Помоги проекту - поделись книгой:
Спутник мой сонно сопел и почти не слушал меня. И мне было стыдно, что я, увлекшись обществом великого человека и его семьи, заставил своего возницу дожидаться в «людской». И нечем было загладить свою вину перед ним.
Ездил в Ясную Поляну утром; по вечерам часто заносит дорогу, так как стоят метели, и можно заблудиться. Л.Н. утром не так удобно: он сразу хотел бы садиться за свою работу; но все-таки просил ездить утром. Условились, что он к утру будет приготовлять всё нужное и затем разговор о деле вести со мной в самых существенных чертах. Мне неприятно, что я могу стеснять его, но, кажется, иначе сделать нельзя. Если же все-таки Л.Н. будет неудобно, то, конечно, порядок этот изменится.
Он просмотрел мои поправки в корректуре январского выпуска «На каждый день» за первые десять дней, сделанные по «доступному» «На каждый день», и «с одним согласился, а с другим нет». Я передал ему ту же работу, сделанную для остальных дней января.
В самом начале, когда Л.Н. после прогулки прошел со мною в кабинет, он сказал:
– А я сейчас о вас думал. Скажите, вас не страшит эта перемена жизни?
Я отвечал совершенно искренне, что нет, хотя раньше я и испытывал нечто вроде страха. И рассказал ему подробно о своем теперешнем душевном состоянии.
– Помогай вам Бог! – сказал Л.Н. и дал мне несколько советов о жизни, которые здесь приводить не буду, так как они находятся в полном соответствии с тем, о чем говорил Толстой раньше и что находится в его писаниях.
Между прочим он говорил, что придает огромное значение «работе над собой» в мыслях, то есть тому, чтобы человек следил за своими мыслями, ловил себя на недоброжелательстве к другому и вообще на дурных мыслях и тотчас стремился остановить, заглушить их.
– Это очень сильно помогает в истинном направлении деятельности, – говорил Л.Н. – Говорю я это как практическое правило, гигиеническое предписание для ума, так как считаю это очень важным.
Сегодня же он подарил мне записную книжку, которую обещал третьего дня. При этом добродушно смеялся. Сегодня он был, если можно так выразиться, очень добрый.
Сегодня Л.Н. был очень занят, и утром между нами имел место лишь короткий деловой разговор. О поправках к «На каждый день» он сказал, что сделает их сам постепенно, во время работы, так как сделать это нужно не для одного январского выпуска, а для всего года. Он дал еще два письма для ответа, предложив мне решить, нужно ли отвечать; одно письмо для передачи Сереже Булыгину и одно от заключенного в тюрьму Смирнова для прочтения. В прошлый раз он дал мне тоже для прочтения письмо от отказавшегося Калачева. Не могу не усмотреть в этом доброго отношения и внимания ко мне Л.Н., который, конечно, понимает, что чтение таких писем нужно мне – как намеревающемуся сделать то же, что сделали эти люди.
В Ясной Л.Н. задержал меня еще на час-полтора приблизительно, для того чтобы я внес в корректуру январского «На каждый день» новые поправки, сделанные им в черновой, опять-таки по своему усмотрению. Я сообщил ему, что ко мне от Чертковых приехали двое, – Ф.Х.Граубергер и Я.А.Токарев, которые желали бы повидаться с ним и просят его указать время для этого.
– Когда угодно, – сказал он. – Но лучше все-таки вечером. Да я сегодня и сам к вам заеду, часа в три, когда поеду кататься.
Вернувшись, я сообщил нашим гостям радостное известие, что Толстой сам приедет в Телятинки, и мы стали ждать его.
Токарев и Граубергер оказались очень приятными и интересными людьми. Оба давно уже состоят почитателями Л.Н. и его единомышленниками. Из них один, Яков Алексеевич Токарев – торговец в большом саде на Волге, скромный, деликатный человек, малоразговорчивый сам, но к речам других прислушивающийся весьма внимательно.
Граубергер Федор Христофорович – садовод и сельский хозяин, бывший раньше народным учителем. В противоположность Токареву – горячий спорщик. На своей родине он устраивает диспуты с православными священниками, разные собрания и пр. – словом, является настоящим «толстовским миссионером».
Без пяти минут три, сидя в своей комнате, я сказал одному из гостей:
– Что-то нет Льва Николаевича. Да, впрочем, он сказал, что, может быть, заедет…
В то же время мне почудилось в окно, что к нам кто-то проехал. Я поспешил на улицу. Только что отворил дверь своей комнаты и вышел в проходную, как отворилась противоположная дверь в эту комнату, из сеней, и вошел Л.Н., в своей желтенькой шапочке, в валенках, в синей поддевке, с хлыстом в руках, окруженный нашими домочадцами.
– Здравствуйте, – обратился он к Маше Кузевич (девушка, живущая у Чертковых и обучающая грамоте деревенских ребятишек. –
Те отвечали.
Я провел его к себе в комнату, взял у него и положил на стол хлыст, ремешок, которым он подпоясывался, бережно развязал ему башлык и снял с него поддевку, повесив ее на гвоздь. Л.Н. сел на стул у стола.
В комнате моей собралось еще человек пять кроме меня: Егор Павлович Кузевич (управляющий хутором), Токарев, Граубергер и Скипетров, который опять к нам приехал. Пришел однорукий работник Федор и направился к Л.Н.
– Здравствуйте, Лев Николаевич!
– Здравствуйте, – сказал Толстой и приподнялся, протягивая ему руку.
Я пошел за стульями, а Л.Н. обратился с расспросами к Токареву и Граубергеру. Граубергер передал ему письмо из Москвы, от Горбунова-Посадова.
– Извините, – сказал Л.Н., распечатывая письмо. Он начал читать его про себя, но затем прочел вслух. Горбунов писал о новых изданиях «Посредника», вышедших и предполагающихся, о суде над ним за издание Спенсера и Гюго, о своей усталости и решимости все-таки не бросать работы.
– Это приятно! – сказал Л.Н. – Очень хорошее вы мне письмо привезли.
В разговоре с Токаревым о его детях Толстой коснулся вопроса о воспитании и сообщил свою мысль о самоучителях, развив взгляд на план этого дела, о котором он подробно толковал с Буланже.
– Вы устали, наверно, Лев Николаевич? – спросил я, узнав, что он приехал вовсе не в санях, а верхом, в сопровождении слуги.
– Нет, ни крошечки! – воскликнул Л.Н.
Затем через некоторое время он встал. Я так же бережно помог ему одеться, и на душе у меня было самое радостное чувство.
– Ну, прощайте! – произнес он и стал пожимать протягивавшиеся к нему руки.
Кстати, Граубергера и Токарева он просил приехать к нему завтра в таких выражениях:
– Приезжайте днем, к часу, когда по-нашему, по-дурацкому, бывает завтрак, а у добрых людей – обед.
Он вышел в проходную комнату. За столом сидели ученики и ученицы Маши Кузевич – деревенские ребятишки.
– Вот, Лев Николаевич, народу-то у нас сколько! – сказал я ему.
– Хороший народ! – воскликнул он и, наклонившись к одной из сидевших за столом девочек, произнес: – А ну-ка, покажи, какая у тебя книжка. – И стал перелистывать ее.
Книжка была обычная детская, на толстой бумаге, напечатанная крупным шрифтом, с картинками, грязная и замазанная.
– А ну, прочитай что-нибудь, я хочу посмотреть, как они успевают.
– Да эта девочка не умеет еще, она недавно учится, почти ничего не знает, – всполошилась было Маша.
– Нет, нет, пусть она что-нибудь прочтет! – запротестовал Л.Н.
– А ну-ка читай! – И он указал на слово в книжке.
Девочка прочитала:
– Об-ра-до-ва-ла-сь…
– Очень хорошо! – сказал Л.Н. и перешел к другой:
– А ну-ка ты прочти.
Девочка прочитала несколько слов уже значительно бойчее.
– Очень хорошо, прекрасно! А эта уже понимать может…
Потом он вышел на крыльцо. Трое гостей и четверо хозяев-мужчин толпились на крыльце не одетые и без шапок.
Как это иногда бывает, точно нарочно, из-за туч, все последние дни заволакивавших небо, выплыло мягко светившее вечернее солнце и внесло еще больше радости во всё происходившее.
– А ну-ка подведите мою лошадь к этой кучке за поводья, чтобы я влез, – обратился ко мне Л.Н.
– Может быть, табуретку принести, Лев Николаевич? – засуетились все.
– Нет, нет, не нужно!
Я в одних ботинках соскочил в снег и подвел к кучке снега красивую, тонкую лошадку Толстого.
– Еще, Лев Николаевич?
– Нет, довольно! Опустите поводья!.. – ответил он, берясь за луку седла.
Но я не решился сделать это: став на край кучки, Л.Н. примял снег и стоял почти вровень с землей. Стоило только лошади пошевелиться, и он мог бы упасть. Я еще крепче взял поводья и зорко следил за каждым его движением. Вот он вдел левую ногу в стремя, оперся на нее, медленно стал заносить правую в сером валенке и… сел. Победоносно оглянулся и потянул поводья. Я выпустил их.
Л.Н. тронул лошадь. Проезжая мимо, он посмотрел на меня; всё лицо его довольно улыбалось, голову он держал прямо, и глаза ясно говорили: «Что, видели? Не так-то я еще стар! А уж вы, Валентин Федорович, наверное довольны?»
– Спасибо, Лев Николаевич, что заехали, – сказал я.
– Я сам был рад повидать друзей, – ответил Л.Н. и шагом отправился по дороге.
Ездил в Ясную с Граубергером и Токаревым. В передней нас радушно встретила Татьяна Львовна.
– Пожалуйте наверх, – провозгласила она.
Я, Граубергер в скромной серой рубашке и Токарев в пиджаке и чесучовой манишке вошли в столовую, большую, светлую. Там так же радушно встретили нас Л.Н., Сухотин, Ольга Константиновна и ее дети. Усиленно предлагали нам завтракать, но все мы отказались, так как только что пообедали в Телятинках.
Завязался оживленный, простой разговор.
– А Софья Андреевна дома? – осведомился я у Душана Петровича, сидевшего рядом со мной.
– Нет, она уехала на пять дней в Москву, – ответил он.
Тогда мне стало понятным, почему возможно было приглашение Граубергера и Токарева наверх, к завтраку, и почему в воздухе разлита была такая простота и непринужденность…
– Все изобретения цивилизации, – говорил Л.Н., – удобны и интересны только сначала, а потом они надоедают. Вот хотя бы это, – указал он на граммофон, – ведь это просто ужас!..
Разговор зашел о вопиющей нужде, в которой живут крестьяне, и об озлоблении в народе.
– Я вчера опять встретил мужика, с которым раньше об этом говорил. И он хочет иметь землю, сесть на нее и быть свободным человеком. Они вовсе не хотят работать на помещиков, потому что всё это не их; оттого они и мало работают и пьют. И не знаешь, что и говорить в таких случаях, потому что живешь сам в этих роскошных условиях. И не покидаешь их, опутанный всякими путами. Это очень мучительно переживать!..
Заговорили об Англии, где живет госпожа Шанкс, гостья, присутствовавшая здесь.
– Там рабочий считает за счастье работать для господ и думает, что это так и должно быть. У нас этого нет, и в этом отношении Россия стоит впереди Англии… Кстати, я получил одну английскую комедию, роскошно изданную, с картинами, но очень глупую![6] Там «господа» совершенно не могут понять, как это рабочий мог сесть за один стол с ними. Они оскорбляются и уходят… Но бишоп, епископ, в человеке, который чистил отхожие места, узнает своего брата, который когда-то потерялся, и так далее. Характерна только эта уверенность в своем превосходстве со стороны богатых!..
Я напомнил Л.Н., что как раз это изображается и в его «Люцерне».
– А что там такое? Я, право, забыл…
– Там англичанин с женой тоже встает и уходит из-за стола в гостинице, когда автор или рассказчик привел туда и посадил за этот стол с собой оборванного странствующего певца.
– Как же, как же! Да это я сам и привел его… Всё это действительное происшествие.
Один из гостей, Граубергер, говорил на тему о том, что люди – дети, находятся в детском состоянии, потому лучше с них ничего не спрашивать, а относиться к ним как к детям.
Л.Н. сначала очень сочувственно слушал его и всё поддакивал: «Верно, верно!» – но потом сказал:
– Это верно, но только в этом мне не нравится одно – неуважение к людям. Не нужно осуждать других. Можно еще это думать вообще о поколении людей, но нельзя говорить так о Марье, Иване, Петре.
И потом отстаивал свой взгляд.
Решил снова ездить в Ясную Поляну не утром, а после двенадцати часов, чтобы не беспокоить Толстого, отрывая его от работы. Приехав, застал в столовой московского общественного деятеля князя Павла Долгорукова и биографа Толстого Павла Ивановича Бирюкова. Они приехали на открытие в Ясной Поляне библиотеки Московского общества грамотности в честь 80-летия Толстого (28 августа 1908 года).
Л.Н. прошел со мной в кабинет. Письма мои, написанные по его поручению, ему понравились, особенно одно, бывшему солдату, уставшему от жизненных невзгод. На нем Л.Н. приписал: «Мой друг Булгаков так согласно с моими взглядами ответил на ваше письмо, что я могу только прибавить выражение моего сердечного сочувствия вашему душевному состоянию и желание и надежду на то, что вы найдете то истинное духовное благо, которого вы ищете».
На мой вопрос, просмотрел ли он корректуру «На каждый день» с пометками, сделанными мною по его указанию, Л.Н. ответил, что нет, и, спохватившись, что это скоро нужно, пообещал сегодня же вечером просмотреть (чтобы затем отослать ее в типографию). Больше пока он мне ничего не поручил, если не считать данных раньше для распределения по дням мыслей о неравенстве.
Затем все Толстые и гости с Л.Н. и Долгоруковым во главе пешком отправились во вновь открываемую библиотеку. Так как я приехал верхом и не мог оставить лошадь, я проехал к библиотеке раньше, по льду пруда. Помещается библиотека в первом домике направо в деревне, если идти от усадьбы. Там уже собралось несколько человек крестьян – старых учеников Л.Н. – и много ребят.
Войдя в крошечное помещение библиотеки, Толстой принялся осматривать всё, что тут было. Из книжных шкафов он вынимал одну за другой книги и читал их названия. Подбор книг оказался случайным, чем Л.Н. не мог остаться доволен. На одной из стен укреплены были две своеобразные папки с множеством раскрашенных картин исторического и географического содержания. Л.Н. просмотрел картины и одобрил помещение их в библиотеке, где крестьяне могли их рассматривать.
Затем Долгоруков обратился к Толстому, присевшему у окна на табуретке, с небольшой учтивой речью, какие говорятся в подобных случаях. В речи он приветствовал его от имени Общества грамотности.
Л.Н. благодарил и выразил надежду, что «наверное, и мои близкие (указывая на крестьян) разделяют мою благодарность». Те подтвердили его слова, заявив, что «охота читать у них была большая». Л.Н. сам показывал им картины и называл книги. Наконец фотограф от «Русского слова» снял общую группу, и Л.Н. уехал кататься верхом с Душаном.
Между прочим, старик крестьянин Семен Резунов, стоя у крыльца, начал рассказывать (еще когда Л.Н. был в домике и показывал библиотеку крестьянам), как он учился у Толстого.
– Ученье было хорошее! Утром придешь – кататься, а потом блины есть – блины хорошие!.. А на стене написано: гуляй, ребята, Масленица!..
Кругом все смеются.
А Семен, с лицом артиста Артема из Художественного театра, продолжал рассказывать о блинах, о каком-то дьячке и еще о чем-то.
Поделиться книгой: