Линия жизни

Вряд ли эта речь приват-доцента обогатила собрание конструктивным предложением. Как мы помним, недавно он был категорически против прекращения занятий. Теперь его позиция половинчатая: «с одной стороны, нельзя не приветствовать, с другой стороны, нельзя не напомнить». И Шмидт, которого всегда отличала высокая требовательность к себе, конечно, чувствует неудовлетворенность своим выступлением. А затем — своей общественной деятельностью, которая, отнимая много сил, приносит далеко не богатые результаты.

Это чувство неудовлетворенности со временем усиливается. Проходит еще месяц, и университет снова попадает в поле зрения газетчиков. На сей раз конфликт разыгрался в связи с выборами ректора. Совет младших преподавателей здесь снова пытался выступить в роли посредника между профессорами и студенчеством. Была достигнута договоренность, что на должность ректора может быть избран только тот, кто пользуется поддержкой всех трех «коллегий»: студентов, младших преподавателей, профессоров. Перед выборами совету профессоров был передан список желательных кандидатов. Однако ректором избран профессор Цытович, имя которого не значилось в списке.

Младшие преподаватели негодуют, отзывают своих представителей из согласительной комиссии, уговаривают прогрессивных профессоров присоединиться к ним, разоблачают реакционных, грозят, что вступят в более тесный контакт со студентами, посылают делегацию к Цытовичу — убеждать, чтобы он подал в отставку. Словом, шум поднят на весь город, а толку опять мало. Цытович ректорское кресло оставлять не намерен. Потому, объясняет профессор, что его уход может быть воспринят как проявление трусости или малодушия, а он не собирается пятнать свое имя. Совет профессоров отказывается пересматривать принятое решение. Профессора говорят, что хотели выбрать ректора, угодного трем «коллегиям», но все кандидаты, которые устраивали студентов и младших преподавателей, от ректорского места отказались. Вот и выбрали Цытовича. Теперь, мил — не мил, надо признавать.

Не помогает совету младших преподавателей и вмешательство прессы. Тогда молодые воители обращаются к городским властям, чтобы те помогли реформировать реакционный университет. Но в городских органах самоуправления, подчиненных Временному правительству, испугались крайних требований младших преподавателей и предложили им подождать, пока в Петрограде соответствующее ведомство издаст соответствующий закон. Опять успеха добиться не удалось!

Шмидт не мог из этих событий не сделать для себя вывода. Заниматься пустым фразерством не входило в его намерения. Он привык тратить время на полезные дела. Здесь же что-то с самого начала было задумано неверно, начато не с того конца.

По-иному теперь смотрит он и на свою деятельность в продовольственной управе. Конечно, кое-какие сдвиги в снабжении населения хлебом и сахаром есть. Но разве можно сказать, что здесь восторжествовала справедливость? Лавочники на каждом шагу обманывают управу. Одного удается схватить за руку, а десять становятся изобретательнее и воруют более искусно. У них круговая порука, они все время умудряются найти высоких покровителей. И управа не в состоянии разоблачить все махинации хозяев мельниц, пекарен, булочных. Значительная часть хлебного потока попадает в руки спекулянтов, не доходит до полуголодного городского люда.

Шмидт никогда не был сторонником полумер. Изощренный ум математика, исследователя, всегда стремящегося проникнуть в суть вещей, подсказывал ему, что неудачи на столь разных фронтах, как университет и продовольственная управа, имеют некую общую причину. Позднее он найдет ее и сформулирует с присущей ему четкостью: «Я убедился в том, что никакой прогресс невозможен отдельно в науке и просвещении без прогресса политического». Но это было позднее, это уже ответ, решение задачи, а в мае 1917 года ему еще предстояло его найти, открыть для себя. И он понимает, что Киев, куда докатываются лишь отголоски главных событий, причем иной раз сглаженные, в другой раз и вовсе искаженные, не самая лучшая географическая точка для таких поисков. Чтобы до конца понять происходящее, чтобы найти свое место в вихре событий, надо быть ближе к их эпицентру. Надо обратиться к первоисточнику.

Шмидт принимает решение — перебраться в Петроград. Впрочем, решение это, возможно, еще не было столь категоричным. Может, еще не перебраться, а поехать посмотреть. Тем более и случай представляется очень удобный. В столице назначено совещание по делам высшего образования. И совет младших преподавателей Киевского университета посылает Шмидта на совещание своим делегатом.

Одновременно киевская продовольственная управа должна решить в Петрограде несколько важных дел. Шмидт отправляется в столицу, вооруженный сразу двумя мандатами.

Официально он не ставил свое начальство в известность о том, что может остаться в Петрограде. В удостоверении продовольственной управы, выданном 9 июня 1917 года, строго оговорено, что помощнику заведующего отделом карточной системы приват-доценту О. Ю. Шмидту «необходимо вернуться 19 июня в Киев к исполнению служебных обязанностей».

Правда, до его прямого начальника по управе слух о планах Шмидта все же дошел, и он обратился к своему помощнику с прочувствованным письмом: «Узнав о Вашем намерении переехать в Петроград, позволю себе выразить Вам свое глубокое искреннее сожаление. За три с половиной месяца работы в отделе Вы стали незаменимым работником… Ваш уход явится тем более тяжелым испытанием для отдела, что совпадает с введением карточной системы на дрова, при которой особенно были бы потерей Ваши… блестящие способности…»

В тот же день 9 июня (видимо, это был канун отъезда— совещание в Министерстве народного просвещения открывалось 12 июня) Шмидт получил еще одно послание — от двух незнакомых дам: «Милостивый государь! Простите за беспокойство в поздний час. Пришли к Вам с просьбой от имени Совета Младш. препод. Киевск(ого) Женск(ого) Медицинского) Института взять на себя любезность… узнать, почему Совет Младш. препод. КЖМ Ин-та не получил приглашения прислать своего представителя на… совещание… Надеемся, что настоящей просьбой не слишком Вас затруднили. Просим по возвращении из поездки сообщить нам о результатах… С сов. почтением Председ. Сов. Мл. пр. КЖМИ д-р медицины В. Бергман и делегат д-р медицины А. Крондовская».

Бедные милые докторицы! Как же неучтиво обойдется с вами тот, кому адресована ваша изысканнейшая записка! Презрев законы джентльменства, останется он в Питере, чтобы делать там настоящую, всамделишную революцию, которая скоро перевернет страну и навсегда исключит из употребления так хорошо освоенный вами слог. А сам «милостивый государь» всего через полгода потеряет право на это ласкающее слух обращение, навсегда превратившись просто в товарища.

…Легко себе представить, в каком возбужденном состоянии стоял Шмидт у окна вагона, провожая глазами холмы убегающего назад Киева, высокий днепровский берег, знаменитый памятник князю Владимиру над речным обрывом. Со всем этим он прощался по-молодому легко, без печали и сожаления, всем существом своим предчувствуя радость новых дорог, встречу со столицей, о которой так много было прочитано и в которой он никогда еще не был. А главное: чувствовал он радостную готовность безоглядно изменить свою судьбу, готовность рвануться навстречу новым, неведомым прежде идеям, которые — он верил в это — будут ЗЕ.ПОВО формировать весь уклад жизни России…

Но в Петрограде все тоже сложилось непросто и не сразу. Первые два месяца он жил как в тумане — бегал с митинга на митинг, с собрания на собрание, вслушиваясь, всматриваясь, вбирая в себя революционный гул. Потом встали обычные ежедневные заботы, в том числе и самая простая — о хлебе насущном, который надо где-то зарабатывать. Можно было поискать место в одном из учебных заведений, но Шмидту хотелось, чтобы новая работа была ближе связана с повседневными заботами страны. Поэтому он пустил в дело не университетский, а продовольственный мандат.

С этого момента в его делах появляются документы, написанные на бланках петроградских учреждений. Вот первый из них. «Министерство продовольствия. Канцелярия. Петроград. Аничков дворец. О. Ю. Шмидту. Приказом по Министерству продовольствия от 9 августа 1917 года за № 29 Вы определены на службу по этому ведомству старшим делопроизводителем… отдела снабжения тканями, кожею и обувью Управления по снабжению предметами первой необходимости».

Шмидт невысоко ценил свою работу в роли делопроизводителя, по собственному его признанию, никаких особых дел он не производил: «Я очень легко получил, что называется, для хлеба, для прожития какую-то должность в Министерстве продовольствия, но не столько работал, сколько бегал по митингам, ориентировался в существующем положении и заводил связи».

Однако он не совсем бездельничал. Ибо всего через месяц с небольшим— 19 сентября — получил повышение и был назначен заведующим подотдела снабжения тканями. Впрочем, время было сложное, и кто знает, что именно содействовало его продвижению по службе в короткий и мало чем знаменитый период Временного правительства.

Наступило 25 октября 1917 года. Успел ли Шмидт за четыре петербургских месяца пройти полный курс политических наук? Нет, не успел. И он впоследствии этого не скрывал: «К Октябрьской революции я несколько не дозрел. Я Октябрьскую революцию с классовой стороны всецело приветствовал и понимал ее историческое оправдание, но я тогда не верил в ее прочность и силу. Не верил, вероятно, главным образом потому, что у меня не было опыта работы с массами и я плохо понимал силу масс».

С приходом к власти большевиков Шмидт уже не может по-прежнему — с прохладцей — относиться к своей должности. В первые послеоктябрьские дни представители рабоче-крестьянского правительства только начинают осваивать руководство отраслями хозяйства. Между тем чиновники прежних министерств объявляют забастовку и саботируют все решения нового правительства.

Особенно опасное положение складывается со снабжением населения продовольствием. Здесь ведь все вопросы срочные, их никак нельзя откладывать не только на месяц, но и на несколько дней. Необходимо немедленно навести порядок в деле продовольственного снабжения. От этого во многом зависит судьба революции. Шмидт оказывается на одном из узловых пунктов борьбы за будущее страны. Размышлять, сопоставлять, прикидывать уже нет времени. Ситуация настоятельно требует от него действий. Понимает ли это недавний приват-доцент, которому всего месяц назад исполнилось 26 лет?

Вот написанный рукою Шмидта документ без даты, но по содержанию ясно, что относится он к ноябрю— декабрю 1917 года: «Среди служащих Министерства продовольствия образовалась организация «группа объединенных служащих Министерства продовольствия», предлагающая вступить в нее сослуживцев, разделяющих следующую платформу:

1. Экономическая и, в частности, продовольственная политика должна основываться на немедленном и планомерном проведении государственной регулировки промышленности, с одной стороны, и сохранении и углублении социалистических мер, регулирующих торговлю и распределение продовольствия — с другой.

2. Спасение родины возможно в деловом сотрудничестве всех социалистических партий, в том числе и большевиков.

3. Продовольственное дело должно оставаться совершенно вне политики.

Исходя из указанных пунктов, «группа объединенных социалистов» приветствует все шаги к установлению сотрудничества с органами Совета Народных Комиссаров и местными советами.

В согласии с теми же положениями группа отвергает политическую забастовку продовольственных работников и видит в забастовке Министерства печальную ошибку…

Организация группы имеет целью полное сплочение идейных работников Министерства, разделяющих ее платформу и пропаганду среди сослуживцев социалистической экономической политики».

Значит, месяцы в Петрограде не прошли даром. Автор этого документа никак не похож на первокурсника в политике, слепо тыкавшегося еще весной — во время киевских ристалищ — то в одну, то в другую сторону: «нельзя не приветствовать, нельзя не отметить». Правда, в политике он пока далеко не профессор, даже не приват-доцент. Ибо третий пункт его платформы — «продовольственное дело должно оставаться вне политики» — явно противоречит линии большевиков, решениям Совнаркома да и той жизненной практике, с которой столкнулся он сам еще в Киеве. Ведь если оставить снабжение продуктами «вне политики», если его удалить из контекста всей большевистской программы, той самой социалистической экономической политики, за которую ратует Шмидт, то все самые благие пожелания результата не дадут. А лавочники, хозяева мельниц, помещики, заводчики, как и прежде, будут наживаться на горе народа.

Впрочем, документ этот писался торопливо, наскоро. Может, этим и объясняется необдуманный пункт программы? Главное же, что «место в рабочем строю» на этот раз определено. И, проводя в жизнь свой манифест, Шмидт добивается первого серьезного успеха на политическом поприще: «Мне удалось, главным образом благодаря личному влиянию, отстоять Министерство продовольствия, которое не бастовало, а продолжало технически работать. Это нужно было, потому что иначе произошла бы дикая путаница со снабжением всех городов… В конце концов, правда, через несколько месяцев и Министерство продовольствия забастовало, но было хорошо, что эту забастовку удалось оттянуть».

За эти несколько месяцев Министерство продовольствия перестает существовать. Возникает Народный Комиссариат продовольствия. Во главе его с января 1918 года Совнарком ставит А. Д. Цюрупу. Еще раньше приходит сюда на работу Д. 3. Мануильский. «Товарищ Мануильский, — вспоминал Шмидт, — был первым крупным большевиком, с которым мне пришлось столкнуться и у которого мне пришлось много поучиться в бесконечных беседах и ежедневной политической работе».

А учиться этот приват-доцент умеет!

Словно губка, впитывает он новые понятия, новые идеи, осваивает непривычные, неизвестные прежде методы работы. И всего через несколько месяцев Шмидт, заброшенный волной революции в Наркомпрод, становится одним из лучших его работников.

В марте 1918 года Советское правительство переезжает из Петрограда в Москву. Вместе с другими руководителями Наркомпрода перебирается в Москву и Шмидт. Страна охвачена гражданской войной. Проблема снабжения молодой Красной Армии, мирного населения огромной страны — одна из главнейших для Советской власти. И решать ее приходится в первую очередь крошечному аппарату Наркомпрода, членом коллегии которого назначается Шмидт. Теперь он по горло занят неотложными насущными делами. Он один из творцов новой России, один из работников революции.

Шмидт составляет инструкции, по которым должна строиться работа продовольственных органов на местах, руководит формированием рабочих продовольственных отрядов, выступает инициатором создания рабочей продовольственной инспекции. Он готовит несколько проектов постановлений Совнаркома по вопросам продовольствия. Нередко Шмидт выполняет прямые указания Ленина, знакомство с которым и частые рабочие контакты оказывают огромное влияние на молодого члена коллегии Наркомпрода.

Наряду со множеством дел государственного масштаба Шмидту приходится часто решать и как будто мелкие вопросы, которые ставят приходящие и приезжающие из разных концов России рабочие, крестьяне, казаки. И все эти встречи с выходцами из разных мест и сословий, о многих из которых Шмидт прежде знал только понаслышке, расширяют, делают объемными его представления о России и ее народе.

«Дозревание» приняло у Шмидта необычную форму: «…в момент Октября у меня не было предвидения силы победившего пролетариата, но было достаточно образования в этой области, чтобы понять историческую закономерность явлений. В таком положении, в каком очутился я, было еще несколько товарищей… которые образовали группу социал-демократов-интернационалистов… В марте 1918 года на очередном съезде этой небольшой партии произошел раскол и образовалась группа левых интернационалистов, в которую вошел и я. Затем создалась организация, которая называла себя «ЦК», но кроме членов ЦК в этой партии не особенно было много людей. Эта левая группа приняла программу РКП и никакой другой программы РКП не противопоставляла, оставляя, правда, за собой право расходиться по тактическим вопросам, но расхождений у нас никаких не было. Настоящий ЦК смотрел на нас так: ребята там дурят, но ребята хорошие… Стало ясно, что такая группа ни к чему… Поэтому был поставлен вопрос о слиянии с РКП… Мы были приняты в коммунистическую партию, и ввиду того что фактически выполняли все поручения ЦК и никакой другой программы не пытались ему противопоставлять, то нам зачли весь стаж пребывания в партии левых интернационалистов».

Первый поворот его судьбы на этом был окончательно завершен. Направление движения по жизненному поприщу избрано. И последовательно идя по нему, Шмидт стал членом коллегии Наркомпроса, членом президиума Госплана, заместителем начальника ЦСУ, начальником Главсевморпути, одним из руководителей Академии наук СССР, членом ВЦИК, депутатом Верховного Совета СССР.

Конечно, нельзя сказать, что в 1918 году было раз и навсегда закончено его формирование как человека, как политического деятеля. Занимая многие посты, он не только добивался блестящих успехов, но и совершал серьезные ошибки. На его долю выпало не только слышать одобрительные оценки, но и суровые слова критики. И все это было тоже учебой, жизненной школой, отлившей в конце концов характер Шмидта, который потом вызывал восхищение его современников — в том числе и тех, кто по своим взглядам был весьма далек от позиции коммунистов.

Республика во льдах

Воронин на «Челюскине» идти не хотел. В марте 1933 года капитан писал Шмидту из Архангельска: «Теперь самый главный лично для меня вопрос, Отто Юльевич. Вы знаете, как тяжело со мной работать, как я нервнобольной человек. Ведь даром не могли пройти такие тяжелые для судоводителя рейсы, какие проводил я под Вашим начальством в последние годы. Свои нервы истрепал, и теперь я для такой тяжелой работы, для плавания в Арктике, не годен. Вы мое здоровье, Отто Юльевич, знаете лучше всякого врача и, думаю, вполне согласны, что мне нужна работа по легче…»

Нет, Шмидт не был согласен. Более того, он точно знал, что его друг сильно преувеличивает свои болезни. А рейс предстоял очень трудный, и Шмидт не мыслил, что судном сможет командовать другой капитан.

Последнее плавание — годом раньше на «Сибирякове» — окончательно определило их отношения. Шмидт имел не один случай убедиться, что, несмотря на упрямый и капризный нрав Воронина, лучшего ледового капитана ему не найти. Теперь, в марте 1933 года, он мог со всей определенностью это утверждать: после рейса «Сибирякова» правительство приняло решение об организации Главного управления Северного морского пути — Шмидта назначили его начальником. Он был уже знаком со многими арктическими судоводителями, но все они по мастерству, по умению широко и масштабно мыслить уступали Воронину.

Плавание «Сибирякова», пожалуй, ни у кого не оставило сомнений, что Воронин — лучший ледовый капитан страны. Ведь из почти невероятных положений они со Шмидтом находили выход!

Воронин справедливо писал, что рейсы его последних лет были тяжелыми для судоводителя. Плавание на «Сибирякове» — особенно. Задачу они перед собой поставили сложнейшую — пройти Северный морской путь в одну навигацию. И прошли!

Правда, большую часть пути — семь восьмых — все было благополучно: до самого Чукотского моря добрались без приключений. Зато здесь началось. Сперва об лед поломались три лопасти винта, и ледоколу нечем стало отталкиваться от воды. Лопасти можно сменить только в порту, когда судно вытащено из воды на слип или поставлено в док, — это любой матрос-первогодок знает. Но Шмидт подсчитал: если четыреста тонн угля перебросить с кормы на нос, то винт выглянет из воды. И льдины тогда можно использовать как помост для лесов. Объявили аврал, за семь суток перетащили уголь, сменили лопасти — и снова в путь.

Но потом случилось похуже: льды обломали конец гребного вала, и он вместе с винтом утонул. Беда непоправимая. Кто-то мрачно пошутил: «Сибиряков» теперь не ледокол — баржа ледокольного типа с паровым отоплением. А до мыса Дежнева — всего 150 километров.

Тогда Воронин с завистью сказал:

— Надо бы нам на паруснике идти! Тому что — винтов нет, задул ветерок — и погнал.

Шмидт ухватился за эту идею. Вытащили брезентовые полотна, простыни и по указаниям капитана принялись кроить паруса. Но «Сибиряков» — не бригантина, тяжел, только на парусах через льды не прорвешься.

Сидели вдвоем: начальник экспедиции и капитан— думали, изобретали, прикидывали. И придумали. Машина бессильна помочь ледоколу. Но якорная лебедка — брашпиль — работает. И ее тоже можно заставить двигать судно. Как это сделать? А вот как: якорь оттаскивают на руках по льду и цепляют за торос. Затем, наворачивая на барабан якорную цепь, брашпиль подтягивает ледокол вперед на несколько десятков метров.

А там, где лед сплошной и многослойный, в дело идет аммонал. Даже багры помогают «Сибирякову» — ими отталкивают от борта судна льдины..

Так 14 суток — с помощью парусов, брашпиля, взрывов и людских мускулов, метр за метром — к цели. И 1 октября они палили из ружей у мыса Дежнева— когда ледокол входил по чистой воде в Берингов пролив. Северный морской путь пройден в одну навигацию. Такое еще никому не удавалось за всю историю арктического мореплавания.

И вот теперь, когда надо развивать успех, капитан Воронин вдруг пишет про больные нервы. Нет, Шмидт не был согласен. Он ответил капитану еще одним длинным письмом — подробно объяснил вроде бы и так понятное: интересы дела — их общего дела, которому отдано уже столько сил, — требуют, чтобы именно Воронин принял «Челюскина». Капитан кому угодно бы отказал, но не уважить просьбу друга запрещали давние поморские законы. И он согласился.

У Шмидта спал камень с души. Ведь он сам еще в 1930 году говорил, что от капитана зависит чуть ли не половина успеха экспедиции. А успех был нужен, просто необходим. Не ради новых почестей, не ради рекордов.

Освоение Северного морского пути превратилось в те годы в неотложную задачу. Арктическая трасса должна была включить в сбщую систему хозяйства огромные пространства севера и северо-востока страны.

«Челюскин» вышел из Мурманска 10 августа 1933 года. Весь западный сектор Арктики и пролив Вилькицкого миновали благополучно. Два ближайших этапа — море Лаптевых и Восточно-Сибирское море — особых тревог не вызывали. Зато Чукотское море снова, как и год назад, забили тяжелые многолетние льды. Провести «Челюскина» (он был не ледокольным судном, а обычным пароходом, лишь немного более крепким, чем другие морские суда) через трудный участок пути должен был мощный ледокол «Красин». Но когда дошли до мыса Челюскина, стало ясно, что от его помощи придется отказаться: в Карском море «Красин» сломал об лед вал одной из трех своих машин и потерял добрую половину ледокольных качеств.

Это была первая неожиданность. О второй стало известно позднее, когда за кормой осталась уже большая часть моря Лаптевых. На «Челюскине» была получена радиограмма из Тикси от летчика Леваневского, который должен был обеспечить экспедицию авиаразведкой. Леваневский сообщил, что двигатель его самолета переработал положенное по норме количество часов, поэтому он не имеет права больше совершать полеты над льдами. Это значило, что отпал еще один вариант помощи экспедиции. Оставалось одно — пробиваться собственными силами.

Выйдя проливом Санникова в Восточно-Сибирское море, «Челюскин» двинулся нехоженым маршрутом— напрямую к острову Врангеля, куда должен был забросить стройматериалы для полярной станции и новую смену зимовщиков. Однако вскоре встретились мощные ледяные поля. Будь у Шмидта и Воронина сведения дальней авиаразведки, можно бы попытаться найти подход к острову. Но вслепую залезать в тяжелый лед слишком рискованно. Пришлось повернуть на юг — к Чукотке, а затем пробиваться от мыса к мысу. Ледовая обстановка день ото дня становится все более тяжелой. И вскоре «Челюскин», по словам Шмидта, не столько расталкивал льды, сколько вместе с ними в дрейфе медленно продвигался на восток.

21 сентября у входа в Колючинскую губу ледяной поток, который нес «Челюскина», остановился, упершись в выступ материка. Вместе с ним замерз на месте и пароход. Он простоял неподвижно две недели. Уходило время, льды спаивались все крепче, таяла последняя надежда.

Но 15 октября ветер резко изменил направление, льдины начали шевелиться. «Обстановка изменилась настолько быстро, — писал Шмидт, — что люди с трудом успели взобраться на пароход и спасти рабочий инструмент. Мы двинулись дальше в бурном и радостном подъеме».

Но льды снова сжали борта «Челюскина». И всего через несколько часов пароход уже не сам выбирал себе путь, а плыл по воле стихии. Целый месяц носило судно кругами по Чукотскому морю. Когда уже казалось, что ледовая карусель будет кружиться, как заведенная, до самого лета, дрейф неожиданно изменил направление на юго-восточное.

5 ноября льды выталкивают «Челюскин» в Берингов пролив. Огромное поле, в которое вмерз пароход, ломается по краям, от судна до чистой воды — не более пяти-шести километров. Как нужен сейчас «Красин»!

На помощь экспедиции выходит от мыса Дежнева ледорез «Литке». Но потрепанному зимовкой и долгим плаванием судну не удается пробиться даже сквозь молодой лед. «Челюскин» снова втянут через Берингов пролив в Северный Ледовитый океан. Теперь уже ясно, что зимовки не избежать.

Более трех месяцев ледяные поля таскают пароход странными петлями по Чукотскому морю. Льды то и дело до хруста сжимают судно. Все готово к немедленному спуску на лед.

Катастрофа произошла в самый разгар полярной зимы —13 февраля. «В полдень ледяной вал слева перед пароходом двинулся и покатился на нас, — писал позднее Шмидт. — Льды перекатывались друг через друга, как гребешки морских волн. Высота вала дошла до 8 метров над морем. Слева от нас, перпендикулярно к борту, образовалась небольшая с виду трещина. Был отдан приказ о всеобщем аврале и немедленной выгрузке аварийного запаса… Не успела еще работа начаться, как трещина снова расширилась, вдоль нее, нажимая на бок парохода, задвигалась половина ледяного поля… Крепкий металл корпуса сдал не сразу. Видно было, как льдина вдавливается в борт, а над ней листы обшивки пучатся, выгибаясь наружу.

Лед продолжал медленное, но неотразимое наступление. Вспученные железные листы обшивки корпуса разорвались по шву. С треском летели заклепки. В одно мгновение левый борт парохода был разорван у носового трюма… Напирающее ледяное поле вслед за тем прорвало и подводную часть корабля. Пароход был обречен».

Через два часа пятнадцать минут после начала сжатия «Челюскин» затонул. За это время удалось сбросить на лед весь аварийный запас — продукты, палатки, горючее. Из ста пяти челюскинцев сто четыре сошли на лед. Погиб один — завхоз экспедиции Борис Могилевич. Он покидал пароход последним — вместе со Шмидтом и Ворониным, когда уже начали рушиться палубные надстройки, задвигался оставленный на пароходе груз. Могилевича придавило бочками, помочь ему было невозможно.

Итак, сто четыре человека оказались вдали от берега в ледяной пустыне. Только что они видели, как непрочен, несмотря на свою твердость, морской лед. Словно вода, дыбится он волнами, громоздится валами, трещит и ломается в прилив, движется по воле течений непонятными зигзагами. Ненадежная опора под ногами! А при этом ветер — 7 баллов, мороз — 38 градусов. Единственная защита от стихии — тонкие брезенты палаток. И полная неясность — что ждет впереди?

Какое же мужество, какая сила духа необходимы, чтобы в этих условиях управлять людьми, очень разными, людьми, которые понимают, как ничтожно малы их шансы на спасение!

Тут не объяснишь ничего такими словами, как опыт, организаторский талант. Для этого нужно быть той незаурядной, на редкость одаренной натурой, какой был Отто Юльевич Шмидт. В челюскинской эпопее вся его человеческая сущность проявилась особенно ярко.

Шмидт ненавидел бездействие. Человек неуемной энергии, он всегда был готов к активному отпору — стихии ли, человеческой ли косности. Он всегда предпочитал не ждать помощи со стороны, а находить выход самому, надеясь на свои силы. Казалось бы, все это должно было толкнуть его к тому варианту спасения, который возникал сам собою — прорываться сквозь льды к берегу. Но Шмидт отверг этот путь сразу и бесповоротно: «Был большой соблазн пойти пешком, и горячие головы так именно и предлагали. Один даже бежать хотел, и пришлось ему пригрозить. Что значило пройти 170 километров всем нам? Это расстояние одним махом пройти нельзя. Могут встретиться большие полыньи, туманы, пурга. На это дело надо считать в лучшем случае 20–25 дней. Нужно было тащить с собой питание, одежду. У нас было двое ребят, десять женщин и несколько стариков. Кроме того, наверняка кое-кто из нас будет отставать, и, следовательно, таких больных нужно будет тащить на санках. Дальше, не лишена возможность несчастного случая. Скажем, кто-нибудь сломает ногу, и его также нужно будет нести. Было совершенно очевидно, что мы будем двигаться черепашьим шагом, и с нами было бы так же, как с армией Наполеона, которая, отступая от Москвы, теряла на каждом перегоне людей. С нами было бы точно такое положение, и у нас были бы люди, которых и тащить с собой немыслимо и оставить нельзя!

Фашисты Германии писали, что вот, мол, челюскинцы все погибнут, да так большевикам и надо. Они говорили, что, если б были там их фашистские вожди, они знали бы, что нужно делать. Во что бы то ни стало сильные должны были бы выбраться на землю, не считаясь, что по дороге много погибнет. Они говорили, что хоть там руководитель с немецкой фамилией, но, очевидно, с большевистским духом, а если б он был немцем, то он назвал бы себя фюрером, сжег бы радиостанцию и скомандовал: «На берег!» Он бросил бы женщин, детей, стариков, а сам ушел бы.

…Мы так сделать не могли, и стоило это разъяснить людям, как все согласились, что сильные должны помочь слабым и что все должны остаться на месте до конца. Путь движения на берег для нас был неприемлемым».

В этом решении весь Шмидт. Его стиль мышления, его стиль жизни: удивительное единство тончайшего аналитического расчета с не знающим границ благородством, душевной широтой. И решение, рожденное столь редко совмещающимися в одном человеке чертами личности, привело к созданию неизвестного прежде в истории поселения людей в арктической пустыне, которое в газетах всех стран мира в те дни именовалось «лагерем Шмидта», а иногда более возвышенно — «большевистской республикой во льдах».

Конечно, в том, что он твердо заявил: мы должны остаться, — сыграли роль и его арктический опыт (ведь был же случай в бухте Тихой, когда, отправившись к острову по дрейфующему льду, он и его спутники чуть не поплатились за это жизнью), и уверенность, что страна не оставит полярников в беде, и свойственная Шмидту трезвая оценка собственных сил, подсказавшая — он сможет устроить в этом ледовом лагере тот ритм жизни, при котором люди не впадут в отчаяние, не предадутся тоске, а будут бороться. Ведь это так потом говорилось: все челюскинцы сразу поняли, что принятое решение единственно верное, все согласились, все сознательно и с полной отдачей сил выполняли любое поручение. А на самом деле все это опять же сложилось не сразу, не само собой. Да и потом бодрый трудовой ритм жизни надо было ежедневно, ежечасно, ежеминутно поддерживать.

Что же делали сто четыре человека на полярной льдине? Сперва обживались: строили лагерь, ставили палатки, налаживали весьма необычный быт. Потом работали: вели ежедневные научные наблюдения в том секторе Арктики, о котором почти не было сведений; поддерживали радиосвязь с Большой землей; сооружали аэродромы — подвижки льдов регулярно ломали их, а они строили новые; варили обеды; снимали фильм; выпускали стенную газету с красноречивым названием «Не сдадимся!».

Словом, работали и жили так же, как любой трудовой коллектив в любом поселке или городе страны. В этом-то и было главное достижение Шмидта.

Но они еще и учились. Вот что тогда потрясло весь мир! Сто четыре человека на краю гибели, среди полярных льдов слушают лекции, устраивают диспуты о весьма отвлеченных материях. Такое казалось просто невероятным. Шмидт сумел увлечь товарищей по судьбе своим обостренным вечным желанием знать все об окружающем мире, своей ненасытной жаждой познания, заставившей его когда-то, в студенческие годы, составить список литературы, для изучения которого потребовалась бы тысяча лет.

И тут дело не в широте эрудиции, не в разносторонней образованности. Стремление познавать было вечной всепоглощающей страстью Шмидта, подчинившей себе все его помыслы и поступки. Эта страсть так действовала на людей, что отступил даже инстинкт самосохранения, боязнь за собственную жизнь.

С чего все началось? С того, что Шмидт был всегда центром притяжения, тянувшим к себе людей, магнитом. С того, что к нему стремились, общения с ним искали.

В ледовом лагере это стремление принимало своеобразную форму. Если Шмидт заходил в чью-нибудь палатку, сюда набивалось такое множество людей, что брезентовые стены трещали. Люди стремились к общению с ним, но волей-неволей шире, активнее, глубже, душевней общались друг с другом, а это не позволяло замыкаться в себе, оплакивать наедине свою трагическую судьбу.

Полярная льдина обернулась для многих челюскинцев ценнейшим душевным обретением. Они всем существом своим почувствовали, как много значит постоянное дружеское единение людей, конечно, разных — и это прекрасно, что разных: ведь каждый по-своему неповторим. Они начинали от этого больше уважать и себя и друг друга, переставали быть просто ста четырьмя отдельными человеческими единицами, терпящими бедствие, а сплачивались в монолит.

Однако — вечная проблема — душевный порыв, страсть к единению вступали в острое противоречие с физической реальностью бытия. И прежде всего с размерами палаток, которые были брезентовыми, а не резиновыми. Ни одна из них никак не могла вместить сразу всех граждан ледовой республики.

Но и тут нашелся выход. В те роковые минуты, когда разрезанный льдиной «Челюскин» уходил под воду, по указанию Шмидта и Воронина были перерублены канаты, которыми крепился к палубе лес. После гибели парохода доски и бревна всплыли. Потом их вытащили из полыньи — образовалась довольно внушительная груда. Из этого материала в несколько дней был построен на льдине барак. Конечно, был он не очень велик. Но все же, тесно сбившись, в нем могли поместиться по вечерам все свободные от вахт и дежурств.

В этом бараке, освещенном коптилками, каждый вечер устраивались собрания. Шмидт начинал их с сообщения о том, что предпринимается на Большой земле для их спасения. Говорил о дневных работах лагеря, заданиях на следующий день. А потом начинались лекции — о диалектике естествознания, о психоанализе, о полетах на Луну, о творчестве Гейне, о современной поэзии, об истории Южной Америки. Почти каждый вечер — лекция. Они не прекращались и потом, когда во время одной из подвижек льда под бараком прошла трещина, отломив от него чуть не половину.

…И вот, наконец, к ним пробивается самолет, и первые челюскинцы вывезены на материк.

Позднее Шмидт рассказывал: «С первыми самолетами я отправил женщин и детей, затем стариков и людей, заболевших разными случайными болезнями. После этого я отправил тех, кто был не особенно устойчив. Были у меня такие люди, у котррых в голове каждый день были новые планы и которым я, в конце концов, запретил думать, потому что, кроме вреда, от этого ничего не было. Так вот таких беспокойных людей я тоже отправил».

Красноречивое признание! Можно представить, как допекли его эти самые беспокойные прожектеры.

Шмидт считал, что, даже если самолеты увезут 50 человек, этого будет достаточно. С остальными, наиболее сильными и натренированными, он надеялся добраться до берега самостоятельно — скорее всего на шлюпках или на большом боте, которые удалось снять с «Челюскина», — когда солнце растопит льды. Но на всякий случай был составлен полный список, определявший очередность отправки людей самолетами. Последними льдину должны были покинуть капитан и начальник экспедиции, потому и номера их в списке были 103 и 104.

Самолеты превзошли все ожидания. С каждым их прилетом все меньше людей оставалось на льдине. 11 апреля удалось перебросить особенно большую партию. Вместе с другими — семьдесят шестым — покинул лагерь Шмидт.

Он заболел неделей раньше — долго дежурил на аэродроме, простудился, началось тяжелейшее воспаление легких. Однако Шмидт несколько дней скрывал от всех, что болен. Несмотря на высокую температуру, был постоянно на ногах, сам руководил операциями по свертыванию лагеря. Потом вынужден был все же лечь, потому что температура перевалила за сорок и не стало сил держаться на ногах. Но лететь вне очереди Шмидт отказался. Подчинился лишь после того, как получил категорическое предписание правительства немедленно покинуть льдину. К этому времени состояние его здоровья ухудшилось настолько, что никто не мог поручиться за благополучный'исход.

О том, чтобы отправлять Шмидта на Большую землю тем же путем, каким добирались остальные челюскинцы (от мыса Ванкарем, куда их доставлял самолет, 300 километров на собачьих упряжках к Уэлену), нечего было и думать. Этого пути он бы не выдержал. Хорошо оснащенных больниц в то время на Чукотке не было. Потому правительство СССР договорилось с правительством США о том, что Шмидт будет отправлен для лечения в город Ном на Аляске. Полета в Ном Шмидт не помнил, он был без сознания.

Еще через два дня после его отлета —13 апреля — лагерь Шмидта перестал существовать: со льдины на материк были доставлены последние челюскинцы, спасти удалось даже восемь собак.

Шмидту попытались объяснить, что все граждане ледовой республики теперь в безопасности, но понял это Шмидт или нет — сказать было трудно. Медики признали его состояние крайне тяжелым.

Академик И. М. Майский, в то время посол СССР в Англии, вспоминает два разговора о челюскинцах с всемирно известными, но совершенно непохожими друг на друга англичанами.

Первый из них — Бернард Шоу. «Знаменитый писатель, привыкший саркастически смотреть на жизнь, на этот раз не скупился на самые восторженные слова. Он восхищался О. Ю. Шмидтом, челюскинцами, советскими летчиками, советским правительством. Потом, ударяя одной рукой о другую — характерный жест Шоу, — он вдруг со смехом воскликнул:

— Что вы за страна!.. Полярную трагедию вы превратили в национальное торжество. На роль главного героя ледовой драмы нашли настоящего деда-мороза с большой бородой… Уверяю вас, что борода Шмидта завоевала вам тысячи новых друзей!»

Лидер английских либералов Ллойд-Джордж оценил события с позиций опытного политика: «Ни одно другое правительство не пошло бы на такие жертвы для спасения полярных исследователей!.. — сказал он Майскому. — Вы одержали большую дипломатическую победу».

А в это время Шмидт в городе Номе медленно возвращался к жизни. К концу апреля он уже начал вставать с постели. В начале мая его выписали из больницы. Он очень спешил домой и поэтому сразу же двинулся в долгое путешествие на родину. Путь лежал через Сан-Франциско — Нью-Йорк — Париж.