Вечный день

— И кто же это?

— Его фамилия Торн. Похоже… — не лишенная некоторой склонности к театральности Кэт неспешно затянулась сигаретой и продолжила: — Похоже, бывшая правительственная шишка, который в итоге вылетел оттуда, хотя никто не знает почему. А работу здесь он получил только по знакомству с ректором.

* * *

Через два дня, на торжественном ужине в честь начала семестра, по правую руку от миссис Кэролайн Хиткот, ректора, сидел худющий мужчина лет шестидесяти, на вид сущее пугало. На протяжении всей трапезы они общались друг с другом, иногда чуть ли не соприкасаясь головами.

Хоппер расположилась на верхнем ярусе, откуда пара была прекрасно видна. Оживленно жестикулируя, ректор что-то разъясняла — несомненно, какую-нибудь свою новую грандиозную теорию о Восстановлении. Новичок вяло ковырялся вилкой в тарелке, однако внимательно слушал и даже вставлял замечания, порой выразительно тыча в пространство своим столовым прибором. Выглядел он усталым.

Зал оказался заполнен лишь наполовину, и это в самом начале семестра. Впрочем, в то время похвастаться заполненностью не мог ни один колледж, даже в Оксфорде. Большинство и вовсе закрылись — их территории реквизировали и превратили общежития в бараки, а спортивные площадки — в сельскохозяйственные угодья. Университеты пали одной из первых жертв кампании Давенпорта по принудительной рекультивации земель — меры, весьма популярной в народе. Сам он учился в Оксфорде, потому этот университет, один из немногих, и продолжал функционировать.

По окончании ужина сидевшие во главе стола перекочевали в профессорскую — самое большое помещение в лабиринте комнатушек под столовой. Здание факультета Хоппер, выглядевшее неприлично эклектичным, поскольку древний викторианский стиль в нем уживался с вульгарными пристройками середины двадцатого века, было не из богатых и располагалось неприлично далеко к северу от центра города. Эдакий несмелый новичок, мнущийся на пороге близящейся к апогею вечеринки. Но Хоппер это даже нравилось.

Стены профессорской украшали несколько картин в золоченых рамах, однако подобная роскошь лишь подчеркивала, что потолок низкий, диванные подушки — выцветшие, а двери, в прошлом, вероятно дубовые, изготовлены из дешевой сосны. Плотные шторы на окнах практически не пропускали солнечный свет, и в помещении царила вечерняя атмосфера.

Хоппер взяла бокал бесплатного вина у официанта, прислонилась к стенке и окинула взглядом небольшое сборище преподавателей и студентов. Ее друзья, наверное, уже кутят в «Белой лошади», как и обещали. Она решила, что допьет этот подарок ректора и пойдет отсюда. Может, еще фруктов перехватит.

Скука просто неимоверная. Нет, немедленно надо бежать. Хоппер развернулась было к выходу, но пока она искала, куда бы поставить бокал, толпа вдруг раздалась, и перед ней предстал недавний сосед ректора за столом.

— Мисс Хоппер, не так ли?

— Да. — Мужчина, однако, никак не отреагировал, и, дабы избежать неловкой паузы, она затараторила: — Я на втором курсе. Землеведение. Кажется, мы раньше не встречались.

Он кивнул.

— Прошу прощения… Кэролайн сказала, мне нужно самому представиться, — он махнул рукой в другой конец помещения-, где ректор что-то вдохновенно втолковывала двум своим любимчикам, студентам-историкам. — Меня зовут Эдвард Торн. С этого года я работаю на вашей кафедре. Полагаю, буду у вас преподавать.

— Рада познакомиться, доктор Торн, — она протянула руку и тут же пожалела об этом: ну вот, выставила себя деревенщиной. Впрочем, Торн, похоже, так не считал.

— Взаимно. Пожалуйста, называйте меня Эдвард. Всякие формальности не по мне.

Хоппер временно оставила свои попытки избавиться от бокала.

— И что же привело вас в Оксфорд? — поинтересовалась она, памятуя замечание Кэт о его увольнении.

— Всего лишь каприз. Тяга к переменам. Стоит чересчур долго задержаться на одном месте — и все, застой. Так ведь со всеми.

— И вы подались в Оксфорд? Как раз здесь-то ничего не меняется. Хоть полмира сгори, а тут всё еще будут копаться в библиотеке.

Она улыбнулась. Торн тоже, и лицо его тут же преобразилось, на какое-то мгновение озарившись дружелюбием и заговорщической насмешливостью, едва ли не проказливостью.

Он кивнул.

— Что ж, пожалуй, перемены — не совсем подходящее слово. Но для меня все равно хоть какое-то разнообразие. Вам нравится здесь учиться?

— Особых восторгов не испытываю. Такое ощущение, будто многие из наших преподавателей не совсем понимают, чем тут занимаются.

Торн вскинул брови. Хоппер и сама удивилась: ничего такого говорить она вовсе не намеревалась, слова сами слетели у нее с языка.

— Хм, перспектива тревожная. Может, нам стоит обсудить все это на днях?

— Вряд ли вам удастся что-либо здесь изменить. Руководство предлагает мне забрать документы, если к концу семестра положение не улучшится.

— Поскольку теперь я ваш преподаватель, смею надеяться, я и есть тот самый человек, который сможет что-то изменить, — Торн почти сардонически улыбнулся. — А вы делились с семьей своими тревогами?

— Нет.

— У вас вообще есть семья?

— Только брат. За нами приглядывала тетка. Она умерла два года назад.

— Сожалею. Не возражаете, если я поинтересуюсь, по какой причине?

— По болезни. Не скоропостижно.

В действительности смерть тети как раз и была скоропостижной. Ее укусило какое-то насекомое, и даже когда кожа вокруг ранки почернела, она все еще улыбалась, пускай и стиснув зубы. Три дня обливалась потом в своей огромной постели, практически никак не лечась, лишь кутая свое худое тело в одеяла, и в конце концов умерла. Ее огромный дом оказался в реквизиционной зоне, и Хоппер с братом получили лишь жалкий процент от его стоимости.

— А вы жили с ней?

— Да.

На лице Торна отчетливо отображалась борьба любопытства и тактичности. Последняя в итоге взяла верх. Но Хоппер все же решила рассказать.

— Пару лет она присматривала за мной, когда я была не в школе. Отец погиб, когда мне было шестнадцать. Он занимался инфраструктурой.

— Понимаю.

Отец ее был «объединителем» — одним из государственных служащих, в задачи которых входила доставка ресурсов в отдаленные населенные пункты страны. В те годы путешествовать по глубинке было по-настоящему опасно. Но он все равно уезжал, потом возвращался, а потом уезжал снова. Пока во время одной из экспедиций на его снабженческую автоколонну — из водовозов и грузовиков с продовольствием, — сопровождавшуюся неопытными военными в качестве охраны, не напали вооруженные бандиты. Они забрали все, что смогли, в живых оставили двух человек из пятидесяти.

Торн поджал губы.

— А мать?

— Умерла за шесть лет до этого. Мне тогда было десять. — Он кивнул. Хоппер снова сочла необходимым пояснить: — Она была врачом. Работала в Европе. Так и не вернулась.

— Понимаю.

Это произошло девять лет назад, в разгар второго краха, когда массово спасалось бегством население Горячей зоны — части планеты, обращенной непосредственно к солнцу. Правительства тех стран какое-то время еще держались, выращивая сельскохозяйственные культуры в теплицах на гидропонике, активно используя внезапно ставшую избыточной солнечную энергию и ради выживания постепенно переселяясь под землю. Вот только в один прекрасный день — совсем не прекрасный, естественно, и не совсем день (все происходило в течение месяца) — под аккомпанемент бесчисленных бунтов во всем регионе прекратилась любая жизнедеятельность. От жары погибли миллионы. Выжженная территория совершенно опустела, если не принимать во внимание нескольких напрочь свихнувшихся индивидов, и поныне проживающих там в бесконечных тоннелях и выходящих на поверхность в скафандрах.

Десятки миллионов человек нескончаемым потоком устремились прочь, защищая ноги и обеспечивая себе тень всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Мать Хоппер оказывала любую посильную помощь плетущимся на север Европы колоннам — снабжала лекарствами путников, лечила добравшихся до Франции. Вот только задача была попросту невыполнимой. Даже хоронить умерших в пути не представлялось возможным. Хоппер с братом как-то раз навестили мать, когда остались без присмотра. Элен до сих пор не могла забыть тот визит.

— Из-за чего она скончалась?

— Точно неизвестно. Но до побережья добраться ей удалось, это мы выяснили. Она купила себе место на гражданском транспортном корабле. Но как раз тогда возобновились все эти затопления. И она считала, что ее кораблю ничего не угрожает. Только никто не сказал ей, что это не так.

Хоппер удивилась самой себе, что выложила правду о родителях. Обычно ей было куда проще наплести, что они все еще живы.

— Мне очень жаль. Правда жаль.

— У меня хотя бы остался брат. Другие потеряли куда больше близких.

— Но это же не соревнование. Чтобы почувствовать боль, вовсе не нужно терять больше других. А уж лишаться таким образом матери точно никто не должен.

На секунду на лице Торна отразилось сильнейшее волнение. Мимолетное, но несомненное, и Хоппер внезапно ощутила к новому преподавателю прилив острой симпатии, какой она не испытывала уже несколько лет. После смерти тетки она так ни с кем и не сблизилась. Брат целиком отдавался учебе, а других родных у нее не было. Только работа, да и ту она могла в любой момент потерять и отправиться куда глаза глядят.

К ее облегчению, их разговор прервал резкий оклик:

— Тедди!

В их направлении через толпу двигалась ректор, сопровождаемая вялой стайкой студентов-подхалимов. Хоппер одним глотком допила вино и поставила бокал на сервант.

— Что ж, приятно было познакомиться. Будет жаль, если ненадолго.

— Надеюсь, вы все же продержитесь до нашего первого занятия.

Она не испытывала ни малейшего желания записываться на какие-либо новые курсы. Однако ей было приятно внимание собеседника, и неожиданно для себя она проговорила:

— Это ведь через пару дней. Наверняка я все еще буду здесь. Вы преподаете географию или биологию?

— Формально — географию, — Торн вновь улыбнулся. — Но в действительности все это сплошь политика.

8

Человек на койке весьма отдаленно походил на того, которого помнила Хоппер. На вид ему можно было дать лет девяносто, а не реальные семьдесят пять. Он почти полностью облысел, а остававшиеся вокруг темени некогда каштановые волосы приобрели оттенок грязного снега. Покоившиеся поверх одеяла руки в пигментных пятнах казались неестественно тонкими, испещренное морщинами лицо было осунувшимся и дряблым. Старость рост ему не убавила — ноги под одеялом вытянулись до самого конца койки, вот только теперь они напоминали длинные палки. На какой-то момент Хоппер даже стало его жалко.

Торн спал. Он был накрыт одеялом по плечи, и выставленная на обозрение голая кожа придавала ему ужасно уязвимый вид. Три огромные подушки поддерживали его в полусидячем положении. Грудь его поднималась и опускалась почти незаметно и нерегулярно, от правой руки тянулась капельница.

Хоппер подошла к койке и подвинула плетеное кресло, чтобы сесть рядом с больным. Тихо не получилось. Он открыл глаза и повернул голову.

— Элен, — прошептал он. Даже это короткое слово потребовало от него усилий.

— Здравствуйте, Эдвард, — загодя она твердо решила во что бы то ни стало сохранять невозмутимость, однако сейчас ей определенно не удалось скрыть потрясение, и голос ее предательски дрогнул.

— Не знал, что я… настолько плох, — отозвался Торн.

— Я просто удивилась. Выглядите вы вполне прилично.

— Врать у тебя никогда не получалось, — он отмахнулся от ее попыток возразить. — Да я и сам знаю… Совсем недавно вид у меня был поздоровее…

— Вам сказали, что с вами?

— Солнце.

Значит, рак кожи или что-то вроде этого, поняла Хоппер. Несмотря на активно ведущуюся кампанию по раздаче солнцезащитных средств, уровень заболеваемости резко вырос. И болезнь, похоже, прогрессировала быстро. Увы, многие препараты в настоящее время оказались недоступны. Часть попросту превращалась в труху на заброшенных фабриках в другом полушарии Земли, на том конце оборванных снабженческих цепочек. В попытке спасти индустрию ближе к Остановке в Британию перевезли множество иностранных ученых, фармацевтов и производителей, но даже этого оказалось недостаточно.

— Сожалею, — голос ее прозвучал совершенно безжизненно; она сама не поверила бы в искренность такого сочувствия.

Торн лишь пожал плечами.

— Некоторым выпадает и похуже, — поморщившись, он чуть сместился на подушках и откашлялся в дрожащую руку. — Как твоя… работа?

— Прекрасно.

— Жизнь посреди открытого моря, как мне сказали. Именно то… чего ты всегда и хотела.

— Да. Как я и хотела.

Она лихорадочно соображала, что же еще такого сказать. Насколько ей было известно, других людей в его жизни не осталось. Не спрашивать же о планах на будущее. Элен обреченно уставилась на маленькое красное клеймо на его подушке, ярко выделяющееся на фоне окружающей белизны. Да что она вообще здесь забыла?

— Я могу чем-нибудь помочь?

Больной покачал головой.

— Нет. Винить себя я и сам могу.

— Не сомневаюсь, — она попыталась изобразить улыбку — ту самую, которую недавно демонстрировала Уорик.

Снова повисла тишина. Торн перевел взгляд с посетительницы на изножье койки.

— Сколько же мы с тобой не разговаривали?

— Пятнадцать лет, — Хоппер вспомнила его кабинет в университете. Вспомнила, как вышла оттуда в последний раз, когда узнала правду о нем. Ее словно обожгло образами прошлого.

— Ты, наверное… злишься на меня.

— Всем нам приходится делать выбор. Вы свой сделали, — внезапно ее охватила ярость — ярость от того, что гнев ее теперь направлен на такое беспомощное ссохшееся создание, которому не хватает сил даже смотреть ей в глаза.

— Я бы тоже злился.

Хоппер глубоко вздохнула и сглотнула ком в горле.

«Я осталась в университете только из-за вас, Эдвард. Вы стали для меня примером. Вы и ваша работа. И мне казалось, вы знали об этом. Я думала, вы боретесь с этими людьми. А потом оказалось, что вы один из них. Я не могла не уйти».

Сколько раз она представляла себе этот момент, репетировала, как выскажет ему все, что думает о нем! И вот теперь ни одна из придуманных и заготовленных фраз не выговаривалась. Слишком много всего, чтобы разом выложить. В голове сплошной сумбур.

Торн отвернулся, уставившись в окно.

— Эдвард…

Он снова повернулся к ней.

— Зачем вы послали за мной? Зачем… — Хоппер осеклась и, покосившись на дверь в коридор, продолжила тише: — Зачем написали мне?

Он тяжело выдохнул и на мгновение тоже перевел взгляд на дверь. Хоппер решила, что поняла его предостережение: «Осторожно!» Потом Торн выдавил:

— Я хотел… извиниться.

— Все, перед кем вам нужно извиниться, уже мертвы.