Цвет жизни

Слова эти хлестнули женщин. Они на минуту притихли, словно раздумывая над ответом. В наступившей тишине был слышен только утихающий хохот пристава. Лицо матери Тараса стало полотняным. Темные глаза ее на миг сузились, но вдруг загорелись яростью. Она быстро протиснулась вперед, оказалась лицом к лицу с приставом, резко махнула рукой, и пощечина громким хлопком отозвалась в зале.

Такого оборота пристав не ожидал. Он схватил мать Тараса за плечи и, наваливаясь всей тушей, стал с рычащей руганью трясти ее.

Тарас бросился защитить мать, стал колотить пристава в спину. Словно очнувшись, женщины кольцом окружили обидчика, а затем с криками вцепились в него. Казалось, они желали разорвать, растащить его в разные стороны. Полицейским было не пробиться к своему начальнику. Без фуражки, с содранной кокардой и исцарапанным в кровь мясистым лицом пристав оказался на полу…

Тарас заметил, что из расстегнутой кобуры пристава выглядывает револьвер. Он нагнулся и схватил рукоятку. Но револьвер, зацепившись за что-то, не выдергивался. Тарас с силой толкнул его внутрь, затем рванул на себя. В этот миг глухо хлопнул выстрел, и револьвер выскочил из кобуры.

Толпа вздрогнула, люди не поняли, в чём дело, кто в кого стрелял. Пристав, который до этого отбивался и матершинил, вдруг замолк.

Тарас решил, что он убил пристава. Испугавшись, сам не зная, для чего это нужно, он сунул револьвер в карман, быстро и ловко пробрался сквозь толпу и сбежал вниз по лестнице…

Между тем перепуганные полицейские и воинское начальство, решив, что в толпе есть немало вооруженных и что может вспыхнуть нешуточный бунт, ретировались из зала в заднюю дверь.

После этого разгоряченные женщины бросились к столам, стали рвать списки и заливать чернилами прочие документы. В окна на улицу под грохот опрокидываемых столов и стульев полетели бумажные клочки…

Разгромив помещение, оставив в зале трудно приходившего в себя пристава, возмутительницы спокойствия вышли на улицу.

Здесь уже знали о происшедшем в гимназии. Люди с какой-то растерянной радостью встречали бунтарок. Темнолицый работяга, забравшись на изгородь сквера, одной рукой держался за столб, а другой неуклюже размахивал, хрипло и смело крича в толпу:

– Не пойдем!.. Пусть те идут, кому война на руку… А нам там яма. И царя к чертовой матери!..

Через минуту появилось уже несколько ораторов. Схожие призывы слышались с разных сторон. Были в толпе и осторожные, сомневающиеся. Но они молчали, будто пережидали в укрытии ураган…

Среди этой сумятицы Тарасу становилось всё веселее, вслед за другими он громко кричал:

– Долой! Долой гадов!..

Ему казалось, что все эти окружавшие его бабы и мужики, перебивая друг друга, тоже торопились прокричать проклятия хозяевам власти и богатеям.

Тараса бросало течением толпы, как щепку, то в одну, то в другую сторону. Он был один – вырвавшись из гимназии, он потерял отца с матерью из вида и теперь искал их.

Наконец ему удалось выбраться из самой гущи к небольшой улочке, которая выходила на площадь. Здесь он неожиданно услыхал испуганные крики, словно на людей надвигались какие-то звери и неминуемо должны были их подавить и уничтожить.

– Солдаты идут!

– Разгонять бу-дут!

Откуда-то вывернулся Бояринцев с гармошкой, перед тем храбро распевавший песни. Теперь он орал совсем другим голосом:

– Про-пали!.. Бежим!

Но сквозь плотно затертую толпой улочку пробиться было невозможно.

Бояринцев бегал взад и вперед, ища выход, как жирная крыса, попавшая в мышеловку.

Из толпы выскочил отец Тараса и грозно бросил:

– Куда?.. Не бежать, драться надо!.. Не посмеют стрелять!.. – Отец Тараса с такой твердостью и жаром оборвал трусливого детину, что несколько мужиков, которые уже бросились за Бояринцевым, вдруг остановились.

Тарас с удивлением взглянул на отца. Как же он изменился! На рябом лице вздрагивали желваки, голос властно гудел. «Вот какой у меня батя, солдат не боится», – с гордостью подумал Тарас.

Плотно сбившаяся толпа, настороженная и притихшая, угрюмо ожидала солдат. Серые колонны шли быстро, почти бежали. Штыки винтовок мерно качались над головами. Но, как показалось Тарасу, солдаты совсем не были страшны. С правой стороны колонны мелкой иноходью припрыгивал тонкий, перетянутый желтыми ремнями офицер.

Когда солдаты почти вплотную подошли к толпе, офицер громко, врастяжку рявкнул:

– Ра-асходи-ись!..

Офицер так широко раскрывал рот, что Тарасу стало смешно, в его голове мелькнуло: «Сам вроде скворец, а каркает, как ворона». Он заметил, что на пятерне офицера, сжимавшей револьвер, сверкал на солнце перстень. Офицер подозрительно дрожал, словно его била лихорадка.

Толпа вновь всколыхнулась, но в этот момент отец Тараса вышел вперед и, щуря глаза, хладнокровно спросил:

– А куда прикажете, ваше благородие, идти? Ежели по домам, то согласны, а ежели на войну, что ж вы-то туда не идете? А мы там чего не видали?

Офицер побагровел, стал орать еще громче:

– Ра-азойди-ись!.. За такие слова!.. Стрелять будем!.. За-аря-жа-ай!..

Как от вихря взметнулась толпа.

– Пугают… Не посмеют! – раздались уверенные голоса. Зловеще защелкали стальные затворы. Отец Тараса продолжал стоять впереди. Растерянный вид солдат еще больше придавал уверенности, что стрелять они не решатся. Из толпы отделились несколько человек и подошли к отцу. И все они вразнобой выкрикивали, глядя на солдат:

– Убивайте своих братов!..

– Что здесь помирать, что на войне…

– Стреляйте!..

Сжимая в кармане рукоятку револьвера и глядя на офицера, Тарас решил: «Пусть только попробует, первого уложу…»

Точно боясь упустить момент, офицер, изогнувшись, взвизгнул:

– Рота-а!.. Пли!..

В толпе кто-то вскрикнул и заголосил. Но не раздалось ни одного выстрела. Солдаты опустили винтовки к земле. Смущенные, они топтались на месте, нагнув головы… Офицер завертелся, словно ошпаренный. Размахивая револьвером, грозил солдатам:

– Я вам покажу, сволочи… Изменники!.. Назад, шаго-о-м… а-арш!..

Солдаты вразнобой, расстроенными колоннами двинулись обратно и скрылись за углом.

Доставшаяся победа опьянила людей радостью. Толпа, стиснутая на улице высокими домами, забурлила, как могучий водоворот. Гул голосов, то вспыхивая, то затихая, отзывался далеко в улицах. Еще больше появилось ораторов. Выше летели картузы, уверенней неслись крики.

– По до-ма-ам!.. Отвоевали!..

– Не пойдем!..

– Надо брать тюрьму!.. Выпустить политических!..

Из улиц и переулков со всех сторон прибывали новые группы мужчин и ребятишек. Люди бежали, как на пожар, торопились, еще не зная, в чем дело. Явились мелкие торговцы и, перебивая ораторов, кричали:

– Яблочки, яблочки первые!.. Пятак пара, три копейки штука.

– Пирожки горячие!

– Газеты, журналы! Союзники потопили турецкий крейсер… Последние известия!..

– Это что, малец? – спросила Тараса сгорбленная старушка – Крестный ход, что ли, собирается?

Тарас махнул рукой – какой, мол, бабуля, тебе тут крестный ход – и направился в другую сторону. Он увидел около ораторов людей со свертками. Появились листовки. Тарас взял одну и стал читать: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Долой самодержавие! Долой войну!».

– Квитко! – услышал Тарас свою фамилию. Обернувшись, неожиданно увидел круглое, разрумянившееся от жары лицо Нади Зотовой. Он растерялся и, теребя листовку, спросил невпопад:

– Тоже тут?

Зотова улыбнулась, но тут же посерьезнела, протянула Тарасу пачку листовок:

– Скорее раздавай… Да своим, рабочим… Понял?

Она так же неожиданно скрылась в толпе, предлагая направо и налево листовки. Проводив девушку широкой улыбкой, Тарас рванулся вперед.

– Долой войну! Царя долой!.. Дядя, прочитай, прочитай… Передай другому…

В этот момент вновь появились солдаты. Они шли по той же улице. Но команда была уже другая. Где-то скакали лошади. Цокот копыт о мостовую напоминал шум приближающегося ливня.

Неожиданно, и на этот раз без предупреждения, раздался резкий грохот винтовочных выстрелов. Взвизгнули пули.

Люди шарахнулись прочь. В охваченную смятением толпу врезался отряд казаков. Ударяя нагайками направо и налево, казаки давили людей лошадьми. Взмыленные кони фыркали, дыбились.

Тарас бежал, сам не зная куда. Он спотыкался, падал, снова вставал и бросался в сторону. Вопли, выстрелы, брань оглушали его.

Вот казак стеганул здорового грузчика. Но тот выдернул у него плеть из рук и с силой хлестанул лошадь по морде. Присев на задние ноги, лошадь подпрыгнула, и казак неуклюже свалился на мостовую. Грузчик пихнул его ногой и ударил по заду плеткой так, что у того лопнула штанина.

Тарас заметил отца, который бежал вместе с другими и, грозя кому-то кулаком, кричал:

– Сволочи!.. И мы будем стрелять!

Тарас бросился за ним, но тотчас же отстал. Припертый к ограде сквера, он снова увидел мордастого Бояринцева. Охваченный паникой, тот бежал с расцарапанной щекой. Гармонь выпала из его рук, но он продолжал тащить ее за ремень. Растянувшись, она прыгала за ним по камням мостовой, как пес, словно стараясь ухватить за икры.

Тарас нырнул в кусты сквера и притаился.

Расправа продолжалась несколько минут.

Точно чудовищный вихрь пронесся по улице… Повалял, поковеркал людей, как деревья, и исчез.

Когда все затихло, Тарас подполз к ограде и глянул на улицу. Она была усеяна ранеными, были и убитые… Отовсюду неслись стоны. Некоторые люди ворочались, пробовали подняться и вновь падали. Другие ползли, волоча ноги и руки, оставляя красные следы…

Вдруг Тарас увидел мать. Она с разбитой головой тащилась на четвереньках. Густые черные волосы распустились, смешались с кровью и пылью… Выбравшись из кустов, он бросился помочь ей встать на ноги. Но дорогу преградил бородатый солдат с винтовкой. Он схватил Тараса за шиворот, толкнул обратно:

– Пшел, щенок, пока цел!

Тарас отбежал в сторону, снова нырнул под забор сквера и, спрятавшись в кустах, наблюдал за матерью.

Он видел, как она, пробуя подняться, упала и замерла.

Вскоре появились подводы. Солдаты стали торопливо грузить в них раненых, словно мешки, бросили нескольких убитых…

Очередь дошла до матери. Ее взвалили на подводу вместе с мертвыми.

До этого момента Тарас смотрел на мать с еще большим страхом, чем когда-то на мертвого Павлика, лежавшего в гробу. Но теперь, когда подвода тронулась, Тарас почувствовал, как в груди поднялся горячий ком и застрял в горле. Он разревелся, как девчонка… «У, гад!..» – грозился он, размазывая кулаками слезы по лицу, полный ненависти к бородатому солдату. Вспомнив, что у него есть оружие, Тарас, не раздумывая, решил убить этого солдата и отомстить за мать. А там что будет. Он вытащил из кармана револьвер, неуверенно осмотрел его, нацелился в широкую спину. Но прежде чем нажать на курок, стал считать до трех.

– Раз, два… – шептал Тарас, но тут его кто-то потянул за рукав. Он вздрогнул и, обернувшись, увидел Надю Зотову.

– Ты что делаешь!.. – укоризненно качала она головой. – Дурак, прибьют тебя, и всё. Их не поодиночке нужно, а всех сразу…

Зотова была бледная. Под сомкнувшимися бровями метались возмущенные глаза.

– Как это… всех? – растерянно спросил Тарас, снова залезая в кусты.

Надежда, пытливо взглянув на Тараса, прошептала:

– Как во Франции коммунары, знаешь?

– Нет.

– Через революцию…

– Революцию… знаю, – подделываясь под тон Надежды, неуверенно сказал Тарас.

Ему стало стыдно перед девушкой, что он ничего не понимает в этих вопросах. Воспользовавшись замешательством Тараса, Зотова вырвала у него револьвер и твердо заявила:

– Молод еще, чтоб с оружием…

У кого-то другого Тарас с рукой оторвал бы свой револьвер, а здесь не посмел…

Часа через полтора, когда улица была очищена и возобновилось обычное движение, Тарас с Надей выбрались из засады. Они шли долгое время вместе, не разговаривая.

– Ну, вы что же… Не отдадите, что ли? – спросил Тарас, косясь на ученический передничек, в который был завернут револьвер. Зотова усмехнулась, подошла вплотную к Тарасу, покрутила пуговку ворота его рубашки.

– Подумаешь, обиделся! Отдам, но потом, сейчас он мне нужен. Хорошо? Ведь мы еще встретимся? Да? – И, улыбнувшись, она резко свернула за угол.

«Ну и девка…» – подумал Тарас, провожая ее глазами.

Глава вторая

Архангельская улица, как большой канал. Бурлит и пенится на улице толпа празднично разодетого люда. По тротуарам, мимо крепко вросших в землю купеческих особняков, магазинов и ресторанов потоками движется народ. Идут офицеры, окруженные стайками разряженных барышень. Прогуливаются степенные купцы и мелкие лавочники.

Одни волокут под руки жен, солидных и добротных, как ломовые битюги, другие семенят с суховатыми заморенными старушками. Важно вышагивают жандармы и городовые. С подскоком, бочком, стараясь не задеть более важных особ, пробираются чиновники, приказчики. Со смехом шныряют гимназисты и гимназистки.

Майские костюмы, шелковые платья, военные мундиры, блескучие пуговицы – все смешалось, и улица горит при заходящем солнце, как радуга.