– Форменное безобразие! – с негодованием под­твердил Ладья.

– Ничего, всем работы хватит, – успокоил Пота­пыч, ухмыляясь. – Впрягайтесь в телегу и везите бочку к огороду, а я буду толкать сзади.

Вряд ли лошади, которым выпала высокая честь во­зить императорскую карету, так пыжились от гордости, как впряженные в тележку доктор искусствоведения, композитор Черемушкин и доцент кафедры истории, археолог-любитель Ладья. Не обращая внимания на остроты, они бодрым галопом двинулись к огороду, проявив, по утверждению Антона, отличные скаковые качества. А в конце нелегкого пути запыхавшихся и взволнованных рысаков ждала заслуженная награда: Ксения Авдеевна с грациозным поклоном поднесла каждому охапку травы.

Лейками и ведрами мы быстро напоили огород и пос­ле короткого отдыха приступили ко второму заданию.

– Направление – на колодезный журавль! – ско­мандовал Борис.

– Вперед! – по-мальчи­шески крикнул Лев Ивано­вич и, тряся животом, мелкой рысью побежал к колодцу. Но вдруг он остановился и сде­лал нам таинственный знак. Мы осторожно подошли: у самого колодца, похрапывая, лежали на скошенной траве Раков и Прыг-скок.

– Переутомились, – сочувственно произнес Бо­рис. – Нельзя допустить, чтобы наиболее ценные чле­ны коллектива простыли. Потапыч, у нас есть гамак?

– А вот висит один, – понимающе ответил ста­рик. – Перенесем?

Зайчик и Потапыч подняли с травы вялых, размо­ренных на солнце лодырей и, нежно прижимая их к се­бе, понесли к гамаку.

– Не смейте! – пискнул Прыг-скок.

– Что? Куда? – испуганно пробормотал Раков.

– Сыпьте их прямо в гамак! – приказал Борис. – Вот так!

Побарахтавшись, как щуки в неводе, наиболее цен­ные члены коллектива кое-как выбрались на волю и, швырнув в нас парочкой угроз, величественно удали­лись.

– Тунеядцы! – презрительно крикнул им вслед Потапыч.

– Давайте их выселим! – предложил Борис. – Как вы на это смотрите, товарищ главный врач?

– Пусть решит коллектив, – серьезно ответила Машенька. – Можно и выселить. Есть куда, Потапыч?

– Найдем, – пообещал ста­рик. – Ну, давайте начинать. Умеете с журавлем управляться? Значит, тяните ведро вниз, обрат­но журавль сам потащит, только придерживайте. А я пошел, коро­ву нужно доить и ужин разогреть.

Быстрота, с которой мы по­знали сущность журавля, не только породила общий энтузиазм, но и привела к серьезной потере бдительности. Когда подошла оче­редь Зайчика, ведро вдруг не захотело опускаться. Зай­чик с недоумением подергал цепь, потом изо всех сил потянул, и раздался истошный вопль. В трех метрах от земли висел Игорь Тарасович Ладья и отчаянно дры­гал ногами. Зайчик с перепугу снова потянул журавль вниз, и бедняга археолог взмыл в воздух, как гимнаст на цирковой трапеции.

– Спасите! – заорал Ладья. – Я разобьюсь в ще­пки!

Но Зайчик уже пришел в себя и медленно опускал журавль. Игорь Тарасович показал себя объективным и великодушным человеком. Он и не подумал обвинять Зайчика, а сразу же признался, что случайно присел на короткий конец журавля, чтобы раскурить свою тру­бочку. Ладья даже крепко пожал Зайчику руку и за что-то его поблагодарил.

Ужинали мы с особым аппетитом, ибо заслужили еду, заработали ее честным и самоотверженным тру­дом. Лев Иванович гоголем ходил вокруг стола и пред­лагал всем пощупать его мускулы. Мы щупали и вос­торгались.

– А ну, где подкова? – молодецки воскликнул профессор. – Тащите ее сюда на расправу!

Юрик и Шурик побежали в мастерскую и минут через пять возвратились с подковой. Лев Иванович на­прягся, и – мы не поверили своим глазам! – подкова, уступая чудовищному нажиму, медленно согнулась и треснула, как бублик.

– Ура! – закричали Юрик и Шурик. – Ух!

– Ура! – воскликнули все мы.

Лев Иванович счастливо засмеялся, гордо подмиг­нул жене и провозгласил:

– Подать сюда мою деревянную ложку!

– Погодите, погодите, – пробормотал Борис, рас­сматривая подкову. – Ха! Так и есть. Отставить ложку. Посередине подкова распилена почти до конца.

– Где мальчишки? – возопил околпаченный про­фессор. – Где эти юные негодяи?

Юрик и Шурик уже карабкались, как кошки, на свою баскетбольную сосну.

Этим небольшим происшествием и закончился первый день нашей жизни на острове.

ДОСКА ОБЪЯВЛЕНИЙ

В моем архиве на почетном месте хранится пачка лист­ков из ученической тетрадки. Вот некоторые из них.

Спецвыпуск стенгазеты «ГОЛОС РОБИНЗОНА»

10 июля состоялся товарищеский суд над гражданами Раковым И. Л. и Весенним С. С. Упомянутые лица, ссылаясь на свои исключительные заслуги перед обществом в области общественного питания и оперетточного искус­ства, категорически и в грубой форме отказались выполнять какую бы то ни было работу в хозяйстве коммуны имени Робинзона Крузо.

Суд постановил: выселить граждан Ракова И. Л. и Весеннего С. С. за пределы санато­рия в охотничий домик. Не снимать с них судимость, пока они полно­стью не признают свои ошибки и не извинятся за оскорбления, нане­сенные членам коммуны.

Пред. товарищеского суда И. Т. Ладья.

Приказы по коммуне имени Робинзона Крузо

№ 1

График дежурств на 11 июля

1. Кухарки – Игорь Тарасович, Лев Иванович. Старшая – Ксения Авдеевна.

2. Дрова и колодец – Борис, Зайчик.

3. Коровник и курятник – Юрик, Шурик.

4. Огород – Петр Потапыч.

5. Мойка посуды – Машенька.

6. Адъютанты для особых поручений – Антон, Михаил.

7. Гр. гр. Раков и Весенний пищу готовят самостоятельно. Про­дукты им выдать по общей норме, за исключением молока: пусть доят сами, после получения инструктажа.

8. Обязанности военизированной охраны возложить на члена коммуны Шницеля, с окладом по штатному расписанию.

№ 2

Членам коммуны запрещается:

а) без серьезных оснований жаловаться на разного рода недомогания – бессонницу, головные боли и проч.,

б) задавать друг другу соответствующие вопросы, типа: «Не бо­лит ли головка?», «Как почивали?» и т. п.

Хныкать и размагничиваться можно только в медпункте и только в свободное от работы время, иначе жалобы будут рассматриваться как злостная симуляция.

За нарушение настоящего приказа – наряд вне очереди на чи­стку картошки или мытье коровы (на выбор).

Председатель коммуны Борис Травкин.

ЗАВТРАК НА СВЕЖЕМ ВОЗДУХЕ

Под утро мне приснился страшный сон. Я пробираюсь сквозь джунгли, держа наготове ружье и зорко всмат­риваясь в экзотические заросли. Вдруг какое-то шестое чувство мне подсказывает: «Оглянись, растяпа, если тебе дорога жизнь!» Осторожно оглядываюсь – тигр! Огромный зверюга, в новой, с иголочки шкуре, смот­рит на меня, урчит и облизывается. Мгновенно вски­дываю ружье, нажимаю на спусковой крючок… Боже, ружье не заряжено! А тигр подмигивает, корчит рожи и танцующей походкой приближается ко мне. Я бросаю ружье, задираю кверху руки и ору: «Сдаюсь!» – «По­здно!» – рычит тигр, делает громадный прыжок, и я с воплем просыпаюсь.

Положив мне на грудь свою грязную морду, на постели во всю длину вытянулся Шницель. Я с огром­ным облегчением столкнул его на пол и наорал на Антона, который спокойно скреб свою физиономию безопасной бритвой. Я потребовал, чтобы Антон от­ныне выгонял на ночь собаку во двор или на худой конец спал с ней сам. В ответ Антон цинично заявил, что спать с собакой он не будет, поскольку это негиги­енично. «Ведь у Шницеля могут завестись блохи, – нагло пояснил он. – Не понимаю, как ты можешь такое предлагать мне, своему другу!»

Я хотел взорваться, но сдержался. Впереди еще много времени, запомним.

По удару гонга мы собрались на завтрак. Около красного уголка, во дворе мы расселись за длинным, вбитым в землю столом и позавтракали чем бог послал (в роли бога выступил Потапыч, соорудивший гигант­скую яичницу на сковороде величиной с паровозное колесо). Полдюжины яиц, кусок масла и хлеб были вручены Ракову и Прыг-скоку, которые молча сложили снедь в подаренную Потапычем старушечью кошелку и удалились, язвительно усмехаясь.

