— Здравствуйте, госпожа, и вы, рыцарь, — сказал он, поставив вилы к стене. — Извините, времена нынче такие смутные… прошу в дом, окажите такую честь.

Они вошли.

Жена Топина (за юбку ее цеплялись две светловолосые девочки) подала яичницу, хлеб и простоквашу. Висенна, в отличие от Корина, ела мало, сидела тихая и угрюмая. Топин не находил себе места и говорил, говорил:

— Смутные времена. Ох, смутные. Беда у нас, благородные господа. Мы овец разводим, на шерсть, и шерсть ту продаем, а купцов теперь не стало, вот и приходится овец резать, это рунных-то овец, да что делать, есть что-то надо. Раньше купцы за яшмой, за зелеными камнями ездили в Амелл, за перевал, где копальни. Там яшму копают. А как проезжали они, то и шерсть у нас брали, платили хорошо, добро разное оставляли. Да не стало теперь купцов. Даже соли нет, убоину теперь за три дня съесть нужно, чтоб не пропала.

— Караваны здесь больше не ходят? Почему? — Висенна, задумавшись, касалась ремешка на лбу…

— Ох, не ходят, — сказал Топин. — Закрыт путь в Амелл, на перевале расселся проклятый Кащей, ни одной живой души не пропускает. Что ж купцам туда идти? На смерть?

Корин не донес ложку до рта:

— Кащей? Что за кащей?

— А я откуда знаю, господин? Говорят, Кащей, людоед. На перевале будто бы засел.

— Караваны не пропускает?

Топин бегал по избе:

— Смотря какие. Свои. Свои, говорят, пропускает.

Висенна нахмурилась:

— Как это — свои?

— Свои, — сказал бледный Топин. — Людям в Амелле еще горше, чем нам. Нас хоть чащоба спасает. А они сидят на своей скале и тем только живут, что им кащеевы меняют на яшму. Обдирают как липку, но что им, в Амелле, делать? Яшму есть не будешь.

— Какие такие «кащеевы»? Люди?

— Люди, и Вороны, и другие. Стража его, стало быть. Они в Амелл возят что отберут у нас и меняют там на яшму да на зеленый камень, а у нас все силой отбирают. Грабят по селам, девок позорят, а кто упрется, убивают, дома жгут. Стражники Кащеевы.

— Сколько их? — спросил Корин.

— Кто бы их там считал, благородный господин. Сильные они, друг за дружку держатся. Не дашь — налетят ночью, избы сожгут. Лучше уж дать им, чего требуют. А то говорят… Топин еще больше побледнел, задрожал.

— Что говорят, Топин?

— Говорят, Кащей, если его разозлить, слезет с перевала и пойдет сюда, в долину.

Висенна рывком поднялась. Лицо ее изменилось. Корина пробрала дрожь.

— Топин, — сказала чародейка. — Где тут ближайшая кузница? Конь у меня потерял подкову.

— За деревней, у леса. Там кузница, и конюшня там.

— Хорошо. Теперь иди узнай, где есть больные или раненые.

— Висенна, — сказал Корин, едва за старостой закрылась дверь.

Друидесса обернулась к нему.

— У твоего коня все подковы целы.

Висенна молчала.

— Зеленый камень — это, конечно, жадеит, им славятся копальни в Амелле, — сказал Корин. — А в Амелл можно попасть только через перевал. Дорога, откуда не возвращаются. Что говорила покойница на поляне? Почему хотела меня убить?

Висенна не ответила.

— Молчишь? Ну и не надо. И так все начинает проясняться. Бабулька ждала кого-то, кто остановится перед дурацкой надписью насчет того, что идти на восток нельзя. Это было первое испытание — умеет ли путник читать. Потом другое — ну кто сейчас поможет голодной старушке? Только добрый человек из Круга Друидов. Любой другой, голову даю на отсечение, еще и клюку бы у нее отобрал. Хитрая бабка начинает говорить о несчастных людях, которым нужно помочь. Путник, вместо того, чтобы ублаготворить ее пинком да грубым словом, как сделал любой здешний житель, развешивает уши. И бабка понимает — это он и есть, друид, идущий расправиться с теми, кто грабит эти места. А поскольку бабка наверняка сама из тех грабителей, она хватается за нож. Ха! Висенна, я ведь не глуп?

Висенна не ответила. Смотрела в окно. Мутная пленка рыбьего пузыря не препятствовала ее взгляду, и она видела пестрокрылую птицу, сидевшую на ветке вишни.

— Висенна?

— Слушаю, Корин.

— Что это за Кащей?

Висенна резко обернулась к нему:

— Корин, ну что ты лезешь не в свое дело?

— Послушай, — Корина ничуть не смутил ее тон, — я уже влез в твое, как ты говоришь, дело. Так уж вышло, что меня хотели убить вместо тебя.

— Случайно.

— А я-то думал, что чародеи не верят в случайности — только в магическое притяжение, стечение обстоятельств и все такое прочее. Висенна, мы ведь ехали на одном коне. Давай уж, смеха ради, продолжать. Я тебе помогу в твоей миссии, о которой, похоже, догадываюсь. Если ты откажешься, я посчитаю это спесью. Говорят, вы там, в Круге, очень уж высокомерно относитесь к простым смертным.

— Это ложь.

— Душевно благодарю, — Корин блеснул зубами. — Ну, не будем зря тратить время. Поедем в кузницу.

***

Микула крепче ухватил железный прут клещами и сунул его в огонь.

Приказал:

— Качай, Чоп!

Подручный повис на рукоятке мехов. Его толстощекое лицо блестело от пота. Несмотря на распахнутые двери, в кузнице стояла невыносимая жара. Микула положил прут на наковальню, несколькими сильными ударами молота расплющил конец.

Колесник Радим, сидевший тут же, распахнул кафтан и вытянул рубашку из штанов.

— Хорошо вам говорить, Микула, — продолжал он. — Вам драки не в новинку. Все знают, что Вы не только за наковальней стояли. Успели и по головам постучать, не только по железу.

— Вот и радоваться должны, что есть я в деревне, такой, — сказал кузнец.

— Я вам еще раз говорю — не буду я им в пояс кланяться. И работать на них не буду. Если вы со мной не пойдете, начну сам: найду таких, у кого в жилах не пиво, а кровь. Засядем в лесу и будем их перехватывать по одному. Ну сколько их всего? Десятка три? Может, и того меньше. А сколько здесь, в долине, молодцов? Качай, Чоп!

— Качаю!

— Сильнее давай!

Молот бил о наковальню ритмично, почти мелодично. Чоп качал что было сил. Радим высморкался в руку, вытер ладонь о штаны.

— Хорошо вам говорить, — повторил он. — А кто из здешних решится с вами идти?

Кузнец опустил молот. Долго молчал.

— Вот я и говорю, — сказал колесник. — Никто не пойдет.

— Ключ — маленькое село. В Порогах и Кочерыжке народу гораздо больше.

— Нет уж. Сами знаете. Без солдат из Майены люди с места не сдвинутся. Сами знаете, как они думают: Воронов да Коротышей нетрудно взять на вилы, но что делать, если на нас пойдет кащей? Убегать в лес? А избы, вещички? Дома и поля на спину не взвалишь. А уж с кащеем нам не совладать.

— А откуда мы знаем? Кто его вообще видел? — крикнул кузнец. — Может, никакого кащея и нет? Только страху на нас нагоняет эта банда? Видел его кто?

— Не глупите, Микула, — понурился Радим, — Сами знаете: с купцами ходили те еще вояки, все по уши в железе. А вернулся кто из них с перевала? Ни один. Нет, Микула, говорю вам, нужно ждать. Правитель округа из Майены пришлет помощь, а это совсем другое дело. Микула отложил молот и вновь сунул прут в пламя.

— Войско из Майены не придет, — сказал он понуро. — Господа воюют меж собой. Майена с Разваном.

— Зачем?

— А зачем воюют благородные? По-моему, со скуки, жеребцы стоялые! — крикнул кузнец. — Чтоб ему провалиться, правителю! За что только мы ему, гадюке, дань платим?

Он выхватил прут из огня, только искры брызнули, помахал им в воздухе. Подручный отскочил. Микула схватил молот, ударил, еще и еще.

— Как только правитель округа прогнал моего парнишку, я послал парня просить помощи у Круга. У друидов.

— К чародеям? — спросил колесник недоверчиво. — Да ну?

— К ним. Но не вернулся еще парень.

Радим покрутил головой, встал и подвернул штаны.

— Ну, не знаю, Микула, не знаю. Это уже не мое дело. Но все равно получается, что надо ждать. Вот если…

Во дворе заржал конь.

Кузнец замер с занесенным молотом. Колесник побледнел, стуча зубами. Увидев, что дрожат руки, Микула отер их о кожаный фартук. Не помогло. Он проглотил слюну и пошел к двери — там виднелись всадники. Радим и Чоп пошли следом, держась к нему поближе. Выходя, кузнец поставил прут за дверью.

Он увидел шестерых конных, в кольчугах и кожаных шлемах со стальными стрелками, прямыми полосками металла меж огромных красных глаз, занимавших половину лица. Они сидели неподвижно, вольно. Микула, окинув их взглядом, оценил их оружие — короткие копья с широкими остриями. Мечи со странными эфесами. Секиры. Зазубренные протазаны.

Прямо напротив двери стояли двое. Высокий Ворон на сивом коне, покрытом зеленой попоной, с золотым солнечным диском на шлеме. И другой…

— Мамочка… — прошептал Чоп за спиной кузнеца и всхлипнул.

Второй всадник был человеком. На него надет темно-зеленый плащ Ворона, но из-под шлема смотрят светло-голубые, а не красные глаза. Но в этих глазах было столько отчужденности, холодной жестокости, что Микулу охватил нешуточный страх. Стояла тишина. Кузнец слышал, как жужжат мухи, кружащие над кучей навоза за забором.

Человек в шлеме заговорил первым:

— Кто из вас кузнец?

Бессмысленный вопрос — кожаный фартук и стать Микулы позволяли обойтись и без него. Кузнец молчал. Он увидел, как голубоглазый сделал одному из Воронов почти незаметный жест. Ворон тут же перегнулся с седла, наотмашь взмахнул протазаном. Микула сгорбился, пряча голову в плечи, но удар предназначался не ему. Острие глубоко вошло Чопу в шею. Подручный кузнец сполз по стене на землю.

— Я задал вопрос, — сказал человек в шлеме, не спуская глаз с Микулы.

Перчаткой он коснулся висевшего у седла топора. Два Ворона, стоявшие поодаль, спешились, высекли огонь, запалили смоляные факелы и роздали их остальным. Спокойно, не торопясь, не суетясь, они окружили кузницу и подожгли стреху.

Радим не выдержал. Закрыл лицо руками, завопил и побежал вперед, прямо меж двух коней. Едва он поравнялся с высоким Вороном, тот с размаху всадил ему копье в живот. Колесник, взвыв, упал, встрепенулся раза два и замер, раскинув ноги.

— Ну вот, Микула, — сказал голубоглазый. — Ты остался один. Ты что это задумал? Бунтовать народ, искать где-то помощи? Глупец… Есть в ваших деревнях и такие, что доносят. Хочется им к нам подольститься…

Стреха кузницы трещала, повалил желтоватый дым, потом взметнулось пламя, сыпались искры, потянуло жаром.

— Твоего парня мы сцапали, и он нам все выложил, — сказал человек в шлеме. — И того, что придет из Майены, мы уж встретим. Ну что, Микула? Ты сунул свой паршивый нос куда не следовало. За это я тебе обещаю серьезные неприятности. Думаю, лучше всего будет посадить тебя на кол. Найдется тут поблизости подходящий? Или лучше повесить за ноги на воротах и содрать шкуру, как с угря.

— Хватит, — сказал высокий Ворон с солнцем на шлеме и бросил свой факел в распахнутую дверь кузницы. — А то вся деревня сюда сбежится. Кончаем с ним быстренько, забираем коней из конюшни и поехали. Откуда в вас, людях, такая страсть к палачеству, причинению мук? Таких, которые и не нужны вовсе? Давай, кончай с ним.

Голубоглазый и головы не повернул в его сторону. Наехал конем на кузнеца.

— Ну, давай, — сказал он. В его бледных глазах горела радость палача. — Иди внутрь. У нас нет времени разделаться с тобой как подобает. Но я все же хочу потешить душу.

Микула сделал шаг назад. Спиной он ощущал жар пылающей кузницы.

Споткнулся о тело Чопа и о железный прут, который тот, падая, свалил.

Прут.

Микула молниеносно наклонился, схватил тяжелую железную полосу и, выпрямляясь, со всей силой, какую будила в нем ненависть, вогнал прут прямо в грудь голубоглазому. Длинное острие незаконченного меча пробило кольчугу.

Кузнец не ждал, пока человек рухнет с коня. Припустил бегом через двор. Сзади кричали, стучали копыта. Достигнув дровяника, Микула схватил прислоненную к стене дубину и ударил что есть силы, не глядя, с полуоборота. Дубина угодила прямо в грудь сивому. Сивый встал на дыбы, сбросив в пыль ворона с золотым солнцем на шлеме. Микула увернулся, и короткое копье вонзилось в стену дровяника. Ворон, доставая меч, уворачивался от свистящей дубины. Трое других гарцевали, крича и размахивая оружием. Микула широко размахнулся, снова зацепил коня, тот заплясал на задних ногах, но Ворон удержался в седле. Со стороны леса показался конь — вытянувшись в струнку, преодолел забор и сшибся грудь в грудь с сивым в зеленой попоне. Сивый попятился, опрокинув пытавшегося его оседлать хозяина. Микула, не веря глазам своим, увидел, что вновь прибывший всадник раздвоился: на пригнувшегося к конской шее паренька в капюшоне и сидящего сзади светловолосого мужчину с мечом. Длинный, узкий меч, блеснув молнией, описал два полукруга. Двух Воронов вынесло из седел, они полетели на землю в облаках пыли. Третий, доскакавший до дровяника, обернулся к странной паре и получил лезвие в горло, повыше стального нагрудника. Светловолосый спрыгнул с коня и побежал через двор, отсекая высокого Ворона от его коня. Ворон выхватил меч.

Пятый Ворон крутился посреди двора, пытаясь успокоить испуганного пылавшей кузницей коня. Справился наконец, завопил, ударил коня шпорами и с занесенной секирой по несся прямо на парнишку в капюшоне. Микула понял свою ошибку, увидев, как тот сбрасывает капюшон. Девушка. Она встряхнула рыжими волосами, рассыпавшимися по плечам, крикнула что-то непонятное, вытянув руку ладонью вверх навстречу налетающему Ворону. С ее пальцев метнулась узкая полоска света, блестевшего как ртуть. Ворон вылетел из седла, описал в воздухе дугу и рухнул в песок. Его одежда дымилась. Конь, роя землю копытами, ржал и тряс головой.

Высокий Ворон с золотым солнцем на шлеме, теснимый светловолосым, медленно отступал к пылающей кузнице. Обе руки вытянул перед собой, меч — в правой. Клинки скрестились. Меч Ворона отлетел в сторону, а сам он повис на пронзившем его лезвии. Светловолосый вырвал меч. Ворон упал на колени, рухнул лицом в землю.

Всадник, выбитый из седла молнией, поднялся на четвереньки и шарил вокруг, ища меч. Микула очнулся, сделал два шага, взметнул дубину и опустил ее на голову Ворона. Все было кончено.

— Все в порядке, — услышал он.

Девушка оказалась вблизи веснушчатой и зеленоглазой. На лбу у нее блестел удивительный самоцвет.

— Все в порядке, — повторила она.