– Еще с каким! Лет пять назад нас высадили на точку в трехстах километрах от полюса, и мы несколько дней жили вдвоем в палатке. Просыпаюсь однажды и не верю своим ушам: играет музыка, и Митя с кем-то беседует. Прилетели за нами, что ли? Выползаю из палатки, вижу: у полыньи с транзистором сидит Митя и душевно излагает нерпе, что, если она не хочет до старости остаться необразованной дурой, пусть почаще приплывает и слушает музыку, а уж он, Митя, берется обучить ее нотам. Но только он проревел «До, ре, ми-и…», как нерпа скисла и ушла под воду. Утонула, наверное.

– Вранье, – с достоинством возразил Ерофеев. – Во-первых, я допелся до «ля», а во-вторых, ей просто не внушал доверия этот обросший щетиной дикарь. Она сама потом мне об этом сказала.

Глаза Баландина понемногу принимали осмысленное выражение.

– По-моему, качка уменьшилась, – нерешительно предположил он.

– Вы просто к ней привыкаете, – обнадежил Кудрейко. – Скоро еще и волчий аппетит появится, вот увидите.

Баландин замер, прислушиваясь к своим ощущениям.

– А мне и в самом деле хочется чего-нибудь съесть, – удивленно сообщил он. – Удобно ли до обеда зайти на камбуз?

Мы переглянулись. Весь экипаж уже судачил о том, что Григорьевна раз пять забегала к Жирафу (так в первый же день прозвали Баландина) с геркулесовой кашей и сухариками, а Перышкин утверждал, что лично своими ушами слышал: «Ты покушай, покушай, зайчик мой бедненький». Ему не очень верили, но факт оставался фактом: Григорьевна взяла именно Баландина, а не Корсакова под личное покровительство.

– По-моему, удобно, – с лицемерной озабоченностью сказал я. – Любовь Григорьевна вроде бы человек незлой. Не прогонит, вы только скажите ей, что два дня не ели.

Кудрейко отвернулся и тихо заскулил.

– А потом, Илья Михалыч, – заторопился я, – приходите на палубу, посмотрим на вашу эмаль.

– Чего там смотреть, ее давным-давно смыло, – ущипнув Кудрейко за ногу, сказал Ерофеев. Баландин выпрямился.

– Митя, не шутите над святыми вещами. Моя эмаль вечна!

– А порошок? – ехидно спросил Ерофеев.

– Экспериментатор имеет право на неудачу. Даже у Хемфри Дэви из ста опытов девяносто девять не получались. Но я вам, маловеры, докажу, что противостоять льду может только химия!

– Где же все-таки порошок? – мстительно напомнил Ерофеев.

– Его, Митя, смыло в море, – уныло признался Баландин. – Я взял его слишком мало, всего одну тонну. Вчера Баландина постигло первое и обидное поражение. Несколько лет назад он изобрел белого цвета порошок, который отлично проявил себя в аэропортах, препятствуя льдообразованию на взлетно-посадочной полосе: он был довольно тяжелым, и дождь с ветром его не разносили. Несмотря на откровенное недоверие скептика Чернышева, Баландин возлагал на порошок большие надежды, и когда вчера слегка подморозило, то велел рассыпать его по носовой части судна. Первой же хорошей волной полтонны порошка смыло в море, вторые полтонны постигла та же участь, и престижу Баландина был нанесен значительный ущерб, от чего, как мне казалось, он страдал куда сильнее, чем от качки. Но главную ставку он сделал на эмаль, которой покрыли часть палубы и надстроек и которая, по убеждению Баландина, должна препятствовать нарастанию льда. Словом, профессор жаждал реванша – и не было на судне человека, который не желал бы ему успеха.

В каюту заглянул матрос.

– Капитан приглашает на мостик!

Никита Кутейкин выключил секундомер.

– Два-три забрызгивания в минуту.

– Температура воздуха? – спросил Корсаков, заполняя журнал.

– Минус 4, 6 градуса.

– Запишите: курсовой угол к фронту волны десять градусов, – продиктовал Кудрейко. – Ветер семь баллов, волнение моря шесть.

С понижением температуры началось обледенение. «Семен Дежнев» носом зарывался в море, и на палубу, надстройки обрушивались мириады брызг. Качало на мостике значительно сильнее, чем в твиндеке, но в каюте без иллюминаторов качка изнуряла больше, а наверху, как нынче любят говорить, мозг получал все-таки какую-то информацию. Временами волна, разлетаясь, с силой била в окна рулевой рубки, и я инстинктивно отшатывался, вызывая усмешки Лыкова.

– Алексей Архипыч, меняйте курс, – попросил Корсаков. – Прямо на ветер.

По команде капитана Перышкин крутанул штурвал.

– Никита, секундомер!

В море зимой я никогда не был. Неприглядное зрелище. Все вокруг тебя серое и мрачное: и повисшие над морем тучи, и пелена над горизонтом, и холодные волны, налетавшие на маленький кораблик, как цепные псы. Я поежился: хлестнувшей волной с головы до ног окатило Ерофеева и Птаху, которые, прикрепившись карабинами к штормовому линю, брали пробы с образовавшегося льда.

– Четыре забрызгивания, – доложил Никита.

– Здорово их. – Я кивнул на людей на палубе. – Работенка по большому блату.

– Павел Георгиевич, прошу не мешать, – резко выговорил Корсаков. – Никита, повторить замер!

– Есть повторить. – Никита прильнул к замерзшему окну, на котором бешено вертелся «дворник». – Четыре забрызгивания.

Мне уже было известно, что обледенение, возникающее от брызг морской воды, самое частое и опасное. Но пока что мы имели дело с начальной стадией: на палубе образовался ледяной панцирь. При этой стадии можно спокойно работать и даже рассказывать анекдоты.

– Попробуем курс под углом 90 градусов к направлению ветра, – предложил Корсаков. – Не возражаете, Алексей Архипыч?

– Лагом к волне, креста на вас нет… – пробурчал Лыков.

Волны с силой ударили по левому борту.

– Число забрызгиваний ноль, – сообщил Никита.

– Вы правы, – кивнул Корсаков Чернышеву. – При таком курсе забрызгивания прекращаются. И следовательно, обледенение от брызг.

– Только лагом к волне на нашей посудине штормовать не рекомендуется, – сказал Чернышев. – Так что особой ценности данное наблюдение не имеет. Ну, сколько?

Вопрос был адресован Ерофееву и Птахе. Они ввалились на мостик в штормовых рыбацких костюмах, с которых стекали тяжелые капли.

– Живые озонаторы, морем запахло, – принюхиваясь, с удовольствием сказал Баландин.

– Купальный сезон открыт, – бодро откликнулся Ерофеев. – Лед нарастает медленно, около тонны в час.

– Сколько и где? – спросил Корсаков.

Ерофеев доложил толщину ледового покрова в различных точках и отметил, что в местах, покрытых эмалью, лед нарастает слабее. Пока что этот процесс, однако, выражен не очень ясно, нужно подождать с выводами до сильного обледенения.

– Если погода не изменится, – сказал Корсаков, внося цифры в журнал, – за сутки можем набрать тонн двадцать. На каком этапе начнем околку, Алексей Архипыч?

– А ни на каком, – пробормотал Чернышев, поглядывая на море.

– Простите, не понял.

– И понимать нечего… Ежели синоптик не наврал, циклон уходит на норд-ост, не догоним. Часа через три выйдем из зоны обледенения.

– Было бы чего догонять, – весело подал голос Перышкин. И, спохватившись, торопливо проговорил: – Молчу, Алексей Архипыч, молчу!

– Рулевой матрос должен быть немым! – рявкнул Чернышев. – Только повторять команду – как робот! На первый раз оставляю без компота.

– Есть остаться без компота, – ухмыльнулся Перышкин и с деланной обидой в голосе бросил: – В тропиках нам сухое вино выдавали, а здесь последнего компота лишают.

– Без двух компотов, – прорычал Чернышев и великодушно добавил: – Условно…

Капитан разбушевался

Третьи сутки мы шастаем по Японскому морю в поисках плохой погоды. Редчайший случай в этих широтах – тишь да гладь в январе, курорт! В нескольких сотнях миль, у Татарского пролива, возникла устойчивая зона обледенения, но «Дежнева» туда не пускают: «Буйный», наш спасатель, надзирает и над рыбаками, которые промышляют неподалеку, и все попытки Чернышева освободиться от опеки начальство пресекает в зародыше: кому охота платить за разбитые горшки? Чернышев бесится, на всех рычит, и на глаза ему лучше не попадаться.

Со спасателем мы еще хлебнем горя: без него портнадзор нас в море не выпускает, и при возникновении необходимых для нашего эксперимента условий мы должны держать с «Буйным» непрерывную связь. А хлебнем горя потому, что командует спасателем Васютин, бывший капитан рыболовного траулера «Алдан» и давний недруг Чернышева, который однажды хитростью перехватил у «Дежнева» очередь на плавбазу и успел сдать свою рыбу первым сортом. Чернышев, конечно, затаил в душе хамство и долго ждал случая, чтобы отыграться. Наконец такой случай представился: на «Алдане» заболел повар, и Чернышев через подставных лиц навязал Васютину одного отпетого халтурщика из портовой забегаловки, расхвалив его сверх всякой меры. Васютин, большой любитель вкусно покушать, клюнул; сменить повара на промысле не так-то просто, и недели две Чернышев интересовался по радио, какой у Васютина аппетит, и посылал с оказией желудочные таблетки. Васютин в ответ открытым текстом клеймил «хромого черта» за вероломство – словом, два недруга веселили всю флотилию, пока не схлопотали по выговору. Встречаясь в море, капитаны обменивались приветствиями: «Алдан», у которого скорость побольше, издевательски волочил за собой на конце пустое ведро, а «Дежнев», оказавшись однажды с наветренной стороны, салютовал «Алдану» всем своим скопившимся на борту запасом мусора.

– Так что если хотите стать Архипычу ближайшим другом, похвалите Васютина, – закончил Лыков свой рассказ. – Вот вы, Паша, скажите, к примеру, что ничего интересного здесь не находите и желаете перебраться на «Буйный».

– С превеликим удовольствием! – откликнулся я. – Васютин, по крайней мере, культурный человек и не устраивает на борту зверинец. А ваш любимый Архипыч с утра ходит по мостику, как тигр, скажи слово – разорвет на части и выбросит за борт!

Корсаков сочно хохотал. Мы сидели у него в салоне, лучшей на судне каюте, единственной двухкомнатной и со всеми удобствами. Корсаков и Лыков пили чай, а мы с Никитой играли в шахматы. У Никиты на доске была типичная «безнадега», и он был явно рад, что я отвлекаюсь, так как лелеял призрачную надежду дать мне вечный шах.

– А зачем вы полезли под руку? – миролюбиво спросил Лыков. – Тигру, знаешь, бантик на хвосте завязывать опасно, может оттяпать важную часть организма.

– Какой такой зверинец? – потребовал разъяснений Корсаков.

– Паша преувеличивает, – промычал Лыков, жуя печенье. – Журналистское воображение.

– Всыпьте ему, – искушающе посоветовал мне Никита, небрежно передвигая пешку.

– Преувеличиваю? – озлился я. – Кто вошел на мостик человеком, а ускакал оттуда внебрачным сыном блудливого козла?

– Ну я, – хладнокровно сказал Лыков. – Подумаешь, дела.

– А за какое преступление Гриша Букин превратился в «барана с ослиными мозгами»?

– С куриными, – поправил Лыков. – С ослиными, у нас еще не было.

– Будет! – заверил я. – В указанное выше мифическое животное Гриша был обращен за крамольнейшую мысль: «Хороша погодка, Алексей Архипыч, хоть загорай!» Но Гриша милый мальчик, он даже захихикал, так ему было смешно, а что услышал в свой адрес Ванчурин, уважаемый синоптик и человек в годах, когда принес Чернышеву карту погоды?

– Наверное, Архипыч его поблагодарил и справился о здоровье, – пряча пламенеющие глаза, высказал догадку Лыков.

– Да, почти, – кивнул я. – Войдя на мостик, Ванчурин имел неосторожность улыбнуться, ну и получил по заслугам: «Чего осклабился, старый индюк? Тоже солнышку обрадовался или жемчужное зерно в куче нашел?» А когда Ванчурин твердо заявил, что не потерпит и поставит вопрос, капитан в порядке извинения отреагировал: «Поставь его – знаешь куда?» И далее – точное указание. Не напрягайтесь, Никита, это не из Шекспира или Гельвеция, их словарный запас был не так богат. Кстати, зря подсовываете пешку, вам шах.

– А вы хорошо подумали? – огорчился Никита. – Даю вам ход обратно.

– Помолчи, – остановил его Корсаков, которому наша с Лыковым перепалка доставляла, по-видимому, большое удовольствие. – А лично вы, Павел Георгиевич, чего были удостоены?

– Ну, со мной обошлись гуманно, чрезмерно мягко, – ответил я. – Стоило мне вякнуть по поводу того, что Ванчурин человек пожилой и нельзя… – тут же послышался рев: «Кудахтать можешь в своем курятнике!»

– Эка невидаль, – пренебрежительно сказал Лыков. – Мы и не такое слышали, когда косяк теряли или, того хуже, трал обрывался.

– И молчали? – неодобрительно спросил Корсаков.

– Почему, иные жаловались, – ухмыльнулся Лыков. – По неопытности.

– Мстил, что ли? – подал голос Никита.

– Вот уж нет, до такого наш Архипыч не опускался. Просто выступал на собрании, каялся в грехах и предлагал каждому, кто считает себя обиженным, справку с печатью, что таковой не является курицей, бараном или развеселым верблюдом. Так что, Паша, если справочка нужна, ну, жене предъявить или на работу… – Лыков не выдержал тона и прыснул. – Не обижайтесь, Паша, принимайте Архипыча, как он есть. Подумаешь, курятник. Когда на море такое происходит, Архипыч и подальше послать может.

– Что происходит? – удивился Корсаков. – У нас вроде бы все тихо.

– Конечно, все тихо, – слишком быстро согласился Лыков и встал из-за стола. – Без пяти шестнадцать, мне на вахту. А чаек у вас, Виктор Сергеич, неплох…

– Три сорта смешиваем, – скромно похвастался Никита.

– … хотя и не такой, конечно, как у Архипыча, – будто прослушав, продолжил Лыков. – Он смешивает пять-шесть сортов, да и заваривает покруче. Однако все равно пить можно, так что большое спасибо. Счастливо оставаться.

– Странные люди, – заметил Никита. – Утром, когда я проходил по корме, Чернышев заорал с мостика: «Сколько тебя ждать, мамонт с пустым чердаком!» Пошевелив мозгами, я сообразил, что, поскольку на мамонта по своей конфигурации никак не тяну, Чернышев обращался скорее к Филе Воротилину, знаете, такой голубоглазый гигант из палубной команды. Как же он реагировал на столь деликатное обращение? О, вполне достойно – поднял руку, радостно оскалился и проорал: «Иду, Алексей Архипыч, иду!» Хотя, впрочем, – Никита прищурился, – если выбирать между мамонтом и курицей…

– У меня тоже трудный выбор, чем дать мат, конем или слоном, – мстительно сказал я. – Пожалуй, конем интереснее.

Никита потребовал реванша, но Корсаков с каким-то заданием послал его к гидрологам, и мы остались одни. Наедине с Корсаковым я еще ни разу не был и почему-то почувствовал себя неловко.

– Забавный он у вас, – сказал я, чтобы что-нибудь сказать.

– И не без способностей, – добавил Корсаков, уютно углубляясь в кресло, – хотя жизни толком еще не видел. И в то же время, как вы могли заметить, достаточно самоуверен, не признает никаких авторитетов.

– Мне казалось, что к вам…

– Меня, – подхватил Корсаков, – он вынужден глубоко уважать и даже почитать, поскольку, во-первых, я его научный руководитель, а во-вторых, он влюблен в мою дочь. – Корсаков рассмеялся. – Хочешь не хочешь, а лезь вон из кожи, производи самое благоприятное впечатление. Поэтому, как сказал бы Лыков, если желаете стать близким другом Никиты, изругайте меня на чем свет стоит. Тем более основания для этого имеются: я не раз видел ваш осуждающий взгляд, когда вступал в полемику с Чернышевым. И я, пристыженный, ее сворачивал, ибо не стоит рисковать интересами экспедиции из-за щелчков по носу, наносить которые наш «хромой черт» великий мастер!

Корсаков снова рассмеялся.

– Рад это слышать, именно так я и думал, – с облегчением сказал я. – Только не решался вам сказать.

– Ну, это напрасно. – Корсаков благожелательно поглядел на меня. – Мы слишком мало знакомы, чтобы не доверять друг другу, не так ли? Впрочем, мне кажется, что по мере узнавания взаимного разочарования не будет. Если позволите, люди вашего склада мне симпатичны – и как товарищи по путешествию, и как собеседники, ибо я высоко ценю в людях уживчивость, иронию, широкий взгляд на вещи и отсутствие стремления самоутверждаться за счет других. К сожалению, первого и последнего из этих качеств недостает нашему капитану.

– Свое дело он знает неплохо, – вяло возразил я.

– Да, знает, как управлять кораблем, – уточнил Корсаков. – Уверен, что практик он превосходный, наслышан. Но в море мы вышли не ловить рыбу, а заниматься наукой, к которой капитан Чернышев имеет весьма отдаленное отношение. Поэтому лишь поспешностью и недомыслием можно объяснить то, что его сделали начальником столь важной экспедиции.

– Справедливости ради, экспедиция создана по его предложению, – напомнил я. – Докладную министру написал все-таки Чернышев, с нее началось.

– Ну, лабораторные испытания мы проводили задолго до событий в Беринговом море, – с досадой возразил Корсаков. – Теоретическая модель обледенения среднего рыболовного траулера все-таки создана нами, а то, что экспедиции предстоит, можно сравнить, например, с испытанием нового типа самолета в воздухе. Что бы вы сказали, если бы руководителем конструкторского коллектива назначили рядового летчика-испытателя? А именно это и случилось: группа ученых оказалась под началом человека, о котором известно лишь то, что он удачно ловит рыбу.

В дверь постучали.

– Никудышная здесь звукоизоляция, – входя, пробурчал Чернышев. – Каждый чих слышен. Чаек горячий? – Он присел за стол, налил себе одной заварки, отхлебнул и поморщился. – Не в службу, а в дружбу, подогрей, Паша, только не до кипятка. Ну, не дуйся, я ведь про курятник в шутку, чтобы тебя посмешить. Хорошая у вас каюта, Виктор Сергеич, диван, кресла, занавесочки, туалет – завидно, даже у капитана такой нет. Только хочу попросить, именно попросить, а не, упаси бог, приказать: когда Рая заходит прибирать, погуляйте где-нибудь, а то, знаете, девка она хотя и простая, а так и хочется ее пожалеть, сказать ласковое слово. Мы, мужики, вообще ведь народ к бабе отзывчивый и жалостливый, особливо в море, когда на нее одну нас чертова дюжина.

– Спасибо, учту, – с ледяной вежливостью сказал Корсаков.

– Вот и хорошо, – весело продолжил Чернышев, – а то Рая похвасталась, будто вы ей линию жизни по ручке гадали и большую удачу от шатена посулили. А Гриша-то Букин – блондин! Вот у Раи головка закружилась: а кто он, этот шатен? Может, Паша, или Федя Перышкин, или, не смейтесь, вы? А девка – она ведь дура, она ошибиться запросто может, Виктор Сергеич, это мы не из лабораторных испытаний, а из практики нашей быстротекущей жизни усвоили. Так что вы уж лучше это… Никите погадайте.