– Нуждаетесь ли вы в чем-нибудь? – крикнула им вдогонку сердобольная Машенька.

Раков обернулся, что-то злобно хрюкнул и пошел за Прыг-скоком в свою охотничью резиденцию.

Несколько минут все молча трудились над яични­цей и пузатыми крынками молока. Потапыч, бывший моряк, встречавший на своем веку «людей с аппети­том», только крякал, глядя, как Зайчик стремительно опустошает сковородку. Как два хорошо налаженных автомата, работали Юрик и Шурик, да и остальные не корчили из себя чопорных джентльменов. Все было съедено настолько основательно, что нескольких во­робьев, нетерпеливо щебетавших в ожидании нашего ухода, ждало жестокое разочарование.

– Необъяснимые люди, – отдуваясь и набивая та­баком трубку, сказал Игорь Тарасович. – Мне не дает покоя эта парочка индивидуалистов. Я, признаться, надеялся, что за сутки они одумаются и придут, как блудные дети, полные раскаяния. Но, взглянув на их лица, я понял, что ошибся. Вспоминаю, как мне улыб­нулось счастье, и после изнурительных раскопок я об­наружил челюсть древнего человека. По моей просьбе профессор Герасимов, ученый, которого я глубоко чту за огромную эрудицию и уникальный талант, восстано­вил лицо нашего предка. Я надеюсь, что вы простите меня, но это полное животной страсти, жестокое лицо мне казалось симпатичнее и человечнее, чем обезобра­женные саркастическими усмешками физиономии на­ших неудавшихся друзей.

– Я отдал бы год жизни, – скорбно вздохнув, ска­зал Лев Иванович, – чтобы услышать наивные, но, безусловно, трогательные мелодии первобытных ком­позиторов. Недавно, прочитав очаровательную и по­этичную книгу Рони-старшего «Борьба за огонь», мне захотелось рассказать о ее событиях языком музыки. Две недели я провел в зоопарке, глядя на диких зверей и записывая их голоса на магнитную пленку…

– Рассказывай дальше, рассказывай, – поощрила профессора Ксения Авдеевна. – О том, как на тебя по­дали в суд соседи, у которых от волчьего воя взбесилась собака, о том, как…

– К чему, Ксенечка, эти подробности? – несамокри­тично реагировал на реплику жены профессор. – Соба­ка могла взбеситься от одного созерцания своих хозяев.

– Как вам сегодня спалось, друзья? – возвращая нас в современную эпоху, с улыбкой спросила Машень­ка. – Надеюсь, обошлось без люминалов и барбамилов?

– За нарушение приказа номер два по коммуне… – торжественно начал Борис.

Машенька охнула.

– Выбираю картошку! – воскликнула она.

– Я думаю, – неожиданно покраснев, пробасил Зайчик, – что на первый раз Машеньку можно про­стить.

– Это почему же, юноша? – ухмыляясь в усы, спросил Игорь Тарасович. – За какие заслуги?

Зайчик беспомощно пожал плечами и с надеждой посмотрел на Бориса.

– Я вам помогу, мой молодой друг, – великодушно продолжил археолог, обволакивая себя густыми клуба­ми дыма. – Вы прощаете Машеньку за ее красивые глаза. Если бы нарушил приказ старый чудак вроде ме­ня или даже эти братья-разбойники, которые думают, что я не понял, кто вчера вечером запустил мне под одеяло ежа, вы, юноша, злорадно хихикали бы вместе с остальными. Да, вы простили Машеньку за ее красоту.

– Игорь Тарасович, – укоризненно проговорила Машенька.

– Но в том и заключается великая сила женской красоты, – не обращая внимания на умоляющие Машенькины глаза, продолжал археолог, – что она поко­ряет не разум, а чувства, которые, безусловно, сильнее разума. На разум воздействуют идеи и события, то есть вещи, подвластные логике, но в красоте логики нет. Ибо логичное – предмет спора, а безупречная красота бесспорна, как бесспорно это озеро, эти холмы, весь этот пейзаж, которым я не устаю любоваться. Вот поче­му я считаю, что вы, мой друг, хотите освободить Ма­шеньку от наказания не разумом, а чувствами, что вы­зывает во мне решительный протест. Как раз сегодня ночью мне не спалось, и я подумал о том…

– Я знаю, о чем вы подумали, – хладнокровно ска­зал Антон. – Что за нарушение приказа номер два вы будете сегодня мыть корову.

Игорь Тарасович поперхнулся дымом и закашлял­ся. Потапыч гулко зааплодировал, Машенька радостно улыбнулась, а Юрик и Шурик прошлись на руках во­круг стола. Зайчик, с лица которого медленно сползал багровый румянец, был отомщен.

– А теперь – за работу! – делая пометки в своей записной книжке, сказал Борис.

ГЛЮКОЗА

Я не раз в жизни попадал в сложные ситуации, но всег­да выходил из них с честью. И это не пустое бахвальст­во. Вы скоро поймете, что это крик души.

Помню, в детстве, до отвала наевшись яблок и су­нув несколько штук про запас в карманы, я спрыгнул с дерева и оказался один на один с Полканычем (так мы прозвали хозяина сада за свирепый нрав). Сжимая в руке толстый, отполированный о спины всех окрест­ных пацанов ремень, Полканыч приказал мне снять штаны. Пытаться разжалобить этого скрягу было са­мым неблагодарным делом на свете. На всякий случай я скорчил плаксивую гримасу, дрожащими руками взялся за поясок и диким голосом завопил: «Дядя, ваш дом горит!» Полканыч испуганно обернулся, и я пулей вылетел в щель забора.

Я взрослел, взрослели и трудности. Меня по сей день согревает светлое воспоминание студенческих лет, когда я разбудил добрые чувства у одного доселе сухого и черствого человека. Я случайно столкнул с окна чет­вертого этажа общежития половину дыни, которая из ста пятидесяти миллионов квадратных километров земной суши выбрала для своего приземления лысину нашего декана. Спустя какие-то секунды я уже был внизу и осыпал яростными упреками случайного про­хожего: «Как вам не стыдно, бессовестный и бес­сердечный человек! Вы не достойны жить среди поря­дочных людей, вы, который в соломенной шляпе!» Насмерть перепуганный прохожий пустился бежать, а декан, поднявшись с тротуара и протерев лысину, крепко пожал мне руку.

– Вы – храбрый и великодушный юноша! – слабым голосом сказал он. – Мне очень, очень приятно, что у меня на факультете есть такие порядочные студенты!

И я до сих пор горжусь тем, что доставил немного радости этому человеку.

Я бы мог припомнить и другие трудные для меня минуты. Я бы мог рассказывать вам и об Антоне, кото­рый обогнал ветер, улепетывая от деревенских ребят, принявших его за одного городского шалопая-обольс­тителя; об Антоне, который вынес из горящего дома завернутого в одеяло ребенка. И пусть это оказался не ребенок – дети были спасены раньше, – а подготов­ленное для прачечной белье хозяина: все равно Антон вел себя как герой.

В этот вечер мы припомнили многое. Мы лежали на своих кроватях и тихими, грустными голосами исповедовались друг другу. Мы были единодушны: ни­когда за всю нашу почти тридцатилетнюю жизнь мы не выглядели так позорно и глупо, как сегодня.

А между тем утром наше настроение было иное. Теоретически мы были подготовлены неплохо. Потапыч в популярной лекции разъяснил нам роль и значе­ние коровы, ее устройство и функции. Мы ликовали: дело казалось совсем пустяковым. Проще бывает разве что у критика, который вдребезги разносит роман, не прочтя ни единой строчки. Потапыч вывел из хлева белую, в яблоках коровенку, потрепал ее за уши и без особых церемоний представил:

– Глюкоза. Дает двадцать литров в день!

Мы вежливо поклонились; правда, на Глюкозу это впечатления не произвело. Чувствовалось, что даже опытный придворный не сделал бы из нее светской львицы. Однако из уважения к ее производительности мы простили Глюкозе некоторые пробелы в воспита­нии. Потапыч присел на скамеечку, поставил ведро и ловкими движениями начал вытягивать из розовых со­сков длинные белые струи.

– Вот таким макаром, – сказал он, вставая. – Потом, значит, пасите на той лужайке, а молоко раз­лейте в крынки и поставьте в погреб. Ежели что, я на огороде.

Мы нетерпеливо бросили жребий. Честь открытия доильного сезона выпала мне. Глюкоза ободряюще мычала. Я сел на скамейку, потянулся к вымени и тут же получил довольно чувствительный удар хвостом по носу.

– Но, но, не балуй! – закричал я, подражая пастуху из какого-то романа о деревне.

Глюкоза виновато кивнула и замерла в ожидании. Я с торжеством взглянул на Антона, вытер платочком нос и дотронулся до соска. В то же мгновенье хвост Глюкозы совершил маятникообразное движение и дважды смазал меня по лицу. Антон заржал.

– Держи хвост! – заорал я.