалека. Внимание начало рассеиваться, пришлось поспешить и стянуть с себя ожерелье, пока магия со всей силы снова не попыталась ввинтиться в сознание. Жаль, пока она не могла почувствовать волков. Те исстари слушались лешего, их защита сейчас очень пригодилась бы. Не все же сидеть в четырех стенах.

Дедушка встревоженно глядел на нее, в его руках парила кружка с отваром. Ничто так не снимало тошноту, как несколько капель настоя белены, прекрасно сохранившейся в сенях. Ярина готовила его долго, боясь ошибиться – помирать в страшных корчах не хотелось.

Дурнота отступила, медленно прояснялся разум. Потому она позволила себе выползти на крыльцо, кутаясь в лисью шубку – очередной подарок домового, подышать свежим воздухом.

Который при одном взгляде на частокол застрял в груди намертво.

– Ч-что это? – обморочным голосом пробормотала Ярина, оседая на ступеньки.

Улыбка домового могла бы солнце затмить, так он был доволен.

– Это? – указал он пальцем на белые человеческие черепа, красовавшиеся на кольях. – Это защита наша новая. Давеча завывало, помнишь? То ж колдун поганый к нам лез. А они появились, как заголосят, болезные. Глазищами как засверкают! Колдун так и покатился. С тех пор тихо все.

Черепа довольно скалились и кивали, постукивая друг о друга лысыми головешками. Ярина ощутила острое желание тоненько завыть.

– А можно их как-нибудь того, обратно невидимыми сделать?

Ей показалось или на безглазых лицах появилось обиженное выражение?

– Кабы я знал, – поскреб затылок домовой. – Ты что, черепушков спужалась? Ты их не боись, что с них взять, охранники они справные, тебя не тронут, не обидят. Хуже живых людей никого нету, так я тебе скажу. Даже бродячие покойники ваши не такие паскуды. А эти, подумаешь, зубьями щелкают.

– Извините, – выдавила Ярина, переводя взгляд на своих новых охранников. Те опять закивали, на этот раз милостиво. Или это после ожерелья всякая невидаль мерещилась.

Нет, бояться меньше она не стала: страх держался не за чувство опасности, а за непостижимые образы. Но пугаться теперь стало стыдно.

Дышать свежим весенним воздухом расхотелось, Ярина вернулась в горницу, подумывая о том, чтобы перебраться с печи на кровать. Домовой в спаленке прибрал. Всю одежду из сундуков перетряхнул, грязь по углам смел. Презрев осторожность, вымыл миску с уже успевшей зацвести водой и плавающими в ней черными хлопьями. Посудина источала такой аромат, что и угореть было недолго. Да и вообще в избе царила противоестественная чистота, воздух был легким и свежим, не сдавливал грудь по ночам. Казалось, мыши с клопами и тараканами за версту подворье обходили. Полы скреблись, горшки чистились, половики стирались. И все это без ее участия. Ярина, привычная к тяжелой работе, чувствовала себя боярышней-лентяйкой, так ее с самого детства не обхаживали.

– Яринушка, хочешь ватрушку?

Она хотела. Но если сидеть без дела, да трескать ватрушки с повидлом, то так недолго и в старостину дочку превратиться. Когда Тиша садилась на лавочку у изукрашенной резьбой избы, доски под ней жалобно скрипели. А ведь считалась на деревне первой красавицей, не то, что они с Нежкой. Их иначе как заморышами не называли.

– Нет, дедушка, давай лучше в подпол заглянем. Может, прежний хозяин там какие-нибудь книги оставил или записки. – Ярина перестала теребить кончик русой косы и сцепила руки в замок. На ватрушки с поджаристыми бочками она старалась не глядеть.

Домовой тут же скис, всем своим видом выражая желание уйти от разговора.

– Воля твоя, девонька, токмо ежели ты черепушек боишься, что с тобой будет, коли узришь цельный шкелет? Я старенький, слабосильный. Как тебя потащу, коли в забытье свалишься?

«Старенький и слабосильный» третьего дня волок сундук с одеждой на крыльцо самолично, отказавшись наотрез от помощи, но… Погодите-ка!

– Что за шкелет? То есть, скелет? Откуда в подполе скелет? – Ярина нервно вскочила, коса, взметнувшись, хлестнула по спине.

– Поди знай, – пожал плечами домовой. – Старый владелец наверняка оставил, больше некому. А мож он сам это и есть. Ты не боись, он не ходячий. А меч мы вытаскивать не будем.

Теперь еще и меч. Говорят, лучше один раз увидеть, вот и она предпочла разобраться во всем на месте, направляясь обратно в сени. Тяжелая крышка люка поддалась не сразу, а стоило ее открыть, снизу пахнуло могильной стужей, пальцы мигом заиндевели. Но Ярина упрямо вцепилась в лесенку, спускаясь, пока домовой подсвечивал путь.

Сухой ледяной воздух царапал горло. Под сиянием зажженных светильников проступали очертания подвала: свет выхватил ровные стены, словно облитые темным медом. Внутри переливались мельчайшие пузырьки, поблескивая, словно алмазная пыль. Но, несмотря на эту застывшую красоту, жутко здесь было. Хотя что может быть хуже, чем снежно-белый скелет, лежащий на высоком столе посреди комнатушки. Ребра пробил широкий двуручный меч, лезвие насквозь пробило толстую столешницу. Кости должны были быть очень старыми, но не было в них ни единого желтого пятнышка, как не было ни единого намека на остатки плоти. А ведь в таком холоде тело могло храниться веками.

Меч был самым простым: никаких завитушек, украшений, кроме полированного до блеска оникса, вставленного в навершие.

– Не встанет. – Домового мрачное окружение ничуть не смущало, он влез на стол и побарабанил пальцами по черепу.

– Дедушка, не надо! – Ярина и сама не могла понять, что ее так напугало. Скелет и скелет, можно подумать, она их не видела никогда. Даже если оживет, то бегать у него уже не выйдет. Как тут побегаешь, когда одни кости. Суеверные страхи нужно было изживать и чем быстрее, тем лучше.

Больше в подполе ничего устрашающего не было: небольшой ларь в дальнем углу, полки, заставленные аккуратными рядами мутных от времени бутылок без подписей, огромный котел да толстенная книга с сиротливо завалившейся за нее кипой листков, перевязанных тесемкой.

На стенках котла переливались медом те же потеки, что и на стенах. Трогать их Ярина не решилась, а вот Торопий сунул нос внутрь и едва на зуб подозрительную смесь не попробовал.

– Намертво пристыло, – возвестил он. Ковыряние ножичком тоже ничего не дало, даже царапинки не осталось. – Интересно, что бы это могло быть?

К бутылкам тоже лучше было не лезть: из толстого матового стекла, запечатанные, на них осел плотный слой пыли. Она встряхнула первую попавшуюся, но привычного бульканья не услышала.

– Вот так откроешь одну, а вылезет из нее якась холера, - пробурчал домовой. – Знавал я одного домового, он у мудреца вековал. Тот сказывал, что в дальних странах водится нежить жуткая, невиданная, в бутылках селится. Как испить захочешь, вытащишь пробку, а оттуда на тебя кидается харя зубастая. Хрусть и нету. А харя ржет и обратно в бутылку закупоривается, до следующего раза.

Трогать бутылки сразу расхотелось. Нет, в байки про злобные хари Ярина не верила, но вот летучий яд внутри вполне мог быть. И даже мог не потерять силу за века. Домовой держался рядом, старательно изображая спокойствие, но Ярина видела, как он то и дело теребит пояс. Она начала подбираться к ящику, когда дедок окликнул ее, открывая одну из книг.

– Запертый он, Яринушка. Я еще в первый раз проверил. Ты лучше сюда глянь. Как интересно писано, ни единой резы не разобрать. Каракули одни.

Тяжеленный талмуд был явно написан вручную – мелким убористым почерком, одни завитки и закорючки. Ярина поднесла его поближе к свету и разочаровано застонала. Проклятые мудрецы, обязательно им нужно язык позаковыристей выбрать!

– Что там? Что? – Торопий прыгал вокруг, пытаясь заглянуть в книгу.

– Саргонский, дедушка.

Судя по тому, что она с трудом разбирала отдельные слова, не простой, а древний. Хорошо, если получится разобрать десятую часть написанного.

Забыв и про ящик, и про котел с бутылками, и даже про скелет, они с домовым выбрались из подпола и обосновались за столом. В почерневшем от времени серебряном окладе светились алым яхонтовые вставки. На страницах среди мелкой вязи букв шли рисунки удивительных сокровищ, отрисованных до каждой завитушки.

– Эдак мы ничего не разберем. – Домовой не скрывал своего разочарования. Ярина, может, и смогла бы расшифровать, но на это требовалось время. Много времени, а ей и без этого было чем заняться.

– О, ты гляди.

С пожелтевшими от времени отдельными листками тоже было все не очень хорошо. Неизвестный писал в ней старыми резами, но что это были за резы! Написанные наизнанку, в слова они никак не складывались. Ярина крутила страницы и так и сяк, а домовой даже осколок зеркальца притащил, но и в нем слова, собранные из отдельных символов, не имели ни малейшего смысла.

– Шыфир какой-то мудреный, – покачал головой Торопий. Ярина же с острой тоской поняла, что возможности понять написанное не представится. Отец разбирался в тайнописи, в детстве даже учил их простенькому способу, Нежка после побега так писала им письма. Но отец мертв, а больше рядом не было никого, кто разбирался бы в шпинских секретах. Разве что Тильмара спросить, если она до него когда-нибудь доберется.

Ярина еще немного поразглядывала рисунки в книге: сокровища были прорисованы с такой бережностью, что выглядели настоящими. Были там и броши, и кольца, и гривны, и даже пара венцов. Даже краски не выцвели. Искрились синим и алым яхонты, переливались оттенками зелени смарагды. Особенно запомнился огромный адамант в одном из золотых венцов.

Чем дальше, тем чаще мелькали украшения из янтаря. Слишком яркий для обычного алатырь-камня, слез деревьев, с первого взгляда понятно: это тот, что маги древности добывали ради силы, убивая иных существ – дивь. И они, и чудь последние восемь столетий жили лишь в печальных легендах и страшных сказках, которыми матери обычно пугают непослушных детей. «Вот будешь ходить к дальнему колодцу один, прилетит за тобой дивь, разорвет когтями на части, обглодает твои косточки». В деревне эту присказку повторяли на разные лады, только не помогала она: ребятня постарше на дивь даже ловушки ставила. Но даже если предания не лгали, украшения из чьего-то сердца или глаз не казались Ярине прекрасными.

– Что-нибудь интересное нашла? – поинтересовался домовой.

– Нет. – Она с сожалением отложила книгу и взялась за листки: схемы, зашифрованные письмена, черепа на полях, снова схемы. Часть зачеркнута так, что не разобрать.

Потрясенная догадкой, Ярина пролистнула на пару страниц назад и уставилась на рисунок. Что-то он ей напоминал. Горе-ожерелье лежало на столе, только руку протяни. Веточки, ягоды, бусины янтаря, сейчас тусклые и мутные. Чудилось ли, что их переплетение похоже на рисунок в дневнике?

– Похоже. – Торопий залез с ногами на лавку, вторя ее мыслям.