Сапковский Анджей

Воронка

Анджей Сапковский

Воронка

Дело было так: как-то, рано утром, очутился я в воронке от бомбы. Осмотрелся и вижу - Индюк. Сидит себе...

Нет. Давайте начнем с самого начала. Вам полагается какое-то вступление, начало, несколько слов объяснения. Хотя бы затем, чтобы вы не думали, что сидеть по воронкам - это для меня что-то нормальное и обыденное, вроде умываться по утрам. Так вот, знайте, это было чистой случайностью. В воронке я очутился в первый раз. И надеюсь, в последний.

Так вот, начать надо с того, что этот день - а был, ребята, четверг с самого начала обещал быть лажовым. Я не успел умыть морду, как зацепил макушкой полочку под зеркалом, ну и вывалил на пол все, что там стояло. Ясное дело, всякие там зубные щетки, расчески, тюбики и пластиковые стаканчики не пострадали. Но там еще стоял стакан с отцовой вставной челюстью. Стакан, как водится, кокнулся вдребезги, а челюсть шмыгнула под ванну и провалилась в водосток. Мне еще дико повезло, что он был забит всякой дрянью и волосами, так что челюсть удалось вытащить, пока она не отправилась путешествовать по закоулкам городской канализации. Фу, мне аж полегчало. Вы прикиньте этот видок: пахан без челюсти? У моего пахана нет зубов. Чернобыль - сами понимаете.

Ну, челюсть я отмыл, зыркая в сторону спальни. Но похоже, пахан так ничего и не услышал. Было всего лишь семь утра, а он в такое время еще привык дрыхнуть. Папаня мой аусгерехнет безработный, так как его выперли с завода пищевых концентратов им.ксендза Скорупки (быв. им.Марселия Новотки). По официальному утверждению, поводом увольнения было неопределенное отношение к вере и неуважение к святым для каждого поляка истинам. Правда, мои школьные друзья прослышали, что на самом деле поводом увольнения был донос. Впрочем, соответствующий истине. Еще при старом режиме пахан ходил на первомайскую демонстрацию, и вдобавок тащил какой-то лозунг. Вы, конечно, догадываетесь, что пахан имеет этот завод в виду заведение в долгах, как в шелках и постоянно бастует. Но мы еще живем ничего, потому что маманя работает у немцев, за рекой, на "Остпруссише Анилин унд Зодафабрик", входящей в состав "Четырех Сестер", и зарабатывает там в три раза больше, чем пахан имел на концентратах у Скорупки.

Я шустро подобрал осколки и вытер разлившуюся воду, а потом еще раз протер пол, чтобы "Коррега Таб" не проел нам линолеум. Маманя тоже ничего не заметила, потому что штукатурилась в большой комнате, глядя очередную "Династию", которую я записал на видак вчера вечером. Правда, литовскую версию, на польскую я не успел. Маманя по-литовски ни слова не шурупает, но она сама говорит, что в случае "Династии" это не имеет никакого значения. И потом - литовскую версию перебивают рекламой только три раза и длится она полтора часа.

Я быстро оделся, но сначала включил дистанционкой свой "Сони". MTV передавало программу "Проснувшимся с левой ноги", так что штаны я натягивал, дрыгаясь под звуки "Завтра", настырно раскручиваемого хита Ивонн Джексон из альбома "Не могу стоять под дождем".

- Я пошел, мам! - заорал я, бегом направляясь к двери. - Слышишь?

Маманя, не глядя на меня, напряженно махнула рукой с пурпурными ногтями, а Джейми Ли Верджер, играющая Эриэл Кэррингтон, одну из внучек старого Блейка, что-то сказала по литовски. Блейк завращал глазами и ответил: "Алексис". Несмотря ни на что, звучало это не по-литовски.

Я выскочил на улицу, в свежее октябрьское утро. До школы пилить прилично. Но времени у меня было навалом, так что всю дистанцию я решил преодолеть легкой трусцой. Джоггинг, знаете? Здоровье и клевое настроение. Тем более, что городской транспорт еще полгода назад обанкротился.

Я как-то сразу врубился, что что-то не так. А как не врубиться - с северной стороны города, с Маневки, вдруг загремели пушки, а потом так бахнуло, что затрясся весь дом, в здании Морской и Колониальной Лиги с треском вылетели два стекла, а на фасаде киношки "Палладиум" захлопали плакаты пропагандистского фильма "Пожалей меня, мама", который крутили по утрам, когда было мало людей.

Через несколько минут бабахнуло снова, а из-за крыш, дымя ракетами, в боевом строю выскочила четверка размалеванных коричнево-зелеными пятнами МИ-28. Снизу по ним ударили трассирующими.

"Снова, - подумал я. - Снова начинается".

Тогда я еще не знал, кто в кого и за что пуляет. Правда, гадать особо не приходилось. МИ-28 наверняка принадлежали литовцам из дивизии "Пляхавичус". Нашей армии тут не было, она была сконцентрирована на украинской границе. Из Львова, Киева и Винницы снова нагло выслали наших эмиссаров-иезуитов, да и в Умани, поговаривали, тоже что-то варилось. То есть отпор шаулисам могла давать или Самооборона, или немцы из Фрайкорпс. Это могли быть и американцы из Сто Первой Авиадесантной дивизии, что квартировала в Гданьске и Кенигсберге, а оттуда летала поливать напалмом плантации в маковом треугольнике Бяла Подляска - Пинск - Ковель.

Но это могло быть и банальное нападение на наш местный "Кемикал Банк" или разборы между рэкетирами. Правда, я никогда не слыхал, чтобы у рэкетиров из организации "Наше дело" были МИ-28, но исключить такого было нельзя. Ведь угнал же кто-то в Санкт-Петербурге крейсер "Аврора" и уплыл на нем в туманные дали. Так почему не вертолет? Вертолет все же легче свистнуть, чем крейсер, разве нет?

А, какая разница. Я сунул на голову наушники и врубил уокмен, чтобы послушать "Джули", песню группы "Джизес энд Мэри Чейн", с их нового компакта "Путешествуя", и дал громкость на всю катушку.

Джули, твоя улыбка так тепла,

Щеки так мягки,

Я краснею, думая о тебе.

Сегодня ты выглядишь так,

Что меня бросает в дрожь.

Джули, ты так чудесна,

Так чудесна...

Когда я проходил подворотню, то застал там соседа и дружка - Прусака; он держал за руку свою младшую сестренку Мышку. Я остановился и снял наушники.

- Хей, Прусак. Привет, Мышка.

- Блирррпп, - сказала Мышка и пустила слюнку, потому что у нее разошлась верхняя губа.

- Привет, Ярек, - сказал Прусак. - В шуле топаешь?

- Топаю. А ты нет?

- Да нет. Ты что, не слышишь? - Прусак махнул рукой в сторону Маневки и вообще на север. - Хрен его знает, что из этого получится. Война, братан, на всю катушку.

- Эт'точно, - согласился я. - И слышно, что ударом отвечают на удар. Ху'з файтинг хум?

- Кайне Анунг. Да и какая разница? Но я же не оставлю Мышку одну.

На втором этаже дома из-за открытых балконных дверей были слышны вопли, визги, звуки ударов и плач.

- Новаковский, - объяснил Прусак, проследив за моим взглядом. Пиздит жену, она записалась в свидетели Иеговы.

- Ясно. И не будешь иметь богов иных, кроме меня, - кивнул я.

- Чего?

- Урпппль, - произнесла Мышка, кривя мордашку и прищурив единственный глаз. Это означало у нее улыбку. Я погладил ее по реденьким светлым волосикам.

Со стороны Маневки раздались взрывы и бешеный лай автоматов.

- Ладно, я пошел, - сказал Прусак. - Мне еще надо окно на кухне скотчем заклеить, а то снова стекло вылетит. Бай, Ярек.

- Бай. Па, Мышка.

- Биирппп, - пискнула Мышка и прыснула слюной.

Мышка некрасивая. Но все ее любят. Я тоже. Ей шесть лет, но никогда не исполнится шестнадцать. Чернобыль, как вы и догадываетесь. Мать Прусака и Мышки как раз лежит в больнице. Нам всем очень интересно, что у нее родится.

- Ах ты сучара! - ревел сверху Новаковский. - Ах ты жидерва! Я эту погань из тебя-то повыбью, макака рыжая!

Я клацнул уокменом и побежал дальше.

Джули, Джули

Мне остается только любить тебя

Надеюсь, что эта любовь не из тех, что умирают

Мне нравится, какая ты сегодня

Джули

Ты так чудесна

Ты - все, что по-настоящему важно

На Новом Рынке людей почти не было. Хозяева магазинов запирали двери на засовы, опускали железные решетки и жалюзи. Работал один только "Макдональдс", потому что "Макдональдс" экстерриториален и неприкосновенен. Как обычно, там сидели и обжирались корреспонденты и тележурналисты со своими группами.

Еще была открыта книжная лавка "Афина", принадлежащая моему знакомому Томеку Ходорку. У Томека я бывал часто, покупал из-под прилавка всякую книжную контрабанду, самиздат и нелегальную литературу, запрещенную Курией. Помимо книгопродажи Томек Ходорек долбался с изданием весьма читабельного и популярного журнала "Ухажер", местной мутации "Плейбоя".

Томек как раз стоял перед лавкой и смывал растворителем с витрины надпись "МЫ ТЕБЯ ПОВЕСИМ, ЖИД".

- Сервус, Томек.

- Сальве, Ярек. Кам инсайд! Есть "Мастер и Маргарита" издательства "Север". Еще "Жестяной барабан" Грасса.

- У меня есть и то, и другое. Еще старые издания. Когда палили, так пахан спрятал. Вот Салман Рушди у тебя имеется?

- Через пару недель получу. Отложить?

- Спрашиваешь. Ну, пока. Бегу в школу.

- А не боишься сегодня? - Томек показал в сторону Маневки, откуда доносился все более громкий обмен залпами. - Плюнь на школу, возвращайся домой, санни бой. Inter arma silent musae.

- Audaces fortuna juvat, - отвечал я без особой уверенности.

- Ер бизнес. - Томек вынул из кармана чистую тряпку, сплюнул на нее и протер витрину до глянца. - Бай.

- Бай.

Перед зданием масонской ложи "Гладиус", рядом с памятником Марии Конопницкой, стоял полицейский броневик с установленным на башенке пулеметом М-60. На цоколе памятника красной краской кто-то намалевал: "УНЗЕРЕ КОБЫЛА", а чуть пониже - "НЕ ССЫ ПРОХОЖИЙ КОБЫЛА НАШ ПРОРОК". Неподалеку от памятника была установлена пропагандистская витрина, а на ней под стеклом - фотографии, изображающие осквернение могилы писательницы на Лычаковском кладбище.

Джули

Ты так чудесна

Так чудесна...

Я пошел по улице Элигиуша Невядомского, бывшей Нарутовича, пробежал вдоль стены неработающей фабрики химволокна. К стене был прикреплен огромный плакат, где-то девять на девять, изображающий покойную мать Терезу. На плакате огромными каракулями из баллончика кто-то намалевал "ГЕНОВЕФА ДУРА". Потом я свернул на улицу, ведущую к Черной Ганче.

И там наткнулся на Белых Крестоносцев.

Их было человек двадцать, все наголо обритые, в кожаных куртках, оливковых футболках, мешковатых серо-зеленых камуфляжных штанах и тяжелых десантных ботинках. Человек пять, вооруженные "Узи" и контрабандными полицейскими "Геклер-Кохами", охраняли мотоциклы. Один малевал звезду Давида на витрине бутика Малгоськи Замойской. Другой, стоящий посреди улицы, держал на плече комбайн "Шарп" и дергался в ритм "Спасителю", хита группы "Мегадет" из альбома "Потерявшиеся в вагине". И песня, и сам альбом были в черных списках.

Остальные Белые Крестоносцы занимались тем, что вешали какого-то типа в лиловой рубахе. Тот выл, вырывался и дергал связанными за спиной руками, а Крестоносцы пинали и били его куда попало, волоча в сторону каштана, где с ветки уже свисала элегантная петля из телефонного провода. На тротуаре валялся звездно-полосатый пластиковый мешок, тут же были раскиданы разноцветные блузки, леггинсы, свитера, упаковки колготок, видеокассеты и камкордер "Панасоник".

Хватит лжи, хватит дерьма

С меня довольно

Меня воротит

От твоих хитрых, ничего не значащих слов

Никогда

Не пробуй меня спасать

Я сделан не по твоему образу...

Белый Крестоносец с "Шарпом" на плече сделал ко мне несколько шагов, загородив путь. Из высокого ботинка выглядывала рукоять тяжелого ножа "Сервайвл". Другие отрезали мне путь к отступлению.

"Прощай, Джули, - подумал я. - Прощай, уокмен. Прощайте, милые мои передние зубы".

- Хей, - заорал вдруг один из Крестоносцев. - Красавчик, ты?

Я узнал его, несмотря на бритую голову и пестрые цирковые тряпки. Это был Мариуш Здун, прозванный Лисой, сын гинеколога, одного из самых богатых людей в городе. О старом Здуне поговаривали, что он состоял в совете "Арт-В Интернешнл АГ", и что ему принадлежат акции в "Четырех Сестрах".

- Отцепись от него, Менда, - сказал Лиса типу с "Шарпом". - Я его знаю, это мой дружбан, нормальный поляк. Вместе в школу ходили.

Это правда, какое-то время Лиса ходил в нашу школу. Я давал ему сдирать. Но без особого эффекта, потому что Лиса еле читал.

Мужик в лиловой рубахе, которого за ноги подтянули к петле, дико заорал, дернулся и вырвавшись из рук, упал на тротуар. Сбившись вокруг, Белые Крестоносцы попинали его ногами и снова подняли.

- Эй! - крикнул один из них, с распятием на шее. - Лиса! Лучше бы помог, вместо того, чтоб базарить с этим чучелом.

Этого я тоже знал. Его прозвали Великий Гонзо, потому что его нос напоминал кран умывальника и был такой же блестящий.

- Ты уж лучше вали, Ярек, - Лиса почесал стриженое темечко. - Лучше свали отсюда.

О да, молитвы и ярость

Ничего, лишь молитвы и ярость

Слишком поздно

Черные псы кружат вокруг

Брызжут слюной

Никогда

Не пробуй меня спасать...

На первом этаже открылось окно.

- Тише! - взвизгнул, высунувшись, старикан с блестящей лысиной. Над его ушами висели две седые прядки, придавая ему вид филина. - А ну тихо! Что за шум? Тут люди спят!

- Отъебись, дед! - прорычал Лиса, размахивая "Узи". - Ну! Заткни хлебало и не пизди!

- Эй, Лиса, повежливей, - одернул его Великий Гонзо, одевая петлю на шею типа в лиловой рубахе. - А вы, земляк, закрывайте окно и идите смотреть телевизор, как положено порядочному земляку! А если что не так, то я сейчас подымусь и оторву вам задницу, так-то.