— А главный механик где будет?

— Конечно, среди коллектива!

Вскоре начальник экспедиции понял, что любое деловое обсуждение неизбежно упирается в тему загара.

— Ладно, пошли впитывать солнце. Скоро оно будет только сниться!

«Товарищи, назначенные чертями!»

На экваторе я ухитрился поймать насморк. Солнце палило с такой неистовой силой, что прямо на палубе можно было жарить яичницу, а я ни на секунду не расставался с носовым платком. Потом навёл у врачей справки: насморк на экваторе в литературе до сих пор не описан, и посему я являюсь обладателем уникального научного материала, который готов предоставить в распоряжение Академии медицинских наук.

Справедливости ради замечу, насморк оставил сильное, но далеко не единственное впечатление о переходе экватора. Помните у Булгакова в «Мастере и Маргарите» эпизод, когда Римский разоблачил своего соратника по варьете Варенуху? Завербованный в черти, Варенуха перестал отбрасывать тень — страшное открытие, едва ли не лишившее бедного Римского рассудка. Так вот, у нас на судне наступил момент, когда тень потеряли все, независимо от служебного положения и морального облика — солнце стояло в зените. Было весьма приятно сознавать, что ты не отбрасываешь тени, но в то же время не являешься чёртом.

Кстати, о чертях — их у нас появилась целая дюжина. Уже за несколько дней до перехода экватора посланцы преисподней начали собираться в кают-компании, при закрытых дверях готовясь к шабашу на празднике Нептуна. Из кают-компании доносился дьявольский хохот. Если ветераны антарктических экспедиций, уже подвергавшиеся экзекуции, относились к предстоящему шабашу спокойно, то новички суетились, нервничали и льстиво заглядывали чертям в их чёрные глаза. Впрочем, главный черт был голубоглазым — им оказался Тимур Григорашвили, мощный торс которого и выразительное лицо, украшенное орлиным носом, по мнению устроителей праздника, навевало мысли о потусторонней силе.

Новички волновались не так уж и зря: бывали случаи, когда во время обряда крещения черти входили в раж и наносили язычникам телесные повреждения. Поэтому перед самым экватором чертей и наяд вызвал к себе старпом и обратился к ним с предупреждением, мгновенно облетевшим весь «Визе»:

— Товарищи, назначенные чертями! Прошу неукоснительно соблюдать правила техники безопасности! Вы будете строго отвечать за каждую сломанную конечность.

Черти ответили понимающим воем.

И вот наступил долгожданный момент: диктор торжественно сообщил по судовой трансляции, что на борт со своей свитой прибыл Нептун, повелитель морей и океанов. Одетый в модную царскую одежду, в короне, усеянной драгоценными камнями, Нептун выглядел величественно в отличие от своих весьма бесцеремонных дурно воспитанных и с ног до головы устрашающе разрисованных приближённых. Взгромоздившись на помост, этакое сколоченное из досок лобное место, они пустились в пляс, испуская крики, от которых кровь стыла в жилах. Утихомирив свиту, Нептун произнёс речь, выслушанную, как положено, с огромным вниманием. Крестить в купели новичков — такова плата, которую он желает получить в обмен на ключ от экватора. Ну а если капитан догадается, что он, Нептун, не прочь смочить горло — тем лучше для судна, море будет спокойнее.

Капитан Троицкий согласился на плату и догадался. Он преподнёс Нептуну чарку, которую его величество опрокинул в рот столь лихо, что вызвал бы зависть у завсегдатаев любой пивнушки. И капитан удалился невредимым под уважительное подвывание чертей — он уже не раз переходил экватор и посему от купания освобождался. Но сопровождавший его первый помощник Богатырь не зря оделся с максимальной скромностью: невзирая на высокий ранг новичка, черти с головой окунули его в бассейн.

Затем на помост взошёл отряд аэрологов и метеорологов, возглавляемый Геннадием Бардиным. Сначала Нептун не без интереса слушал лекцию в стихах о заслугах отряда в изучении атмосферы, но стоило Бардину саркастически заметить, что его наука в силах ада не нуждается, как царь поморщился и слабым мановением руки велел чертям кончать это безобразие. И океан огласили дикие вопли: словно подброшенные катапультой, в воздух взлетели тела еретиков, чтобы спустя секунду рухнуть в бассейн. А дабы принявшие крещение не жаловались, что их плохо обслуживают, черти предварительно вымазали их адской смесью из машинного масла, соляра, графита и ещё какого-то дьявольского снадобья.

Затем эшафот заполнили коленопреклонённые радисты, руководимые начальником отряда Михаилом Игнатьевичем Журко. Чтобы смягчить свою участь, они пытались было подсунуть чертям взятку — две бутылки шампанского, что на поверку оказалось сплошной липой, так как бутылки были заполнены морской водой. И обманщики немедленно полетели в бассейн, вместо заклинаний бормоча про себя морзянку.

Обряд крещения продолжался. В воздухе то и дело мелькала пятки инженеров и техников, младших научных сотрудников и кандидатов различных наук. Черти и наяды с гиканьем выволакивали на помост визжащих от страха новичков, чтобы вымазать их с головы до ног и отправить в воду. Дошла очередь и до меня. Язвительно заметив, что корреспондентам вода особенно полезна, когда не хватает материала, Нептун громовым голосом провозгласил:

— В купель его!

Предупреждённый старожилами, я не оказывал силам мрака никакого сопротивления и относительно дёшево отделался. А строптивым новичкам, которые пытались избежать обязательной водной процедуры и прятались по разным углам, пришлось худо: их отдавали в руки придворного лекаря, который смотрел им горло, насильно раскрывая рот полуметровой стерильной доской, и бестрепетной рукой ставил трудносмываемые печати значительно ниже спины. Все эти сцены снимались на плёнку десятками любителей, и некоторые особо пострадавшие (особенно с печатями) готовы были за негатив проползти на коленях всю палубу туда и обратно.

Когда ни одного необращенного язычника не осталось, Нептун (в миру метеоролог станции Новолазаревская Пётр Тарамженин) объявил праздник в свою честь закрытым.

И у душевых кабин выстроились длинные хохочущие очереди: все были настолько расписанными, что не узнавали друг друга. При помощи наждачной бумаги и стиральных порошков мы к вечеру кое-как отмылись от дьявольских отметин и вновь собрались на палубе, где в торжественной обстановке капитан вручал дипломы о переходе экватора.

Так закончился этот памятный день. «Визе» пошёл под горку. Медленно, но верно мы становились антиподами. Через две недели — Антарктида. Но, честно говоря, все разговоры шли не о ней: ведь наш славный «Визе», шутка ли сказать, на всех парах нёсся в Монтевидео!

Южный Крест

Ночью в дверь каюты громко постучали. Вошёл вахтенный матрос.

— Кто это здесь хотел посмотреть на Южный Крест?

Борис Елисеев пробормотал что-то вроде: «Этот сумасшедший на верхней койке» — и мгновенно уснул. Я соскочил вниз, ополоснул лицо и помчался будить Черепова и Васева. Днём они пришли в восторг от предложения вместе полюбоваться звёздами и десять раз напоминали, чтобы я не забыл их разбудить. Стащить с дивана Васева мне не удалось — не открывая глаз, он лягался ногами с беспредельной решимостью человека, борющегося по меньшей мере за свою жизнь. Тогда я принялся за Черепова. Лева ясным голосом отлично выспавшегося человека поблагодарил меня, заверил, что через две секунды встанет, и тут же задал такого храпака, что начали вибрировать переборки. Когда я вновь подёргал его за ногу, картина повторилась с той только разницей, что вместо «большое спасибо» Лева промычал сквозь сон «какого дьявола…». Честно выполнив свой долг, я отправился на верхний мостик, по которому расхаживал одетый в элегантные шорты старпом.

Удивительная ночь! Безбрежный океан тихо плескался у наших ног, нежась в ласковом свете звёзд, неестественно больших и сияющих, словно их старательно надраили зубным порошком. И странное ощущение: звезды были какие-то не такие. Особенно смущала Большая Медведица, которая выглядела так, будто у неё были вывихнуты все суставы. Наверное, столь же нелепое впечатление произвела бы собака, бегущая по земле хвостом вперёд. Сразу и не сообразишь, что к чему, — перевёрнутая наоборот Большая Медведица! К счастью, я в своё время учился в школе и наслышался о всяких фокусах южного полушария, где все вывернуто наизнанку, с точки зрения жителей северного полушария, которое, в свою очередь, выглядит таким же нелепым в глазах наших антиподов. Попробуй разберись, кто прав и чья Медведица настоящая. Быть не может, чтобы люди упустили такой шанс — не поспорить на эту благодатнейшую тему.

К слову сказать — а почему бы и нет? Мы часто спорим по куда менее умным поводам и с треском ломаем копья там, где могла бы остаться в целости простая швейная игла. Есть множество научных определений понятия «человек»: существо, обладающее особо развитым мозгом, чувством юмора, умеющее трудиться по заранее разработанному плану и так далее. Я бы ещё добавил: и безмерно любящее яростно спорить, до хрипоты и инфаркта. Конечно, есть споры, в которых рождаются великие истины, но это, как говорили Илья Ильф и Евгений Петров, «в большом мире», где «людьми двигает стремление облагодетельствовать человечество». А в «маленьком мире» не дискутируют, а заключают пари и сотрясают воздух. Я видел в одном санатории двух с виду вполне нормальных и даже солидных людей, которые до обеда неистово спорили о том, кто красивее — блондинки или брюнетки, а к ужину вдрызг разругались, не сойдясь в определении породы пробежавшей мимо собаки. Энергии, которую затратили на свои аргументы оба бездельника, вполне хватило бы, чтобы осушить большое болото. А один мой знакомый, интеллигентный человек, создающий проект сверхмощной турбины, после одной дружеской дискуссии вернулся домой с расквашенным носом и наполовину оторванным ухом. О чем же он спорил? Может быть, о плазме или теории относительности? О волнах национализма, распространяющихся по миру с неистовством и скоростью цунами? О гальванизации старой и много раз битой теории Мальтуса? Нет. Он просто доказывал своим соседям по трибуне, что футболисты их любимой команды должны переквалифицироваться на мастеров лото.

Итак, прежде чем начать спорить, читатель, подумай, на что ты будешь тратить драгоценное вещество своего мозга — на проблему размещения ангелов на конце иголки или на нечто действительно достойное мыслящего человека.

Возвратимся, однако, на землю, вернее, на море, или на небо — как вам будет угодно.

— Получайте обещанный Южный Крест, — с величественной простотой монарха, вешающего на шею рыцаря орден Подвязки, сказал старпом. — Задирайте голову и смотрите.

Он ткнул пальцем в скопление звёзд, и я увидел легендарный, неоднократно воспетый, удивительный и волшебный Южный Крест. Разумеется, я издал восторженное восклицание, и тут же выяснилось, что напрасно, потому что старпом пошутил. Под ухмылки вахтенных матросов он вновь начал водить перстом по небу, но — стреляного воробья на мякине не проведёшь! — я потребовал карту и убедился, что невзрачный ромбик, внутри которого болтаются несколько обыкновеннейших звёздочек, и в самом деле является легендарным, неоднократно воспетым и так далее Южным Крестом. Откровенно говоря, я ожидал чего-то большего и был разочарован, словно вместо ордена Подвязки получил благодарность без занесения в личное дело.

Зато истинное удовольствие доставило мне созерцание Канопуса, ярчайшей звезды, красоту и величие которой оспаривает разве что Сириус. Канопус дал своё имя рыболовному траулеру, на котором несколько лет назад я плавал; было приятно встретиться со старым знакомым и помахать ему рукой. Старпом тут же рассчитал, что если Канопус не успел зазнаться и ответит на мой дружественный жест, то его привет дойдёт до меня через не помню сколько тысяч лет. Ладно, подождём, мы люди не гордые…

Монтевидео

Если двадцать дней подряд под твоими ногами качается палуба; если все эти дни не видишь вокруг ничего, кроме опостылевших волн; если все чаще бегаешь в штурманскую рубку, чтобы украдкой взглянуть на карту и с деланным безразличием спросить: «Интересно, сколько миль осталось до берега?» — значит, все твоё существо жаждет суши.

Дольше всего, просто нескончаемо долго, в море тянутся две вещи: качка и подход к причалу. Качка осталась позади и ждёт нас впереди, а к причалу мы ползём сейчас, причём так удручающе медленно, словно наш гордый красавец «Визе» получил инвалидность первой группы. И ползём за невзрачным, ободранным буксиром, капитан которого смотрит на нас сверху вниз, хотя его корыто болтается у «Визе» под ногами.

Огромный город, залитый декабрьским зноем, щетинится небоскрёбами. Монтевидео…

Сегодня мы будем шагать по асфальту Южно-Американского континента!

— Первым делом, конечно, выпью пивка, — мечтает один, — а потом в парк, вздремнуть на травке. На зелёненькой пахучей травке, понимаешь?

— А ты ничего, любознательный малый, — хвалит приятель, — вернёшься домой — много интересного про Монтевидео расскажешь. Как пиво дул, на траве храпел…

— Братва, у кого есть разговорник?

— А что тебе надо?

— Ну, что-нибудь этакое, для дружбы и взаимопонимания. Вроде «бхай-бхай».

— Это, пожалуйста, сколько хочешь. Вот, зубри: «Сеньор, а в Уругвае имеют представление о такой игре, как футбол?» Будешь другом на всю жизнь.

Рядом консультируют новичка:

— Как войдёшь в магазин, шаркай подошвой и вежливо, но с достоинством рявкай: «Привет мой вам, сеньоры! Как детишки, налоги? Меня зовут Вася». Сеньоры со всех ног бегут тебя обслуживать, а ты говоришь: «Пардон, не все сразу. Хау мач, или, по вашему, сколько стоит? Даю любую половину». Если намнут бока — требуй жалобную книгу.

Идёт швартовка. По причалу расхаживает толстый полицейский. Он важен, как премьер-министр. На его бедре болтается огромный кольт. Наши вопросы страж порядка игнорирует. В порядке психологического опыта спускаем ему на бечёвке пачку сигарет. Оглянувшись, полицейский подмигивает, ловким движением отцепляет пачку и кладёт в карман. Совершив грехопадение, он становится дружелюбнее.

Между тем на причал въезжает, дребезжа всеми частями, музейный рыдван, оглушительно чихает, выпуская чёрное облако, и из кабины, кряхтя, выползают два старика. Они приветливо машут нам руками и подходят к борту. Не успеваем мы обменяться догадками, как старики хором спрашивают:

— Земляки, селёдки нема?

И замирают в безумной надежде. Им поясняют, что селёдка есть, но на камбузе и что это совсем не простое дело — разжалобить кока или начпрода.

— Ба-аночку селёдочки, хоть кусочек! — ноют старики.

Выясняется, что они живут в Уругвае больше шестидесяти лет и все эти годы изнывают по селёдке, потому что местные жители — мясоеды, которые и не подозревают о том, что на свете есть такое волшебное лакомство — селёдка. И как только в Монтевидео приходит русское судно, они бросают свои дела и бегут на причал — авось повезёт. В прошлом году кок одного транспорта, человек с большим сердцем по имени Степа, отвалил им по целой тихоокеанской селёдке, и если мы увидим Степу, то должны ему передать, что его имя с большим уважением вспоминается в Монтевидео. Конечно, банка или целая селёдка на каждого — это для нас слишком накладно, но если мы угостим их хотя бы парочкой ломтиков, то бог — он все видит! Он зачтёт этот благородный поступок.

Вечером кок долго выяснял, какой это негодяй вскрыл большую банку и вытащил из неё несколько селёдок…

Наконец все формальности были закончены, мы уселись в два больших автобуса и отправились на экскурсию по городу.

Цели туристов и устроителей экскурсий обычно диаметрально противоположны: первые хотят как можно больше увидеть, вторые — как можно быстрее закончить это канительное дело. Поэтому наши автобусы мчались по улицам как зайцы, за которыми гнались собаки. С гидом нам тоже не очень повезло: этот безупречно одетый и хорошо воспитанный юноша с ласковыми глазами молочного телёнка из всего великого и могучего русского языка усвоил несколько слов, привести которые, несмотря на их звучность и энергичность, я решительно не в состоянии. Пришлось объясняться на английском, каковым обе стороны владели одинаково уверенно, возмещая нехватку слов щёлканьем пальцев. Поэтому наш разговор удивительно напоминал треск кастаньет, а по окончании экскурсии гид не мог пошевелить кистью руки — у него распухли пальцы.

Монтевидео, город с более чем миллионным населением, производит впечатление неряхи. На улицах грязно; курильщики, отчаявшись найти урну, забрасывают тротуары окурками; скомканная бумага, конфетные обёртки и прочий мусор отданы на волю океанского ветра. Особенно удручает неряшливостью ведущая от порта в центр улица Колумба. Если бы великий мореплаватель мог знать, что его имя будет использовано с такой целью, он бы десять раз подумал, стоит ли открывать Америку.

На каждой стене — рекламы кока-колы и электробритв «Филипс», на каждом углу — американские, голландские, французские, западногерманские и так далее банки. Ошеломлённый турист может сделать вывод, что цель жизни уругвайца — выпить «коку», побриться и затеять финансовую спекуляцию. У подъездов деловых и правительственных зданий расхаживают вооружённые автоматами солдаты. В Уругвае неспокойно, грабят банки и воруют крупных правительственных чиновников. Одного министра украли за несколько дней до нашего прихода — в Южной Америке это стало для экстремистских групп правилом хорошего тона. Министров и послов здесь теперь охраняют наравне с сейфами и по тому же принципу: чем значительнее лицо (сумма) — тем больше охрана. Скажем, министр иностранных дел эквивалентен сейфу с тонной золота, а министр здравоохранения тянет от силы на килограмм серебра. Поэтому, если за первым неотступно следуют несколько автоматчиков, то для второго достаточно сторожа с дубинкой.

Главная улица 18 июля замыкается зданием парламента — как Невский проспект и Адмиралтейство в Ленинграде. У входа в парламент — обязательный автоматчик. Вестибюль украшен отличными произведениями искусства инков, ацтеков и других народов, перебитых в своё время испанцами и португальцами во славу господню. Особенно нас восхитила гигантских размеров голова языческого бога, высеченная из камня. Все экскурсанты сочли своим долгом сфотографироваться на фоне головы, после чего выяснилось, что оригинал, видимо, остался у бога на плечах, а нам подсунули имитацию из пластика. Было тем более обидно, что на лжеголову мы затратили много времени, и поэтому гид погнал нас по парламенту таким стремительным галопом, что служители всполошились: не начались ли беспорядки? На каждый зал мы затрачивали от пяти до десяти секунд, и лишь палате сенаторов из уважения к вершителям судеб уделили целых полминуты. Зал палаты отделан великолепным деревом, кресла мягкие, наглухо прибитые к полу, что имеет свой смысл, ибо сенаторы в поисках аргументов иной раз обрушивают на головы политических противников все, что попадётся под руку. В Монтевидео шутят, что настоящую потасовку можно увидеть не на стадионе, а в парламенте.

Затем наши автобусы поползли на высокую гору, на вершине которой сохранилась средневековая испанская крепость с пушками.

В эти дни в Монтевидео со всего мира съехались миллионеры — члены какого-то благотворительного общества. И вот одновременно с нами поглазеть на крепость прибыл автобус с миллионерами. С виду это были самые обычные люди, на удивление скромно одетые. Один финансовый воротила, облачённый в поношенные джинсы и немало испытавшую на своём веку ковбойку, выглядел столь жалким, что так и хотелось сунуть ему монету: может, бедняга давно уже ничего не ел.

Гид любезно согласился стать моим переводчиком и обратился наугад к первому же попавшемуся под руку миллионеру, который оказался владельцем металлургического завода из Соединённых Штатов Америки. Мы представились друг другу. Ниже следует стенографическая запись нашей беседы.

Я: Хау ду ю ду?

ОН: Ол райт.

К сожалению, наш автобус уже трогался с места, так что на этом я вынужден был закончить интервью. Думаю, однако, что оно не могло не оставить глубокий след в сознании этого эксплуататора. Во всяком случае, когда я вскочил на подножку, он смотрел на меня, растерянно разинув рот: наверное, понял, что я разгадал его сущность.

Следующую остановку мы сделали у резиденции президента Уругвайской республики. Встречать нас он не вышел — видимо, его не предупредили о нашем приезде. Из подъезда, правда, выскочил весёлый мулат с метлой в руке и поднял перед нашими носами облако пыли — традиционный знак уважения к важному посетителю. Прочихавшись, мы поручили мулату передать президенту и его супруге наши приветы и укатили.

Знаменитый стадион, арену кровопролитных сражений между болельщиками «Насьоналя» и «Пеньяроля», мы проскочили, не останавливаясь: игры сегодня не будет, и ворота закрыты. Расположен стадион на редкость удачно: напротив — университетская клиника, в двух шагах — кладбище. Просто и предусмотрительно, болей за свою команду на здоровье.

А вот и Карраско — самый чистый, зелёный и тихий район столицы. Пожалуй, и самый малоэтажный: сливки общества предпочитают жить в особняках. Гид рассказал, что житель Карраско, имеющий только одну машину, чувствует себя социально ущемлённым, такой, простите, голодранец может лишиться уважения соседей или, ещё хуже, кредита в банке. Раз уж ты живёшь в Карраско — закладывай в ломбард последние брюки, но покупай вторую машину.

Слушая эти высказывания гида, я, разумеется, не мог предполагать, что на следующий день мне придётся пережить драму покупателя автомобиля. А случилось это так. Гуляя по городу, мы — Лева Черепов, Геннадий Васев и я — набрели на автомобильный салон. Я решил прицениться к машине. Лева и Геннадии принялись меня отговаривать. «Посмотрят на твои скороходовские босоножки — и спасибо скажешь, если не накостыляют по шее!» Но я был непреклонен, ибо видел, как одеваются миллионеры, и справедливо полагал, что по сравнению с некоторыми из них выгляжу как великосветский денди, проматывающий на модный гардероб своё состояние. И смело вошёл в салон.

На пьедестале стоял неправдоподобно длинный, сверкающий лаком голубой «шевроле». Стоял, наверное, давно, потому что у хозяина салона было заспанное, скучное и безнадёжное лицо человека, который уже ничего хорошего не ждёт от жизни. По обязанности хозяин встал и поклонился — скорее всего для того, чтобы скрыть зевок.

Я поступил так, как сделал бы на моем месте любой другой миллионер: лениво направился к машине, скептически похлопал её по крыльям, открыл дверцу и развалился на кожаном диване. Черепов и Васев начали вертеться вокруг и хихикать — нашли место и время! Сделав страшные глаза, я заставил их утихомириться и ледяным голосом набитого долларами янки спросил хозяина:

— Хау мач? Сколько стоит эта консервная банка?

Здесь уже хозяин не выдержал. Льстиво заглядывая в лицо настоящего покупателя и размахивая руками с такой быстротой, что свистело в ушах, он обрушил на меня целый водопад слов, из которых я понял только одно: «сеньор». Оно прозвучало минимум сто раз и произносилось с чудовищным почтением.

— Хау мач? — прервал я эти излияния с нетерпением человека у которого время — деньги, и протянул хозяину блокнот с авторучкой. Хозяин поклонился, почмокал губами и начертал: 7000.

— Долларов?

— Си, сеньор!

Я вытащил из кармана добротный бумажник, в котором находилась несметная сумма — 2 доллара 40 центов в пересчёте на уругвайские песо.

— Не делаешь ли ты ошибки? — Черепов соорудил постную физиономию. — По-моему, машина недостаточно хороша для тебя.

— Только «роллс-ройс»! — поддержал его Васев.

— А мотор? — пренебрежительно ронял Черепов. — Жалких сто двадцать лошадиных сил!

— Только «роллс-ройс»! — злодействовал Васев.

— Ноу, ноу, сеньоры! — завопил хозяин, с ненавистью глядя на подсказчиков, срывающих выгодную сделку. — «Роллс-ройс» — фи! Тьфу! «Шевроле» — ах!

Но было поздно — преодолевая вялое сопротивление настоящего покупателя, Васев и Черепов вытащили его из салона.

Однако хорошо смеётся тот, кто смеётся последний.

Не успели мы, весело обсуждая подробности нашего визита, пройти полквартала, как я вспомнил, что забыл в руках у хозяина свою авторучку. Нужно было посмотреть на его лицо, когда я вернулся!

— «Шевроле» — ах! — завопил он, сверкая глазами. — Та-та-та-та-та-та! (Неразборчиво). — Си, сеньор! Та-та-та!

Пришлось его разочаровать и жестами пояснить, что я вернулся не для того, чтобы купить недостаточно хороший для меня «шевроле», а чтобы получить принадлежащую мне авторучку. Лицо хозяина мгновенно стало сонным, скучным и безразличным. Об авторучке он и слышать не хотел — отмахивался и делал вид, что совершенно не понимает, о чём идёт речь. Нажился всё-таки, спрут, за мой счёт!

Так я остался без своей любимой авторучки…

Мы продолжали бродить по городу без переводчика, руля и ветрил — куда ноги поведут. Стадион закрыт, музей закрыт, зашли в кино. Посмотрели на экран минуты две — и выскочили на свежий воздух: жуткая и пошлейшая кинопохабщина, рассчитанная на зрителя с интеллектом ящерицы. Контролёр понимающе ухмыльнулся, кивнул в сторону зала и сплюнул.

Не желая отставать от других туристов, фотографировались у памятников. Как правило, это национальные герои на лошадях; один из них, генерал Артикос, даже на фоне двадцатипятиэтажного небоскрёба производит большое впечатление своей внушительной осанкой. Хорош и памятник первым переселенцам — упряжка быков тащит за собой повозки. Очень динамичная группа. Быки выглядят так естественно, что на них охотно лают собаки.

Что же касается архитектуры, то судить о ней не берусь: за два дня я видел слишком мало, да и не считаю себя знатоком в этой области. Дома как дома, ничего необычного. Другое дело — Рио-де-Жанейро, куда мы попали на обратном пути. Там даже дилетанту ясно, что перед ним великий город.

Жители Монтевидео, как и положено южанам, общительны и чрезмерно возбудимы. На простой вопрос: «Как проехать к порту?» — вам ответят монологом минут на пять, в корне пресекая все ваши попытки вставить слово или удрать; но если и вас о чём-нибудь спросят, наберитесь терпения. Мы мирно шли по улице, когда на меня налетела экзальтированная сеньора с двумя девочками-близнецами и начала бурно о чём-то спрашивать, даже не спрашивать, а неистово кричать, непрерывно шлёпая своих шалуний и выкручивая пуговицу на моей рубашке. Когда сеньора иссякла, я на варварском английском языке дал ей понять, что она обратилась не по адресу. Сеньора гневно рванула пуговицу и обрушилась на Васева, который угощал девочек конфетами и бормотал про себя что-то вроде: «Ну и трещотка! Зря время теряешь, красавица». Наконец над ней сжалился какой-то прохожий, и сеньора, подхватив девочек, рванулась куда-то со скоростью звука.

Продавцы в магазинах изысканно вежливы — а что делать? Цены на товары слишком высокие, и даже в универмагах покупателей можно пересчитать по пальцам. Все товары — импортные, кроме сувениров, отлично выделанных коровьих шкур (никогда бы не подумал, что коровы носят на себе такую красоту!) и ножей. Особенно непривычна тишина в книжных магазинах: за средних габаритов книгу средний уругваец должен выложить дневной заработок. Мы прикинули, что у нас книги раз в пять дешевле: одна из причин того поражающего мир явления, что в нашей стране читают больше, чем в любой другой. На прилавках — много переводов русской и советской классики: Толстой, Достоевский, Горький, Шолохов, Ильф и Петров. Но львиную долю полок отхватили себе детективы; одна Агата Кристи занимает куда больше места, чем все классики мировой литературы, вместе взятые.

На прощание, мобилизовав остатки валюты, мы посетили «чрево Монтевидео» — колоссальный крытый рынок, на котором шумит, спорится, орёт и скандалит многотысячная толпа домохозяек, портовых грузчиков, матросов, зеленщиков, оборванных мулатов и высокомерных полицейских. Десятки туш, сотни колбас, холмы апельсинов и терриконы овощей, лимоны, бананы — изобилие продуктов, цены на которые непрерывно растут. Дорого — домохозяйки хватаются за сердце и потрясают кулаками. Мы пристроились к барьеру, за которым два ловких кабальеро орудовали на жаровнях, получили по изумительному шашлыку и по бутылке ледяной «коки» — роскошный обед, о котором мы не раз вспоминали в Антарктиде.

И вот мы снова на борту, и змеи швартовых тянутся с причала на палубу. Идёт прощание с последней свободной от снега и льда землёй, теперь нам надолго привыкать к белому цвету.

— Видишь тот небоскрёб? — спрашивает матрос приятеля.

— Справа или в центре?

Матрос терпеливо объясняет, на какой небоскрёб он хочет обратить внимание.

— Ну, доложим, вижу. И что из этого?

— Ничего особенного, — вздыхает матрос. — Я покупал там мороженое.

И последнее видение: чуть не опоздав, к борту, запыхавшись, подбегают два знакомых старика.

— Земляки, селёдки нема?