Помоги проекту - поделись книгой:
Владимир Шалев
Ров
«К ЧИТАТЕЛЮ ОТ СОЧИНИТЕЛЯ»
«Кто бы ты ни был, мой читатель, на каком бы месте ни стоял, в каком бы звании ни находился, почтён ли ты высшим чином или человек простого сословия, но если тебя вразумил Бог грамоте и попалась уже тебе в руки моя книга, я прошу тебя помочь мне». Н. Гоголь.
Присоединюсь к словам Николая Васильевича и прошу вас помочь мне. Данное издание будет выпущено в ограниченном количестве и, если оно оказалось у вас, то имейте в виду, что на нашей планете есть ещё горстка человек, имеющих доступ к этому тексту. Можно назвать это издание, с вашего позволения, лимитированным.
Казалось бы, как вы, читатель, живущий от Омска до Ярославля, от Оттавы до Назарета, сможете мне помочь. А помощь ваша может заключаться в двух простых действиях.
Первое – это высказать автору любым удобным для вас способом все замечания и придирки, а также ваши пожелания и мысли, связанные с изученным произведением. В связи с чем прошу вас, если во время прочтения вас будут цеплять разные выражения, или же после, вас будут настигать определённые мысли, то, по вашему желанию, напишите мне и расскажите обо всём, что посчитаете нужным.
Второе – более затруднительное. Имея на руках данную материальную книгу, расскажите о ней вашим друзьям и коллегам, товарищам и даже врагам. Расскажите об авторе, то есть обо мне, пару предложений, ведь вы, мой читатель, знаете меня намного лучше, чем обыкновенный покупатель в магазине. И если вам удастся заинтересовать вашего собеседника, то без капли жалости отдавайте ему это произведение, ведь таким образом вы окажете мне добрую услугу.
Выполнив хотя бы одно из этих действий, вы внесёте свой вклад в этот текст и в будущие моих произведения. А если вы, мой читатель, получили эту книгу от другого человека, то продолжайте эту технологию и становитесь в ряды тех, кто близко соприкасается с литературой.
Владимир Высоцкий.
Владимир Шалев.
I
Часть первая.
Было то утро, когда не надо ни куда идти. Июнь подходил к концу. В окно светили нежные лучи, небо было голубым. Леанор, как и всегда, скорее всего, была на работе. Находясь в своей постели, я ощущал покой и радость. Всё-таки как прекрасно просто лежать! Всё предвещало, что день я проведу созерцая и ничего не делая. И от этого переживания на моем лице появлялась легкая улыбка. За окном просигналила машина, и это ещё больше подстегнуло мои ощущения. Ведь жизнь, слышимая и видимая за белёсыми шторами, за маленьким балкончиком второго этажа, за прочной кирпичной кладкой стены, пела, подобно соловью, и переливалась, как хвост павлина. Все люди куда-то бежали, торопились, с периодичной регулярностью проезжали брюзжащие машины, мужские баритоны и женские сопрано сновали со всех сторон. Картина меня лежащего никак не сочеталась с происходящим на улице. И я этим наслаждался.
Кровать, придвинутая к стене, рядом тумба, на тумбе лампа, под лампой скатерть. Это – в принципе все, что составляло мою спальню. Белой кружевной скатерти исполнялось семьдесят два года, ровно столько, сколько вскоре исполнится моей бабке Гордане, живущей в противоположном конце города.
Её отец, Фридерих Михаило, подарил эту скатерть матери Горданы в день её родов. А уже позже, долгими обходными путями, в один из праздников эта скатерть попала ко мне.
Но не ценный подарок привлёк моё внимание. Я забыл упомянуть, что перед лампой стояли часы. И время, указанное на них, исключало меня из сладкой неги. Стрелки, указывающие на одиннадцать часов ноль две минуты, как выстрел из браунинга, открыли в моей голове занавеску с воспоминанием. Ещё вчера я лично заручился с Эрни, что схожу с ним выпить чашечку кофе. Эрнст был моим хорошим товарищем, работавшим врачом в одном из госпиталей. Помниться, как в первую встречу я, очутившийся в палате по какой-то незначительной причине, приговорил с Эрни бутылку вермута. Важно упомянуть, что в тот удивительный день Эрни тоже был пациентом. С этого и началась наша дружба. Но, вследствие последнего времени, нам не доводилось видеться долго, и вот, буквально вчера, мы пересеклись у соседнего дома. Только завязался диалог и в уме начало крутиться множество тем для обсуждения, как в парикмахерской напротив завопила кукушка настенных часов. Вспомнив о работе, я простился с ним, но договорился встретиться сегодня в кафе «Деликатесы Морица Шиллера». Время встречи было запланировано на половину двенадцатого, поэтому я с трудом начал выбираться из-под тёплого одеяла.
Так как ни Эрни, ни Морец Шиллер, ни его деликатесы не обладали терпением, уже спустя десять минут я был на улице.
Часть вторая.
Время позволяло дойти до места встречи не спеша – я жил поблизости. Сараевское лето, да ещё и вместе с ясным утром, создавало прекрасный эффект. Дышалось свежо, но уже не по-утреннему. Утро заканчивалось, и город переходил в фазу дня. Небольшие трёх-четырёх этажные домики с жухлой красной черепицей были выстроены в ряд. Окна у них были отворены, и из них лились звуки. Прохожие сновали по дорожному полотну, проезжали экипажи и автомобили. Люди дышали, кони фыркали, машины пыхтели. Сараево жил своей жизнью.
На моменте, когда я проходил почти самое начало главной улицы, названой в честь Франца Иосифа, я обратил внимание на листовку под подошвой туфель. Как это в обыденности и происходит, когда я прошел её, моё сознание смогло зацепиться лишь за заголовок, напечатанный яркими буквами. «Млада Босна» – гласил этот подножный текст. Знания мои исчерпывали себя только на том, что, как мне помнилось, это была сербская революционная организация. Сразу всплыл отрывок фразы моего юного племянника, прозвучавший однажды на очередном семейном споре.
– Да чтоб эти Австрийцы провалились! Хоть в Младу Босну иди. – Он был молод, и, как это бывает в юности, вспыльчив.
Меня вывел из воспоминаний взлёт птиц, напуганных охотящейся кошкой на крыше нужного мне дома. Войдя в здание, я заказал два кофе. Усевшись за столик у окна с видом на набережную, я осмотрелся. До обеда людей здесь почти не было. Только две девушки, бариста, и парень, жующий сэндвич в дальнем углу. Ещё до того, как бариста принёс кофе, я подозвал его и попросил добавить в одну кружку коньяк. Девушки скромно захихикали. Я рассчитывал на то, что Эрни придёт с минуты на минуту, так как он был очень пунктуален. Но его всё не было, и я погрузился в панораму за окном, подбадривая процесс только что принесённым кофе с коньяком.
Здание с известной надписью про деликатесы, относилось как раз к роду зданий, стоящих на перекрёстке. Но, в отличие от многих подобных, оно было остроугольным, не срезанным в форму шестигранника. Вид из его окон был изумительный и открывался на набережную реки Миляцки с пересекающим её Латинским мостом. Стенки набережной были укреплены камнем, вдоль реки тянулись трамвайные рельсы. Трамвай был электрооборудованым, что было тогда редкостью, и обходился без лошади. Прокладкой трамвайных путей занималась Австро-Венгерская Империя, чтобы позже использовать наработки в Вене. Ещё двадцать девять лет назад трамвай, запряжённый белой лошадью, был чудом, а сейчас, казалось бы магическим образом освобождённый от лошади, он не вызывал у меня удивления. Хотя, как я думаю, восхититься было чем: в скором будущем должны будут проложить ещё одну ветку рельс, уже третью в городе.
Только я начал беспокоится, что за нелёгкая приключилась с Эрни, как вдруг из-за угла здания появился кортеж. Ряд чёрных машин, подобных старинным каретам остановился на повороте. На улице начались какие-то перекрикивания, и в итоге две машины начали разворачиваться в этом весьма узком переулке. Они были подобны низко посажённому экипажу без кучера с удлинённым капотом и белыми шинами. Второе авто выделялось тем, что на обеих подножках симметрично стояли двое мужчин. И только приглядевшись, я узнал в сидящем мужчине Австро-Венгерского эрцгерцога Франца Фердинанда. А на ближнем ко мне месте, закрытая силуэтом мужа, сидела София, жена эрцгерцога. Волнение поднялось во мне, сразу по не понятной причине подумалось, что Эрнсту как-то помешал этот кортеж. Все взоры устремились на улицу. Молодой парень, на вид лет двадцати, подбежал к окну и всматривался в кортеж. Выглядел он, как простой представитель сараевской молодёжи. Только вёл себя как-то странно, насупив брови и слегка сгорбившись, он смотрел на машины.
