Помоги проекту - поделись книгой:
— Мама дур не рожала, — хмыкнула Елена.
Про отца, конечно, прозвучало бы лучше, все-таки патриархальное общество, все дела. Но сказанного уже не вернуть, ладно, и так сойдет.
— Братаны!!! Кликнуть служанок!
Небольшой одномачтовый корабль подошел с севера, так, словно избегал всяческого внимания. Не галера, а парусное судно, что было странно и непривычно для внутреннего моря. И всего лишь десяток человек на борту, словно капитан желал обойтись минимальным экипажем. Одномачтовик тянул за собой на канате большую лодку, как будто лоцман и торговец поменялись местами. Корабль прошел по широкой дуге мимо острова прибрежной крепости, обогнул район, где обычно курсировали прогулочные яхты, а также бедовые искатели Лазурного Грота. Миновал верфь, где работа не прекращалась ни днем, ни ночью, а для пущего света вместо факелов горели сланцевые костры на кирпичных платформах, так, что пылало как на сталелитейной мануфактуре. Дальше корабль встречал только плоты ракушечников да редкие рыбацкие суденышки, что вышли к ночному лову, когда из глубин поднимаются наиболее дорогие, деликатесные создания. И самые опасные. Моряки пугливо вскидывали к черным небесам один палец или два, в зависимости от веры, когда из тьмы возникал замогильный — ни единого огонька — и молчаливый силуэт, а затем исчезал вновь, так что даже снасти не скрипели.
Зазвенели далекие колокола в Храме Шестидесяти Шести Атрибутов — кончилась закатная стража, начался Мертвый час, не входящий в стражи — время зла и дьявольских происков. Вокруг царила тьма, даже серебряный диск луны скрылся за тучами. Погода благоприятствовала капитанским замыслам. Форштевень резал черную, как антрацит, воду. Пройдя мимо складов, корабль вышел к условной городской черте, где вместо солидных каменных построек начиналась сельская анархия с избами и амбарами. Здесь же выходила в море последняя сточная труба, заиленная, почти непроходимая.
Корабль тихо скользнул ближе к берегу. Лег в дрейф, подтянул лодку, в которую быстро пересело несколько пар гребцов. Высокая худая фигура в плаще ступила последней и заняла место рулевого. Гребли молча, тяжело выдыхая в едином ритме под скрип весел в уключинах. Волны плескали в борт, суля шторм на рассвете. Когда лодка прошла примерно половину расстояния от корабля до берега, рулевой оценил дистанцию и счел ее достаточной. Поднял руку, затянутую в перчатку, подавая сигнал. То ли гребцы были немы, то ли все уже оговорено заранее, но все так же без единого слова моряки посбрасывали одежду, натираясь запасенным жиром. И один за другим пустились вплавь к одномачтовику, гребя так, словно сам дьявол гнался за ними. Теперь в лодке остались только рулевой и большой деревянный ящик, накрепко принайтованный канатами в три пальца толщиной.
Человек немного подождал. Встал, поправил опущенные и подвязанные шнурком на манер капюшона поля треуголки. Достал кинжал, один за другим перерезал веревки, коснулся пальцами толстых досок. Ящик дрогнул, изнутри донеслось протяжное шуршание, как будто длинная цепь скользила по шерсти. Рулевой кивнул сам себе, оценил, насколько далеко успели отдалиться пловцы. Морякам приходилось несладко, но все хорошо плавали, а жир должен был уберечь от холода осенней воды.
Человек обождал еще с полминуты, затем снял шляпу и отступил на край лодки. Глубоко вдохнул, концентрируясь. Выдох… Снова глубокий вдох… Как обычно мимолетное сожаление о том, что подобный фокус нельзя использовать в бою. Привычное изгнание сторонней мысли — и выдох, глубокий, протяженный. Вдох…
На третьем выдохе женщина открыла рубиновые глаза и резко выбросила вперед левую руку с напряженной ладонью. Беззвучно ударила синяя молния, которая не столько виделась, сколь
Существо продолжало бултыхаться, накручивая сложные петли и восьмерки, словно никак не могло решиться, куда его больше влечет — к одномачтовику или берегу. На сложном сегментированном панцире горели желтым огнем знаки — чередующиеся в строгом порядке литиры старого языка и символы Темного Джотиша. Они неумолимо приказывали, направляли создание к цели. Наконец молчаливый приказ взял верх, и, прекратив верчение на месте, существо стремительно двинулось к берегу, скользя по волнам как морская змея. Длинный росчерк пены в черной воде обозначил идеально прямой бросок твари к трубе водостока. Прищурив красные глаза, ведьма заметила, как длинное червеобразное тело выбирается из воды, оставляя широкий след в иле. Мгновение — и выпущенное на свободу чудовище скрылось в подземелье.
Женщина достала из-за пазухи небольшой костяной амулетик и раскрошила его в ладони, подав магический сигнал, что дело сделано, и смертоносный охотник выпущен на свободу. Следующее движение руками, и лодка неспешно двинулась обратно к одномачтовику, мягко подталкиваемая в корму невидимой силой. Ведьма опустилась на скамейку, опустила ноющие от усталости руки — столько волшбы за несколько минут было чересчур даже для нее.
— А теперь, Искра, до встречи… — прошептала женщина с рубиновыми глазами.
Глава 12
Поцелуи, фейерверки, кураж
Елена молча готовилась к операции и напряженно думала.
Конспирация и спешка были, в общем, понятны, так же как готовность пахана обратиться не к цеховому лекарю, а к неизвестной девке без ученичества и грамоты. В мире «ночных людей» нравы царили внешне сдержанные, а фактически — людоедские. Власть «покровителей» держалась на личном авторитете, который требовалось поддерживать и укреплять. А поддерживать и укреплять нужно было постоянно, ибо каждый отдельно взятый пахан знал, что в спину ему глядят десятки глаз, только и ждущих промаха, любого доказательства слабости. В таких условиях «позорная болезнь» могла сыграть только в минус и даже породить шуточки насчет содомского порока. Поэтому, чем раньше и незаметнее от нее избавиться, тем лучше.
Но все это не облегчало лекарскую задачу ни на соломинку. Опыт вскрытия всевозможных фурункулов у Елены накопился богатейший, это была самая распространенная хворь в тюрьме — от скудного питания и антисанитарии. Однако не в таком виде. То есть что делать было ясно. А вот как все это выполнить технически… И что если, скажем, игла попадет в кровеносный сосуд, которых вокруг кишечника должно быть немерено? Не пережать и не прижечь ведь.
Отзвонила середина полуночной стражи, когда все было собрано и готово к операции. Вода парила, настой сухой ромашки приятно пах, иглу притащили знатную, казалось, можно уколоться от одного взгляда. Елена обозрела инвентарь, проиграла в уме еще раз последовательность действий и спросила:
— Готов?
— Работай, — прошипел сквозь зубы пахан.
Бадас, вспомнила Елена. Точно его зовут Бадас, где-то когда-то проскальзывало в разговоре с карлицей. Забавно, почти как Badass. Впору было ухмыльнуться, но женщина поняла, что ей ни капельки не смешно.
— Будет тяжело, мешать эликсир от боли времени уже нет. Главное — не дернуться в момент укола, а то пропорю, — предупредила Елена.
Пахан ответил непереводимой фонемой, которая строилась вокруг предельно грубой формы «сжать булки и терпеть» и означало что-то вроде «не ссы, прорвемся». Сам сказал, сам же громко заржал, оценив тонкую иронию. В смехе, однако, звучала явная истерическая нотка, верный признак того, что пациент уже на грани.
— Ну, поехали, — шепнула сама себе лекарка и начала калить иглу на огоньке свечи
Как говорилось в старых книгах, опустим завесу милосердия над последующей сценой. Скажем лишь, что рука медика была опытна и тверда, пациент стоически терпел, а бог явно решил, что Бадас еще не выбрал полную меру своих грехов на земле. Все прошло нормально, без эксцессов. Насколько можно обозвать «нормальным» прокол гнойника в прямой кишке граненой иглой с помощью зеркала и волшебной лампы. И последующее промывание отваром ромашки. Достаточно сказать, что Елена так не выматывалась уже много месяцев, а одежда провоняла насквозь, хуже, чем на рыбном рынке к исходу летнего вечера. Да уж, нескучный выдался денек, тут и трупоразделывание, и экстремальная медпрактика.
— Ну, все, — Елена замотала повязку на груди подопечного и для верности мазнула поганой жижей из горшка.
Ранения в грудь, как правило, сильно сковывали подвижность, так что не возникнет вопросов — чего это пахан сидит столбом. Бадас выглядел очень бледно, но держался. Все-таки страдание уравнивает людей, на изможденной физиономии не осталось и следа бандитского форса, а в глазах вместо злой готовности плескалась боль, граничащая с отчаянной надеждой.
— Завтра вечером приду, посмотрим, как дальше все будет. Днем пить только воду, ничего не есть.
— Чего хочешь? — глядя в сторону, негромко спросил пахан.
Лекарка добросовестно подумала. Денег просить не стоило, если бы злодейская рожа имела их в виду, то дала бы сразу. Речь шла об услуге.
— Мне нужно попасть… — пришлось поломать голову, вспоминая адрес. — И поскорее, лучше до утра. Дай мне пару человек в сопровождение, чтобы проводили туда и затем в тюрьму.
— Повозку дам, — пробормотал бандит, ерзая на седалище, надежно замотанном пеленкой из чистых прокипяченных тряпок. — Нечего ноги бить. И чтоб завтра после заката.
— Как штык, — пообещала Елена и снова едва удержалась от улыбки, сообразив, что механически перевела с русского, использовав вместо «штыка» жаргонное определение рыцарского кинжала в виде граненого штыря. Подобные языковые казусы случались с ней все реже и реже, но временами таки происходили.
— Чего? — с подозрением спросил пахан.
— Буду, — серьезно пообещала Елена, прикидывая, какие осложнения могут начаться после такого вскрытия и как быстро сведут пациента в могилу. Следовало бы опасаться, однако женщина слишком устала. Смертельно хотелось спать, а подремать в таком раскладе получится только под утро в тюрьме и то при большой удаче. Вечером тренировка у Чертежника, а после еще этот калечный злодей.
Хотя Юг Мильвесса задирал нос, глядя с пренебрежением на северную часть, он все же не был солью земли Тысячи Колодцев. Сердцем Города и континента являлся небольшой (относительно, конечно) клочок суши на юго-западе, отделенный старой крепостной стеной. Здесь некогда обосновались первые жители, облюбовав и заселив большой мыс. Отсюда со временем потянулись дома, улицы и постройки дальше к востоку и северу.
Старый город пережил все, даже Катаклизм. Здесь по-прежнему обосновались дворцы и усадьбы приматоров, вся столичная бюрократия, Храм Шестидесяти Шести Атрибутов, большой ипподром, он же арена для Турнира Веры, а также императорский дворец. Он уменьшился по сравнению с прежними размерами на две трети, как собственно и власть новых императоров, лишенных магической силы. Но все-таки считался одним из чудес мира.
Здесь, рядом с полуразрушенной стеной, что некогда защищала юный Мильвесс, располагался дом неизвестной аристократки. Формально все же на стороне «попроще», к востоку от ограды, однако настолько близко к Старому городу, насколько это возможно без шестидесяти шести поколений благородных предков в родословной. Елена хотела даже присвистнуть, однако лишь качнула головой. Место «козырное», земля тут была поистине золотой, дома передавались из поколения в поколение. Построить здесь что-нибудь без согласия приматоров было невозможно, а снять — безумно дорого. Так что черная графиня оказалась побогаче иных особ королевских кровей. Точнее, семья графини, для матриарха она была слишком юна. И, кажется, сегодня девица отрывалась на всю катушку.
Пара сопровождавших от пахана осталась в тени, избегая частых в этой части города стражников, а Елена твердым шагом направилась к главным воротам.
Небольшая площадь перед домом была похожа на конский рынок и вербовочный лагерь одновременно. Лошади, роскошные носилки, даже пара карет, которыми могли пользоваться лишь особы с беспримесно благородной кровью. Слуги, охрана, выгребающие конский навоз метельщики, появившиеся как из-под земли торговцы «быстрым перекусом», продажные женщины, несколько городских стражей, которые пыжились и старались соответствовать на фоне богато разодетых воинов, еще какие-то люди, о чьей профессии Елена могла только догадываться. Все это разношерстное сборище двигалось, разговаривало, жрало и выпивало, грелось у переносных жаровен. Кто-то уже скрестил мечи поодаль, причем дрались серьезно, по меньшей мере до «упал — не встал»[23]. Ржали лошади, парок от дыхания множества глоток таял в ночном воздухе.
Роднили всех, пожалуй, две вещи — бросающийся в глаза достаток (и спесь), а также нарочитая приглушенность речей. Каждый из собравшихся на площади надувался, как мог, стараясь продемонстрировать достаток и величие, но притом старался делать это как можно тише, словно боялся оказаться услышанным за оградой из белого камня. Там, внутри, окна четырехэтажного дома переливались светом, звенела хрустально-медовыми нотами приятная музыка. Определенно, имел место прием с гулянием.
Неторопливо шагая меж группирующихся воинов и слуг, Елена быстро перебрала в уме скудные познания о местном высшем обществе. Каждый гость — это свита, хотя бы десяток человек, от личных слуг до телохранителей. Но десяток это минимум, потому что приличный граф-ишпан на праздник меньше чем с десятком бойцов не ездит. И это не понты, а суровая необходимость, ведь переход от «добрый день, как поживаете?» к «ультранасилие!!!» в позднефеодальном обществе происходил непредсказуемо и стремительно. Избавлены от этого были только приматоры, которые воспринимали себя как островок старого цивилизованного мира в океане посткатастрофичной дикости нравов. Так чувствовали бы себя римские сенаторы среди варварских королевств раннего средневековья.
Здесь, снаружи, пара сотен человек точно есть, но это, так сказать, низовой уровень, которому в господский дом хода нет. Еще сколько-то внутри, самые доверенные и преданные, а также вернейшие клиенты, миньоны, куртизанки и жиголо. Таким образом, получается, что условная графиня без имени собрала тусовку человек двадцать или даже больше равных себе. Очень круто. Елена почувствовала, как подкашиваются ноги, но взяла волю в кулак и постаралась шагать размашисто, уверенно. Ее провожали взглядами, однако задирать не пытались. Женщина прошла меж двух каменных чаш размером с хороший котел каждая, где пылал жаркий огонь. Дальше начиналась предвратная площадка.
Флесса пробудилась, и первой мыслью было, что под утро она все же основательно перебрала. Как правило, будущая герцогиня избегала алкогольных приключений, памятуя отеческий завет о здравом рассудке. Старик однажды поймал младшую дочь, которой тогда исполнилось десять, за дегустацией дорогого вина. Правитель сначала терпеливо дождался, пока хмель выветрится из юной головы, затем крепко поработал кнутом. А после, когда девчонка отрыдала свое, взял за руку и повел в семейный архив, где, разворачивая старый пергамент и драгоценный папирус, зачитал девочке подробную лекцию о жизни и смерти благородных родов. Очень серьезно, как взрослой, делая особый упор на смерти. Флесса не забыла унижения, за которое после жестоко поплатились не вовремя ставшие свидетелями наказания слуги. Но также не забыла и того, что во времена открытых войн и вендетт до четверти поколения аристократов-бономов погибало насильственной смертью, в боях, в изгнании или заточении. В более мирную пору процент, разумеется, падал, но меньше десятой части не опускался никогда, разве что в безвозвратно минувшую эпоху Старой Империи. А неумеренные возлияния становились лучшим спутником убийц, отравителей и подкупленной охраны.
Однако Флесса не могла сказать, что состояние похмелья было ей совсем чуждо. Как, например этим утром, в первый день нового десятилетия жизни. И самое неприятное, она не могла вспомнить, что стало причиной незапланированного отрыва. В гудящей голове прыгали сумасшедшей каруселью лица, события, обрывки воспоминаний. Как разбитый калейдоскоп из которого высыпались в полном беспорядке разноцветные стекляшки.
Так… что она помнила точно, так это приятный факт — ишпаны, гастальды, юные и не очень наследники благородных домов, никто не отверг приглашение, сказавшись больным. Змея с Пустошей, вымоченная в винном уксусе и зажаренная с травами на вертеле. Смех, фейерверк и прочее веселье. Журавль, фаршированный тремя видами изысканного мяса. «Жидкий дым». Сразу несколько юных аристократов, в разной степени куртуазности пытавшихся подбить клинья вице-герцогине. Вино традиционное, вино крепленое и настойки на «мертвой воде». Жаркое от свиньи, выкормленной молоком шестидесяти коров[24]… Черт возьми, счет от поваров и в самом деле будет безумным, однако оно того стоило. Как говорил отец, парадный стол не для пожрать, а вложение в репутацию. Обилие дорогой еды и вина есть самая эффектная и недорогая демонстрация положения.
А что случилось потом и отчего именинница набралась как простолюдинка из песни про двух веселых вдовушек, заночевавших в грязи у кабака? Неужели все было так хорошо?
Флесса вторично открыла тяжелые веки, посмотрела вверх, на резное дерево. В Мильвессе было принято вешать над кроватью обруч на цепях и крепить уже к нему полог. Вице-герцогиня находила это глупым — слишком легко подобраться лиходею — и привезла из Малэрсида родную, привычную кровать с высоченной спинкой, которая загибалась над изголовьем. Что ж, по крайней мере, женщина в своей постели, уже хорошо. Флесса скосила взгляд направо, обнаружила там высокое окно, за которым поздний осенний рассвет раскрашивал небо всеми оттенками унылости. Движение глазных яблок отозвалось легким приступом тошноты, который, впрочем, быстро утих.
Уже смелее она глянула влево, где что-то теплое согревало руку поверх тончайшего одеяла из пуха горских коз. Обнаружила шапку темных волос, по виду совершенно не мужских, да еще и с красивой заколкой в растрепанных прядях. Дорогая безделушка из серебра была знакомой, наследница заранее кинула ее на столик, рассчитывая «премировать» за старание лекарку. Если конечно старание окажется достойным того. Видимо проявленное искусство стоило награды. Если бы в памяти осталось хоть что-то… С другой стороны если понравилось, можно и повторить.
Скрипя зубами, Флесса передвинула себя в сидячее положение. Глотнула яблочного сока из прозрачного кубка с узором из нитей синего, желтого и коричневого стекла. Легкое заклинание сохраняло напиток прохладным, телу сразу полегчало, но в голове по-прежнему саднила неприятная мысль, что нельзя так напиваться. И для этого должен был оказаться повод.
Флесса подумала, не накинуть ли халат, но за ним требовалось нагибаться, как и за прочей одеждой, живописно разбросанной по всем покоям вице-герцогини. А голова настоятельно указывала, что держаться лучше прямо, избегая наклонов и резких движений. Можно было кликнуть «служителей тела»[25], но … не хотелось.
Она встала, едва не потеряв равновесие, приступ головной боли укоризненно тронул виски. Наследница прошлепала босыми ногами по вощеному паркету мимо стойки с оружием, высоченных книжных полок, тяжелых портьер, закрывающих окна. Бутылочка с эликсиром оказалась на своем месте, в неприметном ящичке, замаскированном под резную панель. Флесса оглянулась на спящую девушку, которая с противоположного конца залы казалась куклой, замотанной в дорогие простыни. Спит… Хотя все равно не следовало так явно пользоваться тайником … ну да бог с ним, об этом стоит озаботиться после.
Глоток прокатился по организму волной живительного тепла, почти сразу ударил в череп изнутри кулаком болезненного жара. Флесса зажмурилась, пережидая первый, наиболее жесткий приступ. И наступило облегчение. За него придется расплатиться назойливым колотьем в правом боку, под ребрами, которое продлится дольше суток, зато телесная немощь и похмелье уйдут менее чем за полчаса.
Все хорошо, все замечательно. Несмотря на дневную пору, дом хранил тишину, оберегая покой хозяйки. Но почему такое чувство, словно что-то пошло не так? Где счастье и приятное удовлетворение от праздника?
Женщина подошла к окну, на три четверти закрытому шторой. Теплый воздух расходился от хорошо прогретого воздуховода, приятно оглаживая тело. По контрасту с теплом промозглый холодок сочился из двери на небольшой балкон, с которого открывался живописный вид на главные ворота и небольшой парк. Следы разгульного празднования уже бесследно исчезли стараниями верных и тихих слуг. Наследница мимоходом глянула на себя в ростовом зеркале, скривившись при виде опухшего лица и растрепанных волос, однако заметив не без удовольствия, что ночь определенно удалась. Следы от чужих поцелуев указывали на дивную пылкость и прямо-таки удивляли оригинальным расположением, свидетельствуя о богатой фантазии целовавшей особы.
Балкон. Открытая дверь.
Флесса почувствовала, как тело само напружинилось, повинуясь инстинкту. Открытый балкон — путь для лиходея! Мгновение спустя расслабилась, глубоко вздохнула. Нет, проберись ночью убийца, она бы не проснулась. Но кто-то же дверь открыл? Или забыл прикрыть после любования магическим фейерверком?
— Так, — сказала вслух женщина, ероша остатки изысканной прически.
По мере того как эликсир прочищал разум, воспоминания кристаллизовались из похмельной мути, спотыкаясь, становились в ряд, одно за другим. Итак, все начиналось прекрасно. А потом стало еще лучше.
И что же было потом?
— Так… — повторила Флесса в сложной смеси замешательства и некоторой растерянности.
Заперла дверь на балкон, щелкнув скрытым замком. Прошла к кровати, на пути все же подняв халат. Завязав на ходу пояс, Флесса без церемоний откинула край одеяла с лица брюнетки в постели. Та недоуменно воззрилась на вице-герцогиню сонным взглядом. Заколка в виде крыла аиста ей и в самом деле очень шла.
— Вон, — кратко приказала Флесса и обошла кровать, направляясь к соку. Она взяла одновременно и кубок, и колокольчик для слуг. Звякнула только один раз, а вышколенный камердинер, который дожидался с рассвета, немедленно приоткрыл одну створку и обозначил присутствие, не заходя, впрочем, внутрь.
— Ванну, — сказала женщина, скользнув взглядом по быстро одевающейся «гостье», добавила. — И носилки для нее.
— Как пожелает госпожа, — склонился камердинер. — Вода готова, сейчас все будет исполнено.
— Пусть зайдет Мурье, — кинула напоследок вице-герцогиня.
Фейерверк уже отгорел, Елена видела его отблески по дороге, но воздух над домом все еще переливался всеми цветами радуги, как северное сияние. В какой-то мере это было красивее самого буйства огня — мягкое, как акварель, свечение, угасающее призрачными тенями в черном беззвездном небе. Стража безразлично глянула на женщину — два горца со скрещенными алебардами, еще два при мечах и кулачных щитах.
— Не подаем, — сказал с гнусавым акцентом один, что без алебарды. Щит у него на поясе был покрыт характерными царапинами и зазубринами, показывающими, что вещь бывала в деле часто и по-серьезному.
— Но если придешь к рассвету, когда сменимся, можно сговориться, — ухмыльнулся второй меченосец с заметно лучшим языком. — Серебрушки щедро обломится. Сразу с четверых.
Елена чувствовала, что привлекает все больше внимания, острого и притом нарочито незаметного. Одинокой свободной женщине тут явно было не место, и чем дольше она стояла у бронзовых ворот, тем больше взглядов скрещивалось на по-мужски высокой фигуре в мужских же штанах.
Алебардисты молчали. Похоже, они тут выполняли сугубо парадные обязанности, а мечники были как акулы в свободном поиске. Елена бросила взгляд налево и направо, прикидывая, кто еще может скрываться в тенях. Хотя, наверное, большая часть скрытой охраны рассредоточена внутри, за стеной из белого кирпича. Даже отсюда было видно, что дом окружен небольшим, но густым парком, там наверняка есть фонтаны, дорожки среди живых изгородей, павильоны для тайных свиданий. Понятие «ландшафтный дизайн» здесь было незнакомо, но украшать свой быт люди умели и любили, даже на крошечных пятачках в несколько пядей земли. А за стеной тех пядей было куда как побольше.
— А, погодь, — наморщил низкий лоб первый мечник. — Так ты ж та девка, что должна была прийти! Мурье предупреждал, — напомнил он второму.
Горцы заспорили, перейдя на родную речь. Связанные косички забавно прикрывали их лица, словно каждый вещал из глубины птичьей клетки. Алебардисты косо переглянулись, наконечники устрашающих орудий едва заметно качнулись, будто хозяева приготовились открыть проход. К воротам изнутри по дорожке белого мрамора уже спешил какой-то слуга, торопливый, упитанный и пестро разодетый.
— Наконец-то, — громко причитал. — Наконец-то!
Ворота были сделаны как обычно в богатых домах, сложносоставными. Две широкие створки, сплетенные из толстых железных прутьев в прихотливом орнаменте, и небольшая калитка, буквально врезанная в одну из створок. Конструкция представлялась довольно непрочной, особенно в свете параноидального увлечения знати собственной безопасностью. Но только казалась. В орнаменте скрывались петли, сквозь которые, при необходимости, вставлялись деревянные засовы, а то и длинные ломы, намертво заклинивая решетку в арочном пролете. Так что выломать ее можно было лишь тараном и не с первого удара.
— Что ж ты как дура то, благородной себя возомнила?! — слуга быстро отпер калитку и схватил Елену за рукав, недвусмысленно заталкивая внутрь. — С черного же хода надо было, вести тебя через сад теперь.
— Э, почтенный! — женщина уперлась ладонью ему в грудь, чувствуя под несколькими слоями дорого сукна дряблый жирок. — Не так быстро!
Горцы уставились на мизансцену с видом полного охренения, даже алебардисты, совсем как тюремщик в анатомичке. Все, оказавшиеся рядом с воротами, замолкли окончательно, наблюдая. Елена расстегнула поясную сумку, достала увесистый мешочек, на котором остались в целости и шнуровка, и печать. Душа буквально заплакала, болезненно чувствуя, как уходят настоящие, живые деньги.
— Ваш человек, что днем сопровождал благородную госпожу, случайно обронил это на стол. Возвращаю.
Елена постаралась, чтобы прозвучало с предельным чувством собственного достоинства. Слуга тупо глядел на нее, как робот, у которого зависла система от недопустимой операции. Или, учитывая контекст, как тот самый баран перед новыми воротами Женщина постояла, держа кошель на весу. Поняв, что ожидание затягивается, Елена наклонилась и опустила кожаный мешочек на каменную плиту. Демонстративно подняла руки ладонями вперед, отступила на шаг, не поворачиваясь.
— Возвращаю, — повторила она и только после этого зашагала обратно.
Человек слаб, хоть Елена и зареклась оборачиваться, чтобы держать марку до последнего, но все же спустя десяток другой шагов обернулась. Не удержалась.
Первый этаж дома скрывался за стеной, второй виднелся лишь частично. Судя по желтому свету в чистых огромных стеклах и теням, именно там происходило все веселье. Третий этаж казался ниже и был опоясан окнами поменьше, видимо там располагались жилые покои. На этом уровне имелся только один балкон без навеса и крыши, больше похожий на лоджию. В мягком угасающем свете отшумевшего фейерверка Елена увидела там одинокую фигуру, стоявшую на самом краю, у тонких перил высотой по пояс. С такого расстояния не было видно ни лица, ни каких-либо иных подробностей, лишь черный силуэт.
Какой черт сел ей на левое плечо, Елена указать не смогла бы при всем желании. Бывают такие моменты, когда человек делает что-то, повинуясь некой силе, странному наитию. Иногда из этого получаются вещи гениальные. Иногда бесконечно глупые. Так или иначе, Елена это захотела и немедленно выполнила, словив хулиганский кураж.
Она встала точно меж каменных чаш, в ярком свете сланцевых огней. Как оловянный солдатик, с идеальной выправкой фехтовальщика, пятки сомкнуты, носки чуть врозь, руки по швам, подбородок вверх. Неудобная сумка на плече внезапно стала удобной и незаметной, словно приросла к потрепанной куртке. Затем правая нога двинулась вперед, так, что стопы оказались на одной линии, руки разошлись по сторонам, локтями наружу. Легкий присед, правая нога ушла по дуге в сторону, полностью распрямляясь. И затем вся совокупность движений гармонично и слаженно перешла в изящный поклон с взмахом рук, как будто лебедь расправил крылья.
Выпрямившись, Елена улыбнулась фигуре, точно зная, что та, разумеется, не сможет этого увидеть, однако на душе было весело, азартно, и молодая женщина не могла не поделиться с миром толикой веселья. А после она ушла, ступая легко, быстро, словно и не было за плечами без малого суток бодрствования. Сопровождаемая перешептываниями, негромкими голосами, даже приглушенным свистом одобрения.
Куртизанка ушла, не проронив ни слова.
Флесса повалилась обратно в постель, чувствуя под головой мягкость пуховой подушки. Закрыла глаза, испытав мимолетный укол благодарности по отношению к шлюхе, которой хватило ума не приставать с чем-нибудь вроде «довольна ли благородная госпожа?» и тем более с намеками на продолжение. Вот, что значит вышколенный мастер своего дела.
Мурье вошел в покои тихо, ступая как большой мяур, пахнувший кожей и оружейной смазкой. Он сделал несколько шагов и замер, дисциплинированно глядя в окно и старательно не замечая, что госпожа одета лишь в тонкий и небрежно завязанный халат с короткими рукавами. Флесса полежала с минуту и шевельнула рукой, дав знак, что готова слушать. Телохранитель быстро и четко доложил о ходе празднества после того как именинница покинула собрание. Перечислил убытки в виде разбитой посуды из драгоценного фарфора, испорченной мебели, сорванных гобеленов и тому подобного. Отчитался, кто уже отбыл домой, а кто досыпает в гостевых покоях на первом этаже. Каждый гость обрел подарок от щедрой хозяйки, приличествующий его положению. И так далее. Дисциплинированный ловаг не упустил ничего, даже перечисления слухов, которые уже распространяли по городу шпионы, чтобы весь Тайдиддо знал, сколь удивительным и богатым оказался праздник благородной наследницы дома Вартенслебен.
— Гастальд? — спросила вице-герцогиня. — Который пламенел и все такое.
— Нашел утешение в других объятиях, — дипломатично ответил Мурье, сразу поняв, о чем речь. При этом он едва удержался от улыбки, вспомнив, как разъяренная госпожа буквально вытащила из-под юного Тегтмауэбэра (чьи ухаживания предварительно с деликатной решительностью отвергла) одну из самых дорогих куртизанок Мильвесса. А слушая то, что затем творилось в личных покоях госпожи, даже повидавшие все миньоны уважительно качали головами. Впрочем, об этом телохранитель решил не упоминать.
— Та лекарка… — вдруг сказала наследница.
— Да, госпожа?
— Узнай, где она живет.
— Уже сделано. Дальний край улицы Вольных Клинков. Снимает комнату на полном проживании, с кормлением.
Поделиться книгой: