Еще большее преступление совершил Сергей. На станции он заведует полярными сияниями и, как только они появляются, выстреливает в небо целые километры кинопленки. Сергей регистрирует сияния, составляет карты их распространения — одним словом, помогает ученым уяснить природу этого небесного каприза, которая изучена далеко не достаточно. Но главного Чернышев не сделал: ночью, когда на часок появилось сияние, он меня не разбудил. Ему, видите ли, показалось, что я слишком сладко сплю — это в моем-то холодильнике, где унты примерзали к полу? Меня слабо утешило, что он понял свою ошибку и обещал следующий раз исправиться. В том-то и дело, что следующего раза не было!

Так я и не увидел полярного сияния. Одно меня успокаивает: ненависть к нему радистов, которые относятся к сиянию как грибник к мухомору — красиво, но вредно. Полярное сияние, оказывается, создает многочисленные помехи радиосвязи — вот почему мы с радистами терпеть его не можем, и писать больше о нем не хотим, и нисколько не жалеем, что его не увидели, и пусть его даже больше совсем не будет. Вот как я теперь отношусь к полярному сиянию [1].

Кроме перечисленных специалистов, на станции работают два механика, две поварихи, три радиста и один начальник, старейший полярник Герой Социалистического Труда Зверев. Во время моего пребывания на станции его замещал молодой Алексей Жинжило.

Так что коллектив молодежный: за двумя-тремя исключениями, по имени-отчеству здесь никто друг друга не зовет.

РАЗМЫШЛЕНИЯ В СПАЛЬНОМ МЕШКЕ

Я сделал сразу несколько ошибок. Во-первых, заявил, что завтра утром за мной присылают вездеход и я отбываю на Сомнительную. Так говорить было нельзя. Следовало сказать, что если за мной придет вездеход, то не исключена возможность, что при известных условиях я выеду из бухты Роджерса в направлении бухты Сомнительная.

Во-вторых, я поторопился отметить на командировочном удостоверении выбытие завтрашним днем. Как выяснилось, это было из ряда вон непростительным легкомыслием.

В-третьих, вечером я обошел всех новых знакомых я распрощался.

Такую вопиющую самонадеянность Север не мог оставить безнаказанной: какое право имеет человек, существо из плоти и крови, не считаться с настоящим хозяином Арктики?

Меня разбудил вой, нет — истошный рев взбесившейся атмосферы. Охваченный недобрым предчувствием, я выбрался из спального мешка, торопливо оделся, выскочил на крыльцо — и тут же юркнул обратив: сильнейший ветер швырнул в меня тысячей иголок и чуть не сорвал с головы шапку-ушанку. «Н-да», — сказал я самому себе. Прислушался. Ветер выл тягуче, пронзительно; он вдруг ослабевал на мгновенье, как будто исчерпал свои силы, но то был обман: он лишь отступал — для нового рывка, копил энергию для очередного взрыва. И на дом вновь обрушивались такие неистовые порывы, что я только диву давался, как это можно устоять против столь чудовищной стихийной силы.

Дверь распахнулась, в сени вкатился огромный снежный ком, завертелся, худея на глазах, и в конце концов превратился в закутанного, как младенец, Сережу Чернышева.

— С хорошей вас погодой! — весело прохрипел он, отряхиваясь и переводя дух. — Если не ошибаюсь, утром отбываете?

Вопрос, в который Чернышев вложил весь свой сарказм, я решил оставить без ответа. Мы вошли в теплый коридор.

— Надолго это, как считаете? — равнодушно спросил я.

— Не думаю, — обнадежил Сергей. — Недели на две, не больше.

— На две недели? — завопил я. — Ведь меня ждут!

— Ш-ш, все спят… Ну, может, на недельку. А то и дня на три. Слышите, уже ослабевает…

На мой взгляд, пурга усиливалась, но я оценил тактичность собеседника и спросил, куда его, простите" носили черти в такую погоду. Выяснилось, что черти здесь ни при чем. Просто Сергея подняли по тревоге, так как пурга выдула из колхозной больницы все тепло и больные замерзали. Сергей притащил несколько ведер угля, растопил печь и вернулся спасать остаток ночи. Я поинтересовался, каким образом ему удалось добраться до больницы.

— Это делается очень просто, — разъяснил Сергей. — Нужно распахнуть шубу, вставить вместо стабилизатора перышко — и лететь по ветру в свое удовольствие. Дешево и удобно.

Сергей отправился досыпать, а я залез в спальный мешок и до утра думал о всякой всячине. Вездеход, конечно, за мной не придет, и на мыс Шмидта, где меня ждут друзья, попасть не удастся. Одним словом, все планы летят кувырком. Придется их корректировать — в зависимости от обстановки…

А за окном стоял сплошной рев, в который вплетались прожилки пронзительного свиста, словно в адскую компанию контрабасов попала сошедшая с ума скрипка. Я лежал, курил и думал о том, что чем дальше ухожу от цивилизации с ее высшим проявлением — любимой тахтой в моем кабинете, тем больше смещаются представления о комфорте. Лишенный привычных удобств в Черском, я с умилением вспоминал свою обжитую московскую квартиру; валяясь на мешках с рыбой в самолете, я грезил комнатушкой в Черском, просил у нее прощения за то, что не оценил ее по достоинству; вчера, проснувшись от холода, я мечтал о теплом фюзеляже, называл его ласковыми словами и пришел к выводу, что трудно придумать более приспособленное для жилья место, чем обогреваемый фюзеляж самолета ЛИ-2. А сейчас я благословлял свою заиндевевшую комнату, в которой спасаюсь от пурги. И думал, что, если переложить печку да отремонтировать стены, в такой комнате можно жить не тужить, детишек растить и хором петь народные песни. И вдруг я вспомнил, какая растерянность охватила прошлой зимой жильцов нашего дома при виде объявления:

"Сегодня от 12 до 22 часов горячая вода и отопление будут отключены". Боже, какая паника! Крики, шум, предложения послать телеграмму в Моссовет, жалобу в газету…

Удивительное существо человек. Я помню, как в 1942-м мы, мальчишки, слушали рассказ одного студента:

— А до войны было так, — говорил он, медленно, с наслаждением жуя хлебную корку. — Захотелось есть — покупаешь, к примеру, горячий батон в филипповской булочной, в елисеевском берешь масла холодного брусок, граммов сто, — и нажимаешь…

А мы глотали слюну, и каждая клеточка наших тощих тел требовала горячих батонов с холодным маслом. Иногда я встречаю этого бывшего студента и знаю, что он способен устроить жене скандал, если она предложит на завтрак только те предметы его голодных грез.

И еще мне вспомнился разговор с Женей Григориным, тихим и скромным парнем, о котором я говорил в предыдущей главе. Когда я спросил, не тяготит ли его однообразие жизни на полярной станции, отсутствие многих вещей, удобств. Женя улыбнулся.

— Рассказать вам притчу? — предложил он. — Жили-были четырнадцать полярников на острове Уединения. Он и в самом деле заслужил свое название: находится остров в Карском море, километрах в восьмистах от Диксона. Раз в год приходил пароход, привозив продукты и топливо, да еще четыре раза в году самолет сбрасывал полярникам мешки с почтой. От удара о землю почта из мешков разлеталась, и островитяне бегали спасать свои письма. Вот так мы и жили три года, видя лишь друг друга да слушая радио. Шесть месяцев в году — полярная ночь, летом — один градус тепла, кругом медведи… А вы спрашиваете, — закончил Женя, — хорошо ли мне на Врангеля! Да мне кажется, что я в рай попал! Все познается в сравнении…

Вот он, "конечный вывод мудрости людской": все познается в сравнении. Прими мой поклон, неизвестный мыслитель, первооткрыватель афоризма, давшего мне ключ к размышлениям в сегодняшнюю ночь. Мы всегда хотим жить на ступеньку лучше: таков закон политической экономии и жизни. А закрепившись на новой ступеньке, сравниваем ее со следующей, и хотим шагнуть на нее, и всю жизнь будем видеть лестницу, у которой нет конца, лестницу беспредельную, как наши желания. И нет в мире понятия более субъективного, чем человеческие потребности, и никогда людей не будет удовлетворять то, что они имеют.

Потому что перед глазами всегда будет стоять лучшее — самый ярый враг и самый добрый друг хорошего. Ибо такова диалектика лучшего: пробуждать зависть и стремление догнать.

И обречены на неудачу люди, которые пытаются искусственно ограничить свои и главным образом чужие потребности. Евангельская проповедь добродетельной нищеты — одна из самых надуманных в Новом завете. Хотел бы я хоть одним глазом взглянуть на оборванных апостолов, когда мимо них в роскошном автомобиле пронесся бы их наследник, кардинал двадцатого века!

Вот о чем я размышлял в ту ночь, когда за окном бушевала пурга.

ПУРГА В НАТУРАЛЬНУЮ ВЕЛИЧИНУ

До кают-компании, как полярники называют свою столовую, было метров семьдесят сплошной пурги, но аппетит придал мне решимости. Я застегнул на шубе все пуговицы, обмотал лицо шарфом, поднял воротник, смело вышел на крыльцо — и задохнулся. Быть может, если бы вместо завтрака меня пригласили на урок танцев, я возвратился бы обратно. Но голод — тысячу раз не тетка, а голь на выдумки хитра. Я встал к ветру спиной, выказав тем самым свое к нему пренебрежение, и начал медленно двигаться вперед задом. Этот тактический ход оказался удачным, и через несколько минут я сидел за столом.

Меня удивило, что никто и не заикался о пурге, хотя, по моему мнению, все разговоры должны были вращаться именно вокруг нее. Братья Жинжило вспоминали родной Ленинград, старший радист Толя Мокеев чуть не со слезами на глазах рассказывал о факельном шествии, которым его земляки — ростовчане отметили историческое второе место своих футболистов, а Володя Кизнерцев и Борис Зинин шумно спорили на узковедомственную аэрологическую тему. Я решил направить беседу в правильное русло и глубокомысленно изрек:

— Пурга-то, а? Заворачивает.

Лучше бы вместо этой реплики я выпил четвертую чашку чаю. Все-таки говорить — хорошо, а молчать — золото. На меня тут же обрушилась волна соболезнований. Сначала не без ехидства вспоминали, как я вчера со всеми распрощался, а когда Алексей Жинжило рассказал восхищенным слушателям, что я предусмотрительно отметил командировку, восторгам не было конца. Если улыбки, смех и конвульсивный хохот, как полагают медики, продляют человеческую жизнь, то благодаря моему невинному замечанию полярники острова Врангеля будут жить до двухсот лет.

С грехом пополам отбившись от нападок, я с Мокеевым пошел в радиорубку. Сменный радист Мария, жена Мокеева, уже успела облазить весь эфир, и новости были неутешительные. Повсюду метет… Правда, обстановка на Сомнительной еще неизвестна, связь по графику — через несколько минут. Мне нравятся Мокеевы: сдержанный, интеллигентный Анатолий, с черными усиками на совсем юношеском лице, и Маша, молоденькое, кругленькое, стройное и донельзя миниатюрное существо. D среднем супруги относяться друг к другу на равных: Мария подчиняется мужу по служебной линии и наверстывает свое в быту. Она привыкла к тому, что все подшучивают над ее маленьким ростом, но, по-моему, у нее нет никаких оснований беспокоиться по этому поводу: мужчины в отличие от баскетбольных тренеров ценят женщину не только за рост.

Сомнительная на связь не вышла — видимо, что-то случилось с аппаратурой. С этим я примириться не мог. Любовь к информации моя слабость. А вдруг там, на юге острова, отличная погода и за мной согласно договоренности выслали вездеход? Я знал, что наверху, на колхозной почте, есть телефон, по которому можно позвонить в Сомнительную. Подумав, я нетвердым голосом сообщил, что отправляюсь наверх. Молчание. Странно, я был совершенно уверен, что меня начнут отговаривать: куда, мол, в такую погоду, опасно и прочее. Слегка удивленный, я повторил свое заявление громче.

— Да, да, ми поняли, — нетерпеливо сказала Маша, настраивая рацию. — Конечно, идите.

Вот тебе и забота о человеке, очерствели полярники… Я обиженно пожал плечами и вышел из дому. К столовой, а затем к радиорубке добираться было относительно просто: строения в какой-то степени гасили ветер, да и помогал психологический фактор — сознание того, что в крайнем случае можно заскочить в любой дом. Теперь же впереди было метров двести сплошных снежных вихрей, и где-то за ними — невидимая сейчас гора. Шагов через пятьдесят я сообразил, что затеял нешуточное дело: выбираться из сугробов было куда труднее, чем в них падать. В отдельные мгновенья порывы достигали такой силы, что не только двигаться — трудно было удержаться на ногах. Но все же до горы я добрался, отдышался и, как всякий уважающий себя альпинист, тщательно продумал план штурма этой твердыни. Скажу в порядке уточнения, что ее высота не превышала шестидесяти метров, да и крутизна вряд ли напугала бы лыжников младшего школьного возраста, но в тихую, спокойную погоду. А сейчас вершины просто не было видно. Однако жизненный опыт мне подсказывал, что она должна быть на месте, и я решил достичь ее через расщелину. В этом и заключался самый хитрый пункт моего плана. Я нащупал расщелину лучом фонарика, шагнул в нее — и по самые уши погрузился в рыхлый снег. Великолепное ощущение — когда на разгоряченное тело через воротник сыплется холодная крупа. Если у вас есть горчичники и малиновое варенье — попробуйте. Выбравшись из ловушки, я обнаружил, что изрядно вспотел — главным образом от страха, так как мимо с явно провокационной целью шмыгнул большущий пес, которого я в темноте принял за медведя. Было обидно, что неграмотный полярный пес, который и слыхом не слыхивал, что на свете есть Шекспир, импрессионизм и песни Людмилы Лядовой, уже наверху, а я, высший продукт развития материи, барахтаюсь в снегу, как слепой щенок. Эта мысль придала мне спортивной злости, и, цепляясь за наст руками, ногами и зубами, я в конце концов влез на гору.

Не буду рассказывать, как удалось найти почту. Приберегу для будущего этот сюжет, который вполне годится для либретто героического балета "Интеллигент за Полярным кругом". А что? Танцор в унтах и в шубе на собачьем меху — это будет свежо и эффектно [2].

Заведующая почтой Нина Васильевна Высокова охотно согласилась помочь. Она позвонила на Сомнительную, и состоялся разговор, который внес полную ясность в ситуацию.

— Алло, Сомнительная! Говорит Высокова. У нас пурга, все замело. Здесь корреспондент спрашивает, как у вас погода. Что? Нет, это Высокова говорит, алло! Как? Да, да, здравствуйте. Так у нас здесь коррес… Высокова говорит! Алло, Вы-со-ко-ва! Боже, да я два раза с вами здоровалась, ну здравствуйте! Вы меня слы… Вы-со-ко-ва! Да, да, добрый день! Так корреспондент спрашива… Что?! Фу-у-у!..

Нина Васильевна чрезмерно энергично опустила трубку на рычаг. Я поинтересовался, что это был за последний вопрос, который переполнил чашу терпения.

— Меня спросили, — Нина Васильевна тяжело вздохнула, — кто это говорит…

Я извинился за доставленное беспокойство и отправился в обратный путь. Если к почте меня провожала бухгалтер Люба Ковылева из правления колхоза, то теперь дорогу к горе я решил найти самостоятельно. Через несколько минут я изловил себя на мысли, что не знаю, в какую сторону идти. Поскольку к почте я шел против ветра, то сейчас казалось логичным двигаться в обратном направлении: вывод, который делал честь моей сообразительности. Но в том-то и дело, что проклятый ветер стал дуть со всех четырех сторон! Меня кружило, толкало, швыряло и вертело, как бессловесную юлу. Ориентир — магазин у спуска с горы — куда-то исчез. Я тыкался носом в самые разные дома, выбирался на новую дорогу и в результате потерял и дома, и дорогу, и всякое представление о том, где нахожусь. В двух шагах ничего не было видно, дышащий на ладан фонарик вырывал из тьмы лишь удручающе одинаковые снежные вихри да еще создавал тени, которые навевали всякие кошмары.

Все-таки как следует струхнуть мне не пришлось. Несколько шагов вслепую — и, вскрикнув от неожиданности, я покатился с горы. Но это благородное, спасительное падение и положило конец моим злоключениям. Ибо теперь добраться до станции было парой пустяков, и несколько минут спустя я ввалился в радиорубку.

— Ну, как дела? — спросил Мокеев.

— Был наверху! — с гордой простотой ответил я.

— Дозвонились?

— Нет! Но я был наверху.

— Ну и что? — удивилась Маша.

Я снисходительно посмотрел на этого ребенка, нет, ей не понять все величие того факта, что я был наверху. То, что я испытал, под силу только волевым и могучим мужчинам! И я сказал… пожалуй, самую непростительную глупость, когда-либо исходившую из моих уст:

— Попробовали бы вы сами туда подняться! Мария посмотрела на мужа, муж посмотрел на Марию, потом они оба посмотрели на меня — и прыснули. Сказать почему?

Потому что Мария всего час назад была наверху. Там, в колхозном пансионате, наливается соками трехлетнее и любимое чадо супругов Мокеевых, и это чадо нужно тискать и ласкать не меньше двух раз в сутки. Сначала над ним нежно мурлычет мама, а во второй половине дня приходит суровый и строгий папа.

— Но как вы туда забрались? — искренне поразился я. — Ведь вас, такую… простите… малышку, ветром сдует!

— И сдувало, — Маша засмеялась, — три раза. Ну и что?

— А пурга? — не сдавался я. — Ведь можно замерзнуть?

— Разве это пурга? — Маша пренебрежительно фыркнула. — Вот в прошлом году была пурга так пурга. Ветряк сломало. Доходило до пятидесяти метров в секунду, да еще при сорокаградусном морозе. А сегодня и тридцати метров нет и градусов не больше.

Вот тебе и малышка!

ВЕЧЕР У КАМИНА

Я всегда с некоторым недоверием отношусь к людям, которым скучно. Можно еще понять Онегина, которому Гарольдов плащ мешал рубить капусту и доить корову в своем имении, но когда на скуку жалуется современный человек, то он либо позирует, либо попросту ленив; и в том и в другом случае его нужно отдать на растерзание "Крокодилу". Ничто так не излечивает от скуки, как заботы. Особенно во время пурги, способной ввергнуть в черную меланхолию даже самого проверенного сангвиника. Нет в пургу ничего опаснее, чем лежать, задрав ноги, на постели и тупо смотреть в окно.

Но забот на станции было хоть отбавляй. Каждые три часа Москва требовала очередную сводку. Именно сводку, а не красноречивые жалобы на то, что ее невозможно дать из-за пурги. Три раза в сутки — душа из тебя вон, а зонд обязан взлететь. Раз в десять дней — пусть мороз рвет термометры, но баню откладывать нельзя. И не откладывали. Двое суток раскаляли каменку, лязгали зубами в предбаннике, где было около нуля, пулей влетали в натопленную парную и весело терли друг другу спины.

А по вечерам собирались в кают-компании. Вот что она собой представляет. Открыв дверь, вы попадаете в холодные сени, где вас встречают две собаки. Это привилегированные псы, они состоят при кухне и дорожат своим положением. Они никогда вас не облают, но, кроме снисходительного презрения, ничего от них не ждите, потому что подлинного, не из-под палки, уважения заслуживают, конечно, только поварихи. Помимо двух придворных собак, на станции прозябает десяток их менее счастливых собратьев, таких же рослых и пушистых, но куда менее упитанных. Положение бедных родственников делает их приветливее и сердечнее — такова собачья жизнь.

Из сеней вы входите в коридор. Направо кухня, где безраздельно царствуют поварихи, женщины с большим и щедрым сердцем. Три раза в день они досыта кормят полярников, ни один из которых не жалуется на отсутствие аппетита. Питание здесь бесплатное, и поэтому день получки приобретает символическое значение. Но на количестве и качестве еды это обстоятельство не отражается. Колхоз, в изобилии снабжает станцию олениной; ее вкусовые качества в отличие от строганины я оцениваю весьма высоко. Картофеля, разных круп, вермишелей и муки запасено достаточно. Ежедневно в кают-компании подается свежий хлеб, а по воскресеньям — совсем домашние булочки и пышки. Но если вы не хотите, чтобы лица обедающих подернулись большой человеческой печалью, а поварихи ударились в слезы — не вспоминайте про огурцы и капусту. Русский человек скорее откажется от апельсинов и яблок, чем от этих нежно любимых овощей; впрочем, фрукты на станции тоже отсутствуют, что лишает полярников возможности отказаться от них в пользу огурцов и капусты.

Дальше начинается собственно кают-компания. Здесь две комнаты. Та, которая побольше, в разное время суток служит столовой, клубом, зрительным залом и танцплощадкой. В этой комнате едят, обсуждают текущие дела, гоняют стальные шарики по обветшалому бильярду, забивают "козла", читают и греются у камина — что кому хочется.

Вторая комната выполняет обязанности библиотеки и кинобудки. В маленькое окошечко печально смотрит глазок онемевшего от тоски кинопроектора: последний раз свежим фильмом станцию баловали полгода назад, что вызывает справедливую ярость проголодавшихся по зрелищам масс. Зато библиотека хороша: на три года — договорный срок большинства полярников — ее вполне достаточно. И книги на все вкусы: от монументальной классики до легкомысленного чтива, способного возбудить нервную систему, но не мысли. На стеллажах уйма всевозможных собраний сочинений: Бальзак, Диккенс, Шекспир, Достоевский, Гончаров, Генрих Манн, Томас Манн, Лондон — отличные и любимые книги. А иные покрыты многовековым слоем пыли; видимо, отслужили свое широкому читателю и Писемский и… Нет, пожалуй, остерегусь продолжать этот перечень, небезопасное дело: еще подловят темной ночью литературоведы и огреют диссертацией по затылку.

Читают здесь много; некоторые ребята мне говорили, что больше, чем за всю дополярную жизнь. Но современных, по-настоящему злободневных книг, увы, слишком мало, а судить о литературных новинках по критическим статьям в газетах то же самое, что о девичьей красоте — по анкетным данным. И на станцию доходят искаженные до неузнаваемости отголоски литературных баталий, разобраться в которых самостоятельно невозможно, раз нет самих книг, вызвавших в последние годы острые дискуссии.

В кают-компании шумно, под ударами "козлистов" трещит массивный стол, а бильярдные шарики звонкими кузнечиками скачут по полу. Мы с Чернышевым сидим у камина и смотрим на огонь — занятие, которое никогда не надоедает, как не может надоесть все таинственное и непостижимое; я был ужасно доволен, когда недавно прочитал мнение одного ученого, что природа огня так же непонятна современному человеку, как и неандертальцу. Я греюсь и слушаю Сергея. Он рассказывает:

— А когда я зимовал на Новой Земле, произошел такой случай. Лена Юцевич, метеоролог, пошла в метеобудку одна. Списала показания приборов, выходит обратно — и нос к носу сталкивается с медведем. Лена сказала: "Ох", — и томно повалилась в обморок — единственное воспоминание, которое удалось выжать из нее об этой встрече. Но медведь попался галантный, воспитанный в духе уважения к женщине: хотя за валерьянкой он не побежал, но зато Лену даже пальцем не тронул. Потоптался немного — это мы по следам прочитали — и ушел не солоно хлебавши… Впрочем, не всегда медведи попадаются такие деликатные…

Истории о белых медведях я слушаю с обостренным интересом и в качестве поощрения протягиваю Сергею сигарету из последней, увы, пачки "ВТ".

— Место действия — та же Новая Земля. Я вышел на площадку к термометрам и самописцам — снимать показания. Метет, сквозь снежную пелену ничего не видно. Все же различаю у мачты какую-то фигуру. Решаю, что это Валька Юцевич, муж Лены, подхожу, окликаю его и в ответ слышу… рычание. Медведь! Я, конечно, кошкой взлетаю на верхушку мачты, устраиваюсь поудобнее — вы не пробовали удобно устроиться на верхушке мачты, с которой вас мечтает снести ледяной ветер? — и жду развития событий. Медведь подходит к мачте и трясет ее — наверное, думает, что я слечу вниз, как спелая груша. Но меня от мачты и лебедкой не оторвешь! Тогда медведь задумал вырвать мачту с корнем. Поднатужился, как штангист во время жима, даже язык высунул — не получается, мало каши ел. Здесь он, видимо, понял, что удовлетворить свой аппетит за мой счет ему не удастся, и от злости начал хулиганить: повалил одну за другой две метеобудки и превратил их в груду древесного мусора. А я уже замерзаю и с высоты своего положения ругаю медведя последними словами. Вся надежда на бдительность друзей: я уже давно должен был позвонить им из домика, что метрах в пятидесяти от мачты, и отсутствие звонка должно их обеспокоить. Ага, наконец-то из помещения станции, лениво потягиваясь, выходит кто-то. Изо всех сил кричу: "Хватай карабин!" Той же разболтанной походкой Петя Красавцев — а это был он — приближается к медведю и недовольно спрашивает: "Чего ты застрял?" Вне себя, я снова кричу:

"Хватай карабин, осел несчастный!" — "Не слышу!" — орет Петя, Тут медведь ему чуть было не разъяснил, какую роль в жизни человека играют уши. Вы сами знаете, в унтах особенно не побегаешь, но у Пети за плечами словно выросли крылья. Во всяком случае, я еще никогда не видел, чтобы человек так быстро передвигался собственными силами, без мотора. Медведь преследовал Петю, едва не наступая ему на пятки, но, когда ребята выскочили с карабинами, его и след простыл: медведь, видимо, тоже был не без образования…

У каждого полярника есть свой неприкосновенный запас историй, и вечер воспоминаний у камина продолжается. Я слушаю и смотрю на Сергея. За неделю пурги я сблизился с ним, и мне приятно его общество. Художник наверняка заинтересовался бы его выразительным лицом. Высокий, худой, широкоплечий, слегка сгорбленный парень — это еще ни о чем не говорит.

Но лицо Сергея незаурядно. На первый взгляд оно кажется некрасивым: впалые щеки, большой горбатый нос, серо-голубые, выпуклые и усталые глаза, всклокоченные короткие волосы — асимметричное лицо безразличного к своей внешности человека. Но вот Сергей начинает говорить, глаза его теплеют от иронии и вместе с хорошей, открытой улыбкой сразу делают лицо привлекательным, даже красивым. И ты вдруг обнаруживаешь, что Сергей умен, что за его внешней простотой и покладистостью скрывается трудный и бескомпромиссный характер ершистого и сильного человека.

Его биография — великолепное опровержение рожденной в тихой заводи поговорки: "От добра добра не ищут". Десять последних лет — а всего ему 29.

— Сергей, кажется, только и делал, что бегал от добра. Сын известного хирурга, он мог жить так, как живут многие не знавшие нужды дети обеспеченных родителей: закончить школу, институт и пробивать себе дорогу, пустив вперед отца — вместо бульдозера. Поначалу все шло по этому проверенному шаблону. Но есть характеры, которые не выносят однообразия слишком прямых дорог и ясных перспектив. Есть люди, которым достаточно одной вспышки, чтобы они перевернули вверх дном свой быт, разорвали сложившиеся связи и очертя голову бросились в жизненный омут. Из таких людей часто выходят путешественники, изобретатели вечных двигателей, писатели, капитаны дальнего плавания, бродяги и блестящие рассказчики — что из кого получится. Наверное, дорога эта самая трудная и самая интересная, она вся вымощена сомнениями, шатаниями и зигзагами. В такой период люди не умеют ни приспосабливаться к жизни, ни приспосабливать жизнь к себе. Они выбирают третий путь: бурно живут, меняя годы на опыт.

По такой дороге и пошел Сергей. Неожиданно для всех он оставил институт, чтобы стать кузнецом-штамповщиком на заводе, оператором на локаторе, декоратором в Большом театре и механиком на ускорителе — и потому что хотелось потереться до крови об острые грани жизни, увидеть, пощупать своими руками, испытать неизведанные ранее ощущения. И эта разбросанность, ставшее системой взглядов отсутствие всякой системы привели его на Север, на котором Сергей с перерывами уже пять лет. Он работал на Новой Земле метеорологом, механиком, аэрологом, попал с упряжкой в пургу, зарылся в снег на трое суток и пристрелил двух собак, чтобы спасти жизнь остальным. Он блуждал по тундре, убил нескольких медведей (в порядке самозащиты — к сведению Ивана Акимовича Шакина), голодал, отъедался и не раз был на той шаткой грани, которая отделяет жизнь от смерти. Тяжело больной, он почти полгода лечился в Москве, перенес несколько операций, затем вновь ушел в Арктику, снова вернулся и еще раз ушел — на остров Врангеля.

Здесь к Сергею относятся по-разному. Когда он уедет, его будет не хватать многим: и больничному доктору, по звонку которой добровольный истопник Чернышев ночью, в пургу побежит топить печки; и поварихам, которым Сергей всегда притащит со склада мешок муки и напилит сколько надо брусков, снега для воды; и друзьям, которым по душе острый ум, начитанность и сарказм старосты холостяцкой комнаты.

А кое-кто свободнее вздохнет, когда Сергей покинет бухту Роджерса. Потому что этот с виду холодный, спокойно ироничный парень может обжечь, как крутой кипяток, ибо годы скитаний научили Сергея чему угодно, кроме примиренческого отношения к интригам и несправедливости.

И еще о Сергее Чернышеве.

Мы вообще привыкли со снисходительной улыбкой смотреть, как из пушки стреляют по воробьям. На наших глазах бороздят небо сотни самолетов, до отказа нагруженных воздухом; исполинские краны сооружаются там, где нечего делать автопогрузчикам, а доктора физико-математических наук вместе со своими студентами отправляются в подшефный колхоз спасать картошку (один профессор подсчитал, что каждый вырытый им мешок картошки обходится государству в пятьдесят рублей). А мы лишь отдельными и достаточно беспомощными репликами фельетонистов реагируем на вред, который приносит стране эта бессмысленная растрата общественного труда, отсутствие умения — а часто и желания — взять от каждого по его способностям. Мне легче всего было бы разразиться громом рукоплесканий по поводу того, что Чернышев променял электронику и бионику, которыми он бредит в полярную ночь, на рядовую техническую работу специалиста со средним образованием. Но ведь эта работа требует от Сергея ничтожной отдачи — коэффициент полезного действия не превышает 10–15 процентов. И поэтому, отдавая дань уважения его трудной судьбе, я искренне желаю Сергею вновь заняться наукой. А своему любимому Северу он принесет куда больше пользы, будучи инженером и ученым, нежели регистратором полярных сияний.

В тот вечер мы долго сидели у жаркого камина, разговаривая обо всем на свете, вспоминая Москву, которой москвичу, где бы он ни был, всегда так не хватает. Я поглядывал в окно; пурга вела себя как необъезженный жеребец: спрячешься, сделаешь вид, что не смотришь, — успокаивается, подходишь поближе — взбрыкивает копытом. До первого января оставалась лишь одна неделя, и Сергей советовал мне смириться с тем, что новый, 1967 год я буду встречать на полярной станции. А чтобы я не очень переживал из-за лопнувших планов, Сергей подарил мне полуметровый клык моржа, одно из лучших ныне украшений моей квартиры. Я говорю "одно из лучших" потому, что о главном сувенире, добытом в Арктике, расскажу во второй половине полярных былей.

И все-таки Сергей ошибся. Зазвонил телефон: меня срочно вызывал Алексей Жинжило. Он попросил у меня командировочное удостоверение и проставил выбытие сегодняшним числом.

— Вас ждет вездеход, — эффектно закончил он эту сцену.

Я поблагодарил всех новых друзей за хлеб-соль, а неутомимый Сергей, взвалив на плечи мой рюкзак, проводил меня на гору. Мы распрощались, а минуту спустя грохочущий вездеход мчал меня по тундре сквозь гаснущую пургу. В последних конвульсиях содрогался ветер, мелькали врытые в землю бочки, обозначавшие дорогу на Сомнительную, а я думал о Сереже Чернышеве, о людях, которые надолго еще останутся в этом суровом краю.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

О ПОЛЬЗЕ БЕЛЬЕВЫХ ВЕРЕВОК

Фритьофа Нансена после знаменитого дрейфа на "Фраме" норвежцы встретили, как национального героя. Амундсена тоже носили на руках так долго, что он едва ли не разучился ходить. Челюскинцев буквально с ног до головы засыпали цветами, а папанинцев чуть не разорвали на отдельные сувениры.

Я думал об этом, возвращаясь из первого путешествия на Север. Как меня встретит Москва? Где возникнет стихийный митинг — в аэропорту или на стадионе "Динамо" (вход по пригласительным билетам)? Но когда самолет пошел на посадку, я вспомнил, что забыл дать телеграмму. И эта оплошность дорого мне обошлась: лишь одна газета оперативно откликнулась на мое возвращение. Тем дороже для меня эти скупые газетные строки: "После посадки самолета, прибывшего рейсом Черский — Москва, в очереди за такси возникла безобразная свалка. Неопознанный гражданин, угрожая пассажирам огромной, странного вида дубиной, вломился в машину и скрылся в неизвестном направлении".

Благодаря газету за в общем-то благожелательный репортаж об окончании моего путешествия, должен, однако, заметить, что в бочку меда попала ложка дегтя. Репортер, этот славный малый, оказавшись в плену сенсаций — известные путешественники возвращаются домой не каждый день! — исказил важную деталь. Во-первых, я никак не мог угрожать пассажирам "странного вида дубиной", поскольку весила она побольше двух пудов. Видимо, репортера ввел в заблуждение вопль прохожего, на ногу которого я непредумышленно уронил указанный предмет. Во-вторых, репортер оскорбил во мне чувство прекрасного, обозвав дубиной уникальный полутораметровый кусок бивня мамонта. Да, товарищи, то был закругленный конец бивня мамонта, похожий на гигантский бумеранг. Его подарил мне на прощанье бортрадист Володя Соколов, мой великодушный и благородный друг. И теперь этот бивень висит на блестящей собачьей цепи в моей квартире, как вечная угроза живущим ниже соседям, которые вздрагивают от мысли, что рано или поздно он рухнет на пол со всеми, падающими отсюда последствиями. А когда меня навещают друзья, они первым делом подходят к бивню.

— С какой свалки ты приволок это бревно? — ухмыляясь, спрашивают они.

— А, пустяки, — равнодушно роняю я. — Бивень мамонта.

— Бивень… чего? — друзья столбенеют.

— Мамонта, — говорю. — Зверь был такой. Млекопитающий.

Друзья весело смеются, но их смех неуверенный и неискренний, нет в нем настоящей жизнерадостности. Подмигивая друг другу, они щупают бивень, с застывающими улыбками осматривают окаменевшую кость, и лица их вытягиваются. Недоверие, минуя промежуточные стадии, переходит в жгучую и черную зависть. Это и есть моя высшая награда.

Итак, триумфально вернувшись на материк, я написал первую часть полярных былей и начал подумывать о второй. Куда отправиться на этот раз? О полюсе я старался не думать: один раз опоздал, второй раз где-нибудь на полпути застряну и вместо эпического материала привезу лишь сомнительный авансовый отчет о командировке. После долгих размышлений я решил принять приглашение друзей: вновь полетать по Чукотке и пожить на острове Врангеля. Уговаривая себя, что это единственно правильное решение, я отправился на почту — дать ребятам телеграмму. Я шел рассеянно, с трудом, словно меня что-то удерживало, не пускало.

— У тебя что, глаза на макушке? — послышался окрик.

Вокруг моей ступни обмоталась бельевая веревка, которую я, оказывается, тащил за собой шагов двадцать. Я извинился и пошел дальше, бормоча про себя. "Глаза на макушке… на макушке… трам-там-там… на макушке". Черт возьми, здесь что-то есть!

И тут в голову вползла одна мысль. Я сразу же вцепился в нее, помчался обратно домой и записал на листочке название, которое вы уже знаете — "У Земли на макушке". И так оно мне пришлось по душе, что я даже прослезился. Конец сомнениям! Ведь название решало все, ибо в нем звучал приказ: собирай, голубчик, манатки и добирайся как хочешь до полюса, поскольку именно он и является земной макушкой.