Придя в себя после общего замешательства, я попытался выйти, но этот юноша обогнал меня. Мы с ним почти пересеклись, но он ускорил шаг и грубо преградил мне путь, устремляясь к машинам. Я стоял в дверном проёме и ничего не мог поделать. Между нами было едва ли три метра и целый момент истории человечества. Вынув пистолет, он произвёл на свет две пули. Одна ушла в область шеи Франца, другая в деревянную дверь заслоняющую Софию.
Сводка.
Гражданин Королевства Сербия Гаврило Принцип умер 29 апреля 1918 года в тюрьме от туберкулёза.
Из-за совершенного убийства Австро-Венгрия выдвинула ультиматум Сербии. Сербия оспорила его, а затем австрийцы объявили ей войну. Франция и Англия поддержали сербов, а Германия выступила за Австро-Венгрию. А позже и весь мир вступил в войну.
II
Часть первая.
Я положил письмо обратно на кровать. Диллан Зиллерт, человек, с которым я вырос в одном городе, провёл детство и отрочество. Позже они семьёй уехали в Дрезден. Не знаю, как и почему, я даже не успел вдаться в подробности. Дил встретился со мной в булочной, сказал, что уезжает и исчез. На тот момент, в свои семнадцать, я затаил сильную обиду. Сердце мне ранил даже не факт уезда, а то, как он мне это преподнёс. Даже сейчас, спустя семь лет, ворошить это неприятно.
Но всё-таки судьба распорядилась так, что сейчас я сижу на его койке и читаю письмо, написанное тем самым человеком из осколков прошлой жизни. Когда мы встретились, радость была непомерна, Дила распределили в мой полк по непонятной причине. Живя в Дрездене, он относился к Саксонскому корпусу. А попал не просто в Вюртембергский, а к тому же в четвёртый стрелковый. Теперь наши отношения с ним менее дружественные, у нас есть общее почти забытое прошлое, а наше с ним настоящее пишется сейчас. И это настоящее не очень приятно. Пропало братство, а может, его и не было. Сейчас тяжело об этом судить.
Серые брёвна вокруг меня своим замшелым и грязным видом составляют стены. Запах плесени и мокрого дерева заполняет пространство блиндажа. Скорее всего, запах схож с погребным. Но в погребе он говорит о безопасности. Складируемые на полки мешки с картошкой, ящики моркови, и, конечно, закатанные соленья символизируют достаток. А достаток приводит к мыслям о стабильности и безмятежном спокойствии.
Здесь же этот запах символизирует несчастных крыс, измокших, до предела тощих, бессмысленно живых, но при этом, цепляющихся за жизнь до последнего. И таких же солдат, находящихся с этими крысами по одну сторону окопов.
Но все же блиндаж и погреб похожи. Они оба внушают безопасность, только у одного эта безопасность – мнимая и фальшивая. Ведь всего лишь один везучий снаряд, и весь блиндаж обернётся холмом из обломков и заживо погребённых людей.
Примерно четыре минуты, как продолжается обстрел. Я проверил коробку подаренных сигар на дне моего мешка. Отличные сигары: три штуки, привезённые откуда-то из-за океана. Мне стало спокойнее, когда я нащупал их. Я нахожусь на последней линии окопов. Конечно, до меня недостанет, совсем не достанет. Но то, что я сбился со счёта из-за рухнувшего столика, не вкладывает в моё сознание веры в хороший исход. А ведь опять хотел посчитать время обстрела. Может, и не сосчитать до конца, но просто считать, пока не усну. Это был мой метод сохранять толику рассудка и не пускать доводящих до сумасшествия мыслей. Кто-то молится, кто-то, зажавшись, шепчет в колени, а я считаю.
Считал, пока не свалился этот чертов стол. То ли из-за непрерывной тряски, то ли из-за чего-то другого треснул проржавевший гвоздь. Я, испытывая отвращение, взял ножку, воткнул её в грязь между лаг пола и просто поставил стол на неё. Обстрел слишком деморализует и выбивает любое желание, в том числе и желание чинить стол.
Но это присуще не всем: многие начинают судорожно переминаться с места на место, а новобранцы так вообще выбегают наверх. Ещё позавчера, вовремя очередного обстрела один такой вылетел из блиндажа. Марк или Ганс его звали, не помню. Никто его не остановил – себе дороже. У парня был сильный панический приступ, смешанный с клаустрофобией. Как вылетел, так и залетел обратно. Печальный везунчик. Его смело осколками от снаряда прямо у входа. А ведь это было здесь, далеко от первой линии и нейтральной полосы. Минутой позже – и остался бы жив. А может, остался бы жив только для того, чтобы умереть погребённым в блиндаже. Надо начать считать.
Когда он слетел вниз по лестнице, я сидел в той же позе. Пока до меня доходило, как он оказался у моих ног, Тимми стащил его ближе к центру. На весь блиндаж стоял безудержный вой. У парня из багрового живота торчал кусок металла. Его почти разрезало надвое. Тимми, стоя перед ним на коленях, растерянно водил глазами по сторонам. К нему подошёл Райнс, унтер-офицер, от которого я не слышал ни слова, зато о нём слышал многое. Он достал пистолет, приложил к сердцу и выстрелил. Остался один звон. Никто ничего не сказал.
Сейчас нас было меньше, и звона в ушах не было. Тимми вчера пропал: ни вещей, ничего. Он отличался склонностью к философии. Вечерами он заговаривал о неприятном. Мысли у всех были схожи, но только не все имели храбрость или глупость их озвучивать. Дила тоже не было, он не добрался сюда до начала обстрела. Возможно, он уже мёртв.
Сон мало чем отличался от реальности, всё перепутано. Сейчас я вроде бы бодрствую, мыслю. Но мгновение – и мысли уносят мозг в другое пространство. Мы называем это снами. Сны здесь, в Бельгии, такие же, как и в Германии. Но всё равно хочется видеть их дома.
Часть вторая.
Тоннель из грязи. Начинало смеркаться. Из свинцовых туч шла леденящая морось. Нас отправили раскладывать колючую проволоку над новой линей окопов. Это наша позиция, на которой, как мне кажется, мы закрепимся очень надолго. Некоторые из тех, что копали, уже успели поставить ставки.
Ботинки хлюпают по липкой массе. Ноги нещадно месят мёртвую грязь, а солдаты не обращают на это внимания. Свежевырытый окоп ничем не отличается от других, старых. Только запах и незатвердевшая почва говорят о его новизне. К запаху привычной трупной гнили добавляется примесь терпкой, измокшей земли. Где-то сверху, на стороне французов, лежит труп. Скорее всего, это были лошади, убитые позавчерашним обстрелом. Или подстреленные каким-нибудь снайпером-горемыкой, не попавшим в цель. Ведь конский крик слышен всем, в независимости от мыслей в голове, языка и страны, за которую воюешь.
Уже два дня не было огненного грома. Хочется верить, что это из-за наступающего Рождества, но это – слишком абсурдная идея. Здесь война. В окопах, где мы идём, многие тихо поют рождественские песни, а в некоторых местах даже выставляют небольшие ёлки на уровень земли. Не думаю, что те, кто их ставят, будут живы после праздника. Наше Рождество будет заключено в одном из многочисленных видов страха – страха умереть от пуль при разматывании проволоки.
Этот отрезок находится в стороне от основной линии – боятся нечего. Сейчас мы, поднявшись на брёвнах, выскочим наверх. Там будет мгла и страх. Конечно, враги уже давно знают про наши передвижения. Конечно, они только и ждут того, что кучка мелких солдат появится и сразу же окажется в трубке прицела. Мы вылезем, сцепимся руками с липкой землёй. Прижмём к ней своё тело, оботрём его и будем на поверхности. Оттолкнёмся, залезем, и вмиг будем пронизаны достаточным количеством железа. Достаточным, чтобы слететь обратно под землю, чтобы, извиваясь в конвульсиях, заливать каждый блиндаж безудержным и безумным криком, подобно оторванному уху от плюшевого зайца. Нас так же, как и ухо, пронзят десятком дырок. Только в дырках не окажется ниток. В них ничего не будет. Интересно, что убиты мы будем таким же гипотетическим ухом, которое просто ещё не оторвано. Оно совсем не отличается от нас: две руки, одно сердце, один мозг, те же мысли. Можно возразить, что языки различны, но и у них один источник. Хотя, если кто-то захочет возразить, то он всегда возразит.
Если я и дальше так буду мыслить, то тут недалеко до дезертирства. Но ведь ни я, ни солдат, который меня убьёт, – мы ничем не отличаемся друг от друга. Ни он, ни я не испытываем друг к другу антипатии и ненависти. Всё эта дурацкая война. Остаётся лишь надеяться на удачную смерть без мук. Или даже на реалистичное чудо: успех нашей операции. А может, война уже закончилась?
Поднявшись на брёвнах, я высунул глаза. Передо мной проявилась лунная поверхность. Воронок меньше, чем обычно, и всё это напоминает запущенную сельскую дорогу по весне, на которой много грязи и мало порядка. Моросит дождь, и даль уходит в серость. Крысы, лунки, огонь, грязь, уже холодные трупы и сладкий запах. Запах здесь – это не запах дома. Его составляют гниющие трупы, жженая кожа и волосы, содержимое человеческого желудка и уже остывшая после взрыва сырая земля.
– Давай, – сказал Франциско и подал мне руку.
Ему двадцать три года, но из-за пышной бороды он выглядит на все тридцать шесть. Он – азартный парень с аристократическими задатками, и скорее всего, умеет играть во всё, где можно делать ставки. Ещё он очень быстро говорит, за что его и стали называть на итальянский манер. Имя-то его – Франц, но он не возражает. Спустя час работы ещё один из нашего полка, Вильг, опять вонзил в руку колючку.
– Чёрт, опять? Серьезно? – проворчал уставший Браумер.
Все остановились, Франциско передал Вильгу бинт, и тот начал перематывать руку. Жалко парня: он уже третий раз останавливает работу. Стоит, понурив голову, и молча обматывает руку. Все молчат. Бывают случаи, когда день не задается, и все это понимают. Тем более Вильгельм отличается душевной добротой и почти всегда приводит любые дебаты к миру.
– Бинты переводишь, – грубо произнёс Браумер, смотря на Вильга с презрением.
Вильг поднял голову и хотел что-то сказать, но, увидев свирепый взгляд Браумера, осунулся и промолчал. Лишь нижняя губа у него поджалась. Все стояли в неприятном молчании, и я обратил внимание на Гюнтера. Он стоял ко мне в профиль и смотрел в сторону позиций противника. Подняв каску с бровей, он прищурился. По лбу его плыли капли дождя и пота. Левая, ближняя ко мне, бровь была наполовину меньше правой. Она и часть лица обгорели. На свежей, мелкой бородке уже бегали вши. Как только я повернулся в сторону его взгляда, где-то прокричали: там кто-то есть!
Часть третья.
– This is for you, – повторил солдат напротив меня.
Я потупил взгляд на него, потом на банку консервов в его руке.
– For you, – отчаянно произнёс он, – this is a gift, potearok, – с трудом попытался выговорить английский солдат.
Я, вспотев от волнения, не мог понять его.
– Podiarok biri.
До меня, наконец, дошел, смыл его слов: «подарок бери». Я аккуратно взял предложенную консервную банку. Лицо парня расплылось в расслабленной улыбке. Он пожал мне руку и попросил подождать здесь. А может, и не подождать, а уйти или станцевать, я не понял его. Но то, что он, улыбнувшись, развернулся и быстро зашагал к своим, уверяло меня в том, что я всё понял верно. Рядом двое наших переговаривались с англичанами. В это невозможно было поверить: я говорил с вражеским солдатом. Даже руку пожал. Невозможно. Меня бросило в жар, щёки горели, по телу ходил озноб. Это не укладывалось в стандарты, заложенные в нас. Рождество и мир. Как странно. Удивительным образом вся пустошь стала светлей, как будто вышло солнце.
Издалека сбоку я увидел трёх солдат; среди них был и тот, с кем я говорил. По телу прошли колкие мурашки. Отчего-то мне стало страшно. Их теперь больше, я без защиты. Оглянулся: ближайшие союзники – метрах в шестидесяти от меня, ещё несколько сидели в окопе. До них – метров пятьдесят. О чём же я думал, когда зашёл так далеко? Почему я здесь? Почему мы не разматываем проволоку? Лицо намокло, но дождя уже не было. Мне было холодно и страшно. Я посмотрел под ноги и понял, что моя рука лежит на кобуре. Резко убрав её, я не мог найти для нее место. Положение спас ряд пощёчин, которыми я себя взбодрил. Ко мне подошли трое парней моего возраста. Один из них, с бело-голубыми глазами, начал говорить.
– С Рождеством тебя! Я – Карл, это – Эдди и Томас.
Когда он говорит, весь взгляд приковывают его необыкновенные глаза. Солдат, вручивший мне подарок, был Томас, его глаза – обычная щебёнка в сравнении с глазами Карла. Другой из них, Эдди, совсем молод: небольшие усы, низкий рост и большие ботинки делают его по-доброму жалким. А ведь Эдди убивал моих друзья буквально вчера.
– Я – Ламмерт, вас тоже с Рождеством, – проговорил я сумбурно.
– To hell with the government, we should not die because of the quarrel of other people, – с гневом сказал Томас.
– Том сказал, что мы не должны убивать друг друга из-за ругани правителей.
– Add also, that England and Germany have always been friends, – сказал Том Карлу и с довольным лицом уставился на меня.
– Он говорит, что наши страны всегда дружили, – сказал Карл, вытирая глаз: в этот момент он закашлялся и выругался.
– С мыслями вашими я согласен, но как-то всё это странно и необычно.
Пока Карл переводил им мои слова, я вдруг понял, что надо тоже сделать подарок. Они переговаривались между собой, а я мысленно перебрал свой вещмешок. Сигареты. Нет, сигары! Точно, высушенные сигары, которые я выложил перед походом. Думаю, мне не придётся даже отпрашиваться, так как сейчас везде полная суматоха.
– Можете подождать здесь, я сбегаю кое-куда и вернусь.
– Of course. We will be waiting for you, – сказал Томас после того, как Карл ему перевёл.
– Сходи, мы будем здесь.
– Отлично, я быстро, luck! – бросил я и быстро пошёл в сторону блиндажа.
До блиндажа путь не близкий, поэтому я почти бежал. Спрыгнув в окоп, я никого не обнаружил, многие вылезли и пытались общаться с нашими врагами. Какой же это абсурд! Что, интересно, творилось в комнате нашего командира? Уже не скрывая эмоций, некоторые вовсю распевали рождественские песни. Выпившие солдаты гуляли сверху. Вмиг граница между двумя армиями, всегда приносящая смерть и боль, превратилась в интернациональную аллею среди разбомбленных рождественских полей.
Как, наверное, рады гражданские, которые могут выйти из каменного заточения, страха и угнетения на воздух, где их не убьют. Долго ли это продержится? На войне я выработал свойство стараться не думать о будущем. Пока что-то есть, хорошо. Потому что, как только начинаешь о чём-то думать, не успеваешь уследить за настоящим. Здесь можно наслаждаться только минутным счастьем. И накапливать это счастье в себе, чтобы пережить многолетнюю тоску.
Дождя сейчас нет, и стало более ясно. Небо почти расчистилось и готово принять ночь. Я подошёл к блиндажу, спустился по лесенке. Блиндаж был пуст, и меня это не удивило. Я сел на кровать: надо собраться с мыслями. Все казалось волшебным: мир празднует, всё состоит из веселья и добра. Это было так странно. Я не испытывал подобного очень давно и даже начал вспоминать то, что казалось давно забытым. Мать, родной дом, какие-то образы из детства. Меня пронзил запах цветущей яблони во дворе нашего дома. Такой непривычно живой запах, нежно струящийся через слои грунта и грязи, из которых я теперь состоял. Я поднялся по лестнице, завернул за угол. Мне на встречу шёл солдат. У меня не было страха, я ничего не заметил и лишь улыбнулся ему. Вражеский солдат, в его руках винтовка, от которой идёт дым. В десяти шагах лежит моё тело, из которого выходят остатки души. Эта душа пахнет цветущей яблоней.
Сводка.
Солдат Германской Империи Ламмерт Гилен-Вольф умер 24 декабря 1914 года.
III
Часть первая.
– Тебя мама просит узнать, что с тёть Зиной, говорит, она сегодня на рынке продаёт. Вот, – маленький запыхавшийся мальчик вручил Ярику авоську, – она ещё это просила передать.
– Спасибо, Мить, беги лучше домой и нигде не задерживайся здесь.
– Ярик, а можно с тобой? – с улыбкой спросил розовощёкий парнишка лет шести.
– Ещё чего, не выдумывай.
– А я тоже на поезде ездил однажды с папкой. Только не помню уже ничего.
– Митя, – Ярик насупил правую бровь, – беги домой и не зли меня, и так поезд задерживают.
– Ладно, – на этой фразе мальчуган поспешно развернулся и неуклюже побежал с вокзала.
На убегающем мальчике была неопрятно натянута рубашка, волосы сострижены почти под ноль. Сапоги были больше размера на три, но это не мешало ему передвигаться. Мальчик Митя был младшим из семи братьев Доставаловых, проживающих в Атаманской станице. Дом главы семейства, сотника Ивана Доставалова, был крайним и имел выход на берег Иртыша. Рядом с хатой Ивана стояло ещё два сооружения, принадлежавших семейству. Это были дома старших сыновей, Василия и Вениамина.
Доски вокзала скрипели под ногами убегающего Мити, он был любимым братом Ярика. Так сложилось, что Ярик во многом был для Мити вместо отца. Приближался третий час дня. С окончания зимы ещё ни разу не было дождей. Поэтому земля, на которой обычно росли одуванчики, стала настолько сухой, что потрескалась мелкими трещинами. Пространство буквально дрожало. Всё, на что падал взгляд, неестественно колебалось. Словно на Ярика были надеты странные очки, линзы в которых заменял раскалённый воздух, подобно тому, какой бывает над костром.
«Красная рубашка. Что за красная рубашка?» – промелькнуло у Ярика в голове. Рубашка на Мите и вправду отливала красным. Она не была красной, как часовня, стоящая подле Железного моста. Рубашка Мити была как будто измазана красно-коричневой краской. Странно, что Ярик заметил это, когда Митька был уже далеко. Во время их разговора он не обратил на это внимания. Более того, Ярик напрочь забыл, как выглядел Митя и то, о чём они говорили. В одно мгновение, краска оказалась кровью. На спине убегающего Мити проступала алая жидкость. Ярик ринулся к брату, начал кричать, но ничего не происходило. Он видел себя со стороны, мирно стоящего и смотрящего на окровавленного брата. Взгляд как будто отделился и парил. Ярик выглядел так, будто ничего не было, только глаза были стеклянными. Душа у него словно пылала, он рвался и кричал, но не мог шелохнуться. Красная рубашка. Взрывы. Запах палёных волос. Безудержный крик и полная тишина. Горящая изнутри голова и огонь, заполоняющий вокзал.
…Окно в железной рамке было расписано морозным узором. За холодным металлом вьюга выла одинокой волчицей. Ветер вместе со снегом буйствовал и частично задувал в кабину. Сквозь сибирскую бурю был виден застывший Иртыш. Он безмятежно стоял, скованный льдами холодного февраля. Его спокойствие было смертельным. Иртыш только казался безобидным старцем, на самом деле он – хладнокровный воин, замораживающий и не дающий пощады. Но всё-таки летом Иртыш становился добрым юношей, разместившим на своих могучих плечах город Омск. Порыв ветра скрыл и Иртыш, и все, что было за пределами поезда. Состав оказался полностью поглощён коконом из снега и ветра. Ярик стоял по левую руку от машиниста возле выхода на балкончик поезда. Он повернулся и сказал:
Поделиться книгой: