Вересковое сердце

– Ещёёё…

– Нельзя.

Определённо, эта женщина спасла её, чтобы издеваться.

– Б… б… бо… боль… но.

Слово далось с трудом. Брат невесело вздохнул, а ведьма сухо ответила:

– Вы слишком долго лежали под действием обезболивающих чар. Столько нельзя. Сейчас боль уже не так сильна, как была раньше. Вам придётся терпеть.

То нельзя, это нельзя, можно лежать и страдать. Отлично. Орис неопределённо замычала. Если сейчас легче, то что же было раньше? Наверное, она бы просто умерла от боли без колдовства ведьмы. Разумеется, она сразу догадалась, что дело в колдовстве. Она годами училась чувствовать изменение в узорах этого мира, со всей присущей ей дотошностью оттачивая это умение настолько, что никакое падение со скалы и потеря памяти не могли заставить её его утратить. Оно жило слишком глубоко в Орис.

Колдовство, чёрное колдовство… Сердце защемило от страха и чувства вины. Неужели то, от чего столько лет предостерегала Айка, спасло ей жизнь? Бабушка учила, что колдовство есть чистое зло. В это верили все в горах. Колдовство – насилие над духами, а ведуны никогда не заставляют их, только просят. А Паучиха – Орис точно помнила – была колдуньей. Ох, бабушка бы точно сказала, что лучше бы ей умереть, чем принимать помощь ведьмы. Но Орис сейчас была другого мнения. Она была уверена, что ни отец, ни Айка не смогли бы её спасти, даже если бы духи были милостивы. Как там говорила ведьма, её голова раскололась, как арбуз?

Сложно было понять, что она повредила при падении, ведь болело всё тело сразу. А ведь могла всё сразу и повредить. Орис вдруг вспомнился вид, открывшийся ей с вершины обрыва. Она упала с этой огромной высоты на камни. Невозможно выжить при таком падении. Это даже не чёрная магия, что-то темнее… Живой труп! Как в страшной сказке про болотную ведьму! Неужели мертвецы могут испытывать боль? Какая досада, и после смерти приходится страдать.

Орис попыталась пошевелить рукой, и острая боль пронзила всю конечность от пальцев до плеча. Она со свистом выпустила воздух между зубов, что породило лишь новую волну боли, на этот раз в рёбрах. Отшельница покачала головой.

– Вы сплошной синяк с перемешанными в кашу органами. Не пытайтесь шевелиться.

«Как я выжила?!» – всё пыталась спросить Орис, но было слишком тяжело и больно. Ей казалось, что её грудная клетка едва ли движется при дыхании, и только повторяющаяся боль от каждого вдоха и выдоха служила подтверждением того, что она всё же жива. Трупы наверняка не дышат. Она попыталась приподнять голову, но поняла, что это не лучшая затея.

– Что за упрямица? Прекратите эти попытки. Вы сделаете себе хуже, – спокойно повторила ведьма. Брат молчал, покорно сидя на полу рядом с ней. Он осунулся, под глазами залегли нездоровые тени, его любимая жидкая бородёнка стала заметно длиннее. А усы, которыми он так гордился, обычно весело глядящие вверх, потеряли форму. Жалкий вид. Волшебным образом за прошедшее время брат стал выглядеть куда хуже, в то время как Паучиха – по крайней мере, по мнению памяти Орис – гораздо лучше. Орис лишь понадеялась, что ведьма не пьёт кровь её брата. Или чего похуже… Бр, даже представлять не хотелось. Про ведьм она с детства знала много страшилок. Кто знает, на что они на самом деле способны. С другой стороны, эта ведьма ведь помогла ей?

Наверняка по каким-то своим причинам. Никто не стал бы спасать совершенно чужого человека просто так. Что ж, это Орис тоже предстояло выяснить.

Орис словила взгляд Марбла, полный сострадания и странного сочетания радости и грусти. Рад, что жива, печален, что в таком состоянии, поняла она. Орис взглядом попыталась заставить брата произнести вслух интересующий её вопрос. Увы, как выяснилось, мысли друг друга они не читали. Что ж, оставалось лишь отложить вопросы на тот час, когда она сможет говорить – их начинало скапливаться уже значительное количество. Она болезненно прикрыла глаз.

– Отдохни, сестрёнка, – подал голос Марбл. Он осторожно погладил её по ладони кончиками пальцев, боясь причинить новую боль. Орис безэмоционально посмотрела на него.

– Отдыхать рано, – тоном, не терпящим возражений, отчеканила Паучиха. – Нам сейчас же нужно проверить состояние её памяти. Быть может, что-то мы сможем спасти. Я не заставляю вас говорить, но прошу моргать единожды в знак согласия и дважды – в знак отрицания. Вы поняли?

Орис медленно опустила веко. Оно было опухшим, болезненным и едва ли двигалось, но Паучиха смогла разглядеть это движение. На Орис напало всепоглощающее равнодушие. Если ведьма хочет – пусть спрашивает. Она потерпит очередную боль, если это требуется.

Марбл, однако, считал иначе.

– Зачем её мучить? – возмутился он. – Вы же можете влезать людям в голову, так посмотрите то, что вам нужно, а Орис оставьте!

Ведьма посмотрела на него со смесью раздражения и усталости, и брат тут же осёкся.

– Влезать в головы людям – непростое занятие, особенно если в этих головах в настоящий момент творится полная сумятица. Я не собираюсь ухватывать десятки случайных мыслей, которые девушка наверняка не желает показывать каждому встречному. Итак, – она обратила взор на Орис. – Вы помните своё имя?

Она помнила. Конечно, если бы брат не упомянул его, она могла бы и не вспомнить, кто знает.

– И этого молодого человека вы знаете?

Орис успела с лёгким возмущением глянуть на Паучиху, прежде чем моргнуть. Да родного братца она вспомнила раньше, чем собственное имя! Ну, может, не его целиком, только бороду, но борода ведь тоже его часть. Было бы весьма нелепо забыть того, кто так заботится о ней.

– А помните ли вы меня? – чуть усмехнулась отшельница.

Орис нахмурилась, неуверенно моргнула единожды. Она помнила ведьму в целом. Это кто-то, кого все в деревне почему-то боятся. Почему? Что она натворила? Ушла и стала колдуньей? Нет, было что-то ещё в этой истории. Орис не могла вспомнить, потому моргнула во второй раз.

– Что ж, это неудивительно. Я не близкий человек вам, вот память и избавилась от ненужных сведений. Тогда, полагаю, мы должны познакомиться. Меня зовут Ма́йрис.

Майрис. Май-рис. Орис зажмурилась, напрягая память, и память вдруг поддалась. Если подумать, это имя она слышала постоянно. Паучиха Майрис – страшная легенда их деревни. Стоило потянуть за ниточку, и клубок воспоминаний начал распутываться.

Она была ученицей бабушки Айки до Орис. Говорили, что она ушла из деревни, вернувшись – убила своего мужа, а его друзей поочерёдно соблазнила и убила следом. И пусть доказательств тому не нашли – как и не нашли трупы – но куда же тогда они все могли деться? Ещё уверяли, что она владеет колдовством, не магией бабушки Айки, нет – чёрной страшной силой. Этим бабушка пугала Орис с детства, и всё повторяла: «Если когда-нибудь ты будешь творить чёрное колдовство, так и знай, я забуду о том, что ты моя внучка, и велю выгнать тебя из деревни». Духи, живущие в каждом камне, облаке и травинке, против чёрного колдовства – так говорят законы гор.

Паучиха покинула деревню задолго до рождения Орис. Уже потом, когда она зачем-то вернулась, духи нашептали Айке, что Майрис нарушила их законы, и ведунья велела бывшей ученице проваливать, назвав предательницей. Правда о том, что ответила ей ведьма, обросла додумками, а сама Айка никогда не говорила об этом. Но больше всего народ любил смаковать такую версию: «Она улыбнулась одними губами, ядовито так, и спросила, мол, кто тот смельчак, что её посмеет прогнать. А Айка, Айка-то скривилась, будто в неё плюнули, развернулась и пошла в дом, только дверью хлопнула. С тех пор хоть разок в пару лет, обычно к лету, приходит Паучиха – каждый раз на разный срок. Это потому что души убитых юношей её зовут и не отпускают! Это проклятье ученицы ведуньи!»

Что ж, звучало довольно… бредово. Но Орис в целом замечала, что деревенские поверья далеки от разумного, их остаётся только принять как должное. Если попытаться спорить – вся деревня устроит ей травлю, а она не Паучиха Майрис, чтобы отпугивать людей одним взглядом.

Каждая новая подробность, оживлённая в памяти, отдавалась усиливающейся ноющей болью в голове, пока Орис не поняла на конец, что вспоминать больше не может. Она просто умрёт. В ушах звенело. Почему восстановление памяти обязательно должно вызывать столько мучений? Красная пелена застелила взгляд, и темнота стала сгущаться, разрывая связь Орис с этим миром.

И почему-то в этот момент Орис показалось, словно во сне, что над ней звёздное небо и тёмный силуэт с горящими синевой глазами, и вкрадчивый голос говорит: «Вернись с изнанки гобелена». Вроде бы бессмысленная фраза, но почему-то это вызвало у неё приступ паники. Захотелось кричать. Орис дёрнулась – и всё тело пронзила боль. Она беззвучно закричала, и собственная боль вывела её из странного тягучего полубессознательного состояния.

Но лучше бы она оставалась в нём. Вне его было слишком больно.

Люди говорили, что Майрис – тёмное порождение злых духов, но почему же тогда сейчас она бросилась к Орис, шепча слова на непонятном певучем языке, от которых невыносимая боль вдруг отступила? Разве так поступают злодеи? И разве чёрное-пречёрное колдовство может приносить облегчение? Орис с трудом сфокусировала взгляд на отшельнице, пытаясь передать свою благодарность. Та выглядела раздосадованной.

– Такое количество обезболивающей магии может плохо на вас сказаться.

Как странно. Майрис свободно колдовала здесь, но разве не говорила бабушка, что в горах могут применять магию только горцы? Это их земля, и духи признают лишь их. Майрис же изгнанница и предательница, не должны ли духи от неё отказаться? Но ведь её не боялись бы так, не будь она способна колдовать. Орис с интересом посмотрела на отшельницу, но та по-своему истолковала её взгляд.

– Хотите попробовать ещё повспоминать?

Орис моргнула. Почему нет? С помощью чар ведьмы она может избавиться от боли, которую вызывают попытки вернуть память. Майрис задавала вопросы, а Орис с затаённой радостью отмечала, что ответом на большинство служит единственное движение веком. Она легко вспомнила родителей, и Айку, и работу, и друзей, и жениха. Но потом что-то резко изменилось. Вопросы стали странными.

– Вы помните, какого цвета ваше свадебное платье?

Что? Разве не должны его отдать ей за неделю до свадьбы? Орис не могла видеть своё платье, ведь свадьба весной, а сейчас… Вещие духи, какая пора на дворе? Ей уже казалось отчего-то, что до свадьбы оставалось три дня, но почему она тогда совершенно не помнит ни платья, ни подготовки?

– А какой вы выбрали букет, припоминаете?

А она выбирала его вообще?

– А помните ли вы человека, который называет себя господином Бо?

Ну конечно Орис помнила господина Бо, он же был той ещё диковинкой! Орис была ещё девчонкой, когда в одну особо снежную зиму он заявился в деревню вместе с торговцами, просящими укрытия от метели. Для горцев в его облике было необычно всё: и высокий рост, и кожа тёплого коричневого оттенка, и янтарные глаза, больше напоминающие драконьи, чем человеческие. Глядя на такое диво, бабушка Айка тут же уверено заявила: колдун с равнин. Но господин Бо уверял, что он учёный, страсть как хочет изучить шахты, и готов платить золотом за возможность в них покопаться. Старосте пришлось попотеть, чтобы добиться позволения Айки, и то она заявила: один подозрительный жест – и Бо как миленький вылетит из деревни. Колдун повздыхал и сказал, что колдовать он тут не может, а без магии ему будет трудно, потому попросил выделить ему помощников. Им, разумеется, он тоже обещал щедрую плату. Тут все резко забыли о своём презрении к «колдуну с равнин» и так рьяно стали спорить, кому же достанется честь помогать ему, что чуть не дошло до драки. Старосте даже пришлось вмешаться и выбрать счастливчиков самому. Господин Бо регулярно наведывался в деревню, копался в заброшенной аметистовой шахте, и, в целом, никаких хлопот не доставлял. Зато щедро разбрасывался деньгами.

В общем, Орис уверенно моргнула один раз.

– Вы не переходили ему дорогу?

Орис удивилась. Колдун с равнин благоразумно держался подальше как от Айки, так и от её ученицы заодно, как же она могла перейти ему дорогу? У них не было никаких причин ссориться. Орис моргнула дважды, и Майрис задумчиво почесала подбородок.

– Что ж. Твоя сестра отлично помнит всю свою жизнь, но чем свежее воспоминания, тем хуже они сохранились.

Марбл вздохнул.

– То есть день падения она не помнит совсем? И у нас нет шансов узнать, что там произошло?

Лицо Майрис приобрело ещё более задумчивое выражение.

– Шансы есть всегда. Главное, решить, как далеко мы готовы зайти, чтобы узнать правду. Вернее, вы, госпожа.

Две пары глаз, голубые и карие, выжидающе уставились на неё, будто сейчас от её решения зависело всё. Орис не понимала, чего от неё хотят и как ей ответить, если она не может и слова молвить.

– Я могу попытаться извлечь последний день из вашей памяти, если он там ещё остался. Но состояние вашего разума… Это может быть весьма болезненно. И может повредить другие воспоминания, соседние.

– В общем, ценой одного дня мы потеряем предыдущие? – мрачно уточнил Марбл.

– Так и есть. И они могут оказаться не менее важными.

Орис окончательно потеряла нить их разговора. Ей хотелось закрыть глаза и провалиться в кокон из темноты.

– Мы можем как-то иначе узнать, что случилось тем вечером? – с сомнением спросил Марбл.

– Разве это не очевидно? – насмешливо уточнила ведьма. – Девочку сбросили со скалы.

Орис услышала, как Марбл недовольно скрипнул зубами. Однако он удержался от резкого ответа, из чего она сделала вывод, что брат здорово повзрослел за эти дни.

– Да, но кто это сделал? И зачем? – нетерпеливо вопрошал он. – Я не вижу причин убивать Орис, и уж тем более не понимаю, зачем было устраивать такое представление!

Майрис задумчиво поцокала языком. Молчание затянулось на несколько секунд.

– В самом деле, – наконец протянула она. – Эти воспоминания важны. – Если мы потеряем их, можем никогда не узнать правды. Вашей сестре придётся потерпеть. Считайте это её частью платы за спасение.

Кажется, Марбл запоздало спохватился, что сам подтолкнул ведьму к такому решению, и даже попытался спорить с ней, но Майрис была неумолима. Орис вновь ощутила, как тонкие пальцы рисуют линии на её лбу. Она открыла глаза и увидела нависшее над ней лицо отшельницы. Глаза её светились невиданным фиолетовым пламенем, а губы шептали слова на странном языке. Орис не успела даже испугаться, как боль схватила её в охапку и со всей дури швырнула о стену. По крайней мере, ей так показалось.

А вместе с болью вернулись и воспоминания.

Глава 2

Венок из маргариток

Лучи утреннего солнца нахально пробрались через щель между занавесками, заставляя Орис проснуться. В последнее время она была так взволнована, что едва могла заснуть по ночам, потому даже такая ерунда, как солнечный лучик, заставила её мигом открыть глаза. Она знала, что Да́рет сбежал через окно, когда рассветная прохлада ещё не покинула деревню, так что его увидеть рядом и не ожидала. Традиция говорила, что неделю перед свадьбой жених и невеста не должны даже заговаривать друг с другом, но разве могли они разлучиться на целых семь дней? В итоге каждую ночь он приходил к ней, словно вор, и утром исчезал. Орис знала: всего три дня, и он сможет входить в спальню как её супруг в их новом доме.

Стоило ей окончательно проснуться, как счастливая улыбка озарила веснушчатое девичье лицо. Причина этому была проста – платье. По традиции за неделю до свадьбы подвенечное платье нужно было повесить в комнате невесты напротив её кровати. Это был великолепный наряд! Каждая из подружек и родственниц (а когда ты живёшь в удалённой от других поселений горной деревне, то почти все тут, если уж не подружки тебе, то родственницы) вышивала на тонкой светлой ткани узор, несущий в себе пожелание будущей семье. И тут женщины расстарались! Рукава, воротник и длинная юбка – всё было покрыто невероятной искусности рисунком, так, что стоило взглянуть на платье – и восторг наполнял сердце.

Орис села на кровати, не сводя глаз с наряда. Подняв тонкую руку, она указала на платье пальцем, торжественно объявив:

– Через три дня я тебя надену!

– Ты уже проснулась, милая? – сладко пропела из-за двери мать. Орис вздрогнула от неожиданности и недоумённо посмотрела на дверь. Подслушивала матушка, что ли? Ещё не хватало, чтобы кто-то узнал о её привычке говорить самой с собой. Со всеми бывает, но никто о таком не распространяется.

– Да-да, – отозвалась Орис, спуская ноги с кровати. – Можешь зайти.

Матушка радостным вихрем ворвалась в комнату. И, конечно, взгляд её тут же упал на платье. Теперь они вдвоём стояли, прижав руки к груди, и любовались произведением искусства. Наверное, со стороны они выглядели очень забавно: две почти неотличимые женщины, хрупкие, изящные, стоящие в совершенно одинаковых позах, с восхищением, написанным на округлых лицах. Чуть вздёрнутые носы с россыпью веснушек на золотистой коже, выразительные глаза цвета молодой травы. Длиннейшие волосы оттенка золота у одной гладким водопадом ниспадают до колен; у второй же они строго убраны в аккуратную косу. И только еле заметные морщинки на лице старшей могут выдать, что эти женщины всё же не сёстры, а мать и дочь.

– Моё платье не было таким красивым! – восторженно прошептала мать. Орис счастливо рассмеялась. Ещё бы кумушки не хотели польстить ученице самой местной ведуньи! Послушала бы она, что высказала бы им бабушка, не будь платье достаточно хорошим.

В детстве Орис мечтала стать как Айка, ну то есть знать всё-всё на свете. Хорошо, что рядом была верная подруга Таллис, которая объяснила, что настоящее счастье заключается совсем в другом. Конечно, быть ведуньей – здорово и почётно, но истинное предназначение каждой девушки – выйти замуж, причём не за абы кого, а за парня красивого, уважаемого и, конечно, богатого. Таллис, увы, до сих пор перебирала подходящих кандидатов уже за пределами родной деревни, присматриваясь к соседним, а вот Орис повезло – она встретила именно такого. Разве могла она поверить в собственное счастье? Не зря она молилась духам каждый день – и они услышали её молитвы, осыпав благодатью. Да, её платье было прекрасно, но куда важнее было то, насколько прекрасен был жених. Воистину, судьба стелила ей шёлковую дорогу, и ничто не могло сбить её на пути к столь скорому счастливому концу. Хотя, какой конец? Это было лишь самое начало.

Итак, мать напомнила ей, какие ещё приготовления она, как невеста, должна сделать к своей свадьбе, и Орис, выбрав свободное белое платье и старательно расчесав блестящие волосы, побежала босыми ногами по нагретым камням и мягкой траве, уже ожившей от долгой горной зимы. И все в деревне улыбались, приветствуя её, и каждому она отвечала лучезарной улыбкой и счастливым сиянием светло-зелёных глаз. В эти дни ей хотелось с каждым поделиться хоть крошечным кусочком собственного счастья. Длиннейшие распущенные волосы блестели на солнце, словно сами состояли из солнечных лучей. И сейчас из-за своего внутреннего счастья она казалась самой красивой девушкой на свете, не иначе. Ведь что может сделать девушку по-настоящему прекрасной, если не улыбка и горящие глаза?

Давно были забыты времена, когда невеста перед свадьбой в одиночестве должна была идти в лес и сама собирать букет для обряда. Люди осознали, что слишком уж часто юных дев съедали дикие животные и пещерные тролли, и решили, что не все традиции стоит сохранять. Их же деревне повезло особенно: жила тут личность, с радостью взявшая на себя выращивание бесполезных, но таких прекрасных растений. К ней-то и направлялась Орис, сбегая по каменным ступеням в нижнюю часть деревни.

Там на широком уступе раскинула свои теплицы цветочница Ма́грит. Вернее, её стоило назвать «травница»: травы были основным её занятием в деревне, цветы она разводила для души, а заодно делала все праздники намного красивее. Перед домом Магрит тоже было несколько грядок с лавандой, мятой и лимонником, а ещё с тюльпанами, верными вестниками тепла – жёлтыми, бордовыми и белыми. Обычно Магрит работала в саду, но сейчас она стояла, прислонившись к забору, и наблюдала за единственным своим посетителем, рассматривающим цветы. Он был закутан в пепельно-серый шерстяной плащ, и Орис не могла понять, кто это. По узким плечам было очевидно, что это не мужчина, но с толку сбивал высокий рост. Горцы были заметно ниже ростом, чем те же торговцы. Среди своих Орис считалась девушкой среднего роста, но по сравнению с заезжими гостями всегда выглядела до нелепого хрупкой и миниатюрной. Магрит нельзя было назвать миниатюрной ввиду её полноты, но ростом она была ниже Орис. Незнакомка же была почти на голову выше обеих. Можно было предположить, что это Янис, жена пивовара Аслана, но зачем ей скрывать себя плащом в такую теплынь? Значит, всё же гость. Для людей с равнин такая погода наверняка казалась прохладной. Вот мерзляки!

Покачав головой, Орис подошла ближе и увидела, что Магрит смотрит на неё, как на спасительницу. Запоздало до неё дошло, кто же такой в плаще стоит и смотрит на цветы, и она хотела было сбежать и вернуться попозже, как предательский голос Магрит окликнул её:

– Орис, а вот и ты!

Загадочная посетительница цветочницы обернулась всего на секунду. Орис не увидела её лица, скрытого капюшоном, но ей и этого хватило. Паучиха Майрис, отшельница и ведьма, не живущая в деревне, но иногда заходящая по ей одним ведомым делам. Орис мысленно содрогнулась, подходя ближе. Она одарила Магрит недовольным взглядом, но та лишь виновато посмотрела на неё и чуть развела руками. Никому не хочется оставаться с Майрис наедине, то и понятно. Орис вздохнула.

– Думаю, ты в курсе, зачем я пришла, – она вернула себе привычное дружелюбие и даже улыбнулась. Обида на Магрит прошла, тем более что страшная Паучиха вовсе не смотрела на них.

Магрит тоже улыбнулась и вновь стала той весёлой толстушкой, которую все в деревне так любили за лёгкий нрав и общительность. Она сделала рукой приглашающий жест, и пока Орис проходила через калитку к грядкам, бесконечно болтала:

– Обожаю, когда ты заходишь – у меня потом так всё и прёт на грядках, ну, то и понятно, где ведунья – там всё зеленеет! Я уже голову сломала, учитывая твоё платье – какая же красота, когда мне выпала очередь вышивать, я обалдела просто, ну я попыталась вышить не хуже, чем те, кто до меня, у меня же вроде получилось, да, тебе понравилось?

– Магрит, давай к делу, – цветочницу нужно было иногда возвращать в русло беседы. Все знали об этой её черте, в том числе она сама.

– Ну да, о чём это я? Да, я сломала голову, что подойдёт к букету, то есть я уже поняла, какие цветы нужны для украшений и для букетов подружек – уже всё готово, но твой букет! Что бы ты хотела через него рассказать? Потому как я не знаю, с какими мыслями ты идёшь в брак, ну то есть понятно, выходи я замуж за Дарета, то есть, будь я помоложе, да и постройнее…

– Магрит.

– Ой, да.

Орис подавила желание закатить глаза и сдержанно произнесла:

– Конечно, я всегда могу взять маргаритки: в них и влюблённость, и доброта, и нежность. К тому же, у нас с ними связано кое-какое воспоминание. Но мне кажется, что это скучно.

Магрит решительно покачала головой.

– Нет уж, это и правда скучно, да и к чему тебе розовый и белый? Я думала что-то подобрать, чтобы оттенить твои глаза, или чтобы подошло по цвету к волосам. Вздумали же вы жениться весной, ещё почти ничего не цветёт, ну да ладно, я уж подберу, что нужно, из имеющегося. А на платье вышивка всё больше красная с золотом – все вам богатства желают, ну, это само собой…

– Маааагриииит…

– Ой.