Ленин. 1917-08

Он вначале подозревал, что это продолжают убийства и грабежи участники, с позволения сказать, "мирной демонстрации" четвёртого июля. Да уж, сколько людей было тогда ограблено, а многие – и убиты. И сплошь небедно одетые. Им с Маркиным даже запретили в тот день патрулировать, опасаясь лишних эксцессов.

Но лихие демонстранты – солдаты анархистского пулемётного полка или кронштадтские матросы, видимо, вернулись по казармам и флотским экипажам. Уж бумажник-то с часами они бы точно не оставили.

Сделав такие выводы, Пётр подозвал Николая.

– Слушай, давай его перевернём аккуратненько. Я пока не пойму, отчего он погиб. Если от удара – били кастетом или обухом каким, причём сверху вниз. Но тогда странно – на пиджаке должны остаться брызги крови, а я их не вижу. Погиб он больше нескольких часов назад – уже остыл. То есть убили ночью либо вчера вечером – днём бы нашли уже. Давай, Николай, переворачиваем осторожненько.

Перевёрнутый труп сразу открыл много интересного. Во-первых, прояснилась причина смерти. На коротко стриженом затылке обнаружилось входное отверстие от пули, причём малого калибра. Дамский браунинг, что-то около того. Развороченная верхняя часть лица, видимо, объяснялась тем, что выходное отверстие от пули всегда больше входного. Кроме того, скорость полёта была, вероятно, невелика, отчего пуля не пронзила всю голову, а разворотила череп в районе выхода.

Пётр, учтя положение трупа, понял, что мужчина был убит, направляясь во двор, выстрелом сзади снизу под углом. Он сразу велел матросам обыскать территорию вокруг, поставив задачу – найти гильзу и, если повезёт, саму пулю, которая должна была изрядно потерять скорость, пройдя через череп, судя по выходному отверстию.

Во-вторых, под трупом обнаружились ещё одни часы. Не такие дорогие, как на покойнике, но тоже не из дешёвых. Серебряные. Цепочки не было.

И в-третьих, опять же под трупом был найден обломок какой-то деревяшки. Скорее всего обычного сука с дерева, которых вокруг было достаточно. На конце обломок был несколько разлохмачен, как будто отломался в тот момент, когда суком что-то поднимали, используя в качестве рычага.

Поискав глазами, Пётр, на удивление, сразу обнаружил искомый сук. Тот лежал неподалёку, в той же арке. Он приложил обломок – все сомнения отпали.

Николай и матросы, стоя рядом, наблюдали за его действиями, ожидая развязки с разоблачением убийцы. Это уже вошло в традицию – инициатива в любом серьёзном расследовании сразу же отдавалась Мартынову, а прочие, иногда высказывая своё мнение, в основном выполняли его указания. Зато бесплатно наблюдали всю детективную историю непосредственно.

Выпрямившись, Мартынов подозвал дворника, который уже закончил подметать и ожидал, наблюдая за процессом расследования.

Тот мгновенно оказался рядом и выпрямился навытяжку, держа метлу как ружьё у ноги. Пётр вздохнул, но ничего на эту тему говорить уже не стал. Видать, бывший солдат, ему так привычнее. Пусть уж.

– Товарищ Кузьма, сам видишь. Дело серьёзное. Убийство. Ты расскажи о его домашних. Сам понимаешь, нам знать бы надо. Потом мы туда, в квартиру пойдём, а ты тело покараулишь. У них есть телефон?

– Так точно, Пётр Петрович. У такого человека в квартире не может не быть. Я сам видел, как шкаф чинить вызывали. Так, насчёт домашних. Первый – сын. Василий Александрович. Серьёзный господин. Но добрый и вежливый, как отец. Тоже завсегда остановится, поздоровается, расспросит. Правда, на чай не оставлял, да я не в обиде. Таких денег, как у отца, у него нету. Служит в том же кредитном товариществе. Не директором, ясное дело.

Глафира. Кухарка у них. Готовит, за продуктами сама ходит. Бывало, останавливалась со мной поболтать. Баба как баба. Кухарка, одним словом.

Пантелеймон. Лакей … ну, как теперь он называется – не ведаю. Александр Василич его мажордом называл. Не знаю, что значит. Мужчина как мужчина. Много говорить не любит, особенно о господах. Но поговорить может. В опчем, человек как человек.

Маргарита Николавна. Ихняя … покойника, значит, супружница новая. Прежняя-то, Мария Степановна, два с лишком года тому, в зиму померла. От простуды. Жаль, хорошая женщина была. Тихая, спокойная. Вежливая, как муж. В одночасье сгорела. Эх, кончилась семья. Упокой, Господи, их души, – Кузьма размашисто перекрестился и продолжил.

– В опчем, Александр Василич погоревал-погоревал, да и женился снова год с лишком тому. Новая-то не такая, как покойная Мария Степановна. Молодая, а форсу – как у королевны. Никогда не поздоровается. Как меня и нету. И мужу, когда с ним, не даёт. Что ты, мол, с ним разболтался, нам ехать пора. И за руку тянет. А тот за ней, как телок на привязи. Да и то, моложе она его лет на двадцать-тридцать, и выглядит завсегда как барыня. И одета, и накрасится вся, и даже походка у неё – как будто завлекает. Он, конечно, сразу разум и теряет. Эх, седина в бороду, одно слово, – пригорюнился Кузьма и, вдруг встрепенувшись, добавил:

– Ан Глафира сказывала, ссориться они в последнее время всё чаще стали. Он-то, вишь, бывает, как придёт, так сразу к ней. И начинает. Орёт, кричит, гневается одним словом. Глафира говорила – молодыми людьми попрекает. Мол, ласкова больно с теми. Ну так что поделаешь. Взял молодую – сам виноват. А она поворкует, подольстится, обнимет, поцелует, скажет – любит, мол, только его – он и размякнет. Ещё и подарки дарит потом с извинениями. Одно слово, опять скажу. Седина в бороду – бес в ребро. Нет хуже дурака, чем старый дурак.

– Вот и третьего дня, – продолжал Кузьма, – как вернулся, так крик-шум и начался. Глафира говорила – пуще прежнего. Уже не просто молодыми людьми попрекал, а полюбовником. Вроде узнал что-то … в частную сыскную контору обращался. О разводе кричал. Она к нему снова и так, и этак – но он на сей раз не размяк. Уж не знаю, удалось ей помириться – или что. Вот так. Всё о них вроде. Ещё чего спросите, Пётр Петрович?

Пётр слушал дворника очень внимательно, ни разу не перебив.

– Нет, Кузьма. Ты и так много интересного рассказал. Очень нам помог. Благодарю от лица Петроградского Совета. Я сейчас с ребятами внутрь пойду, а ты вот что. Дворницкая твоя далеко?

– Да вот же она, – указал Кузьма на неприметную дверь непосредственно в стене арки, – там и инструмент, там и сплю … и харчуюсь. А что, надо в засаде посидеть? Так я мигом! У меня и свисток есть. Как какой мазурик к мёртвому телу наклонится – так я сразу свистну – тут не зевайте, хватайте. Верно я понял, Пётр Петрович?

– Почти верно, но не совсем так. Дело ещё серьёзнее. В дворницкой твоей посидят двое наших матросов, а ты как будто подметаешь и на труп посматриваешь. Чтобы никто ничего не заподозрил. Тебя-то жильцы знают, а как матросов увидят – насторожатся. Будут спрашивать – отвечай, что оставили пока присмотреть. Спросят, о чём мы тебя пытали – отвечай, что про личность убиенного – кто, мол, таков, а после – о домашних его. Но о скандалах в семье – молчок. Знать ничего не знаешь. Телегу забрать труп мы сами из квартиры по телефону вызовем. Понял?

– Не извольте беспокоиться, Пётр Петрович, всё сделаем в лучшем виде.

– Спасибо, товарищ Кузьма. Я сразу понял – ты человек серьёзный. Да, и ещё. Негоже так мёртвому телу лежать неприкрытым. У тебя найдётся какая тряпка – прикрыть пока не увезут? Но прикрыть полностью, чтобы не видно было, что покойник лежит. Зачем народ зря пугать?

– Не извольте беспокоиться, Пётр Петрович. Есть в дворницкой старое покрывало. Большое. Накроем – ничего видно не будет.

– Отлично, товарищ Кузьма. Давай, неси, накрывай.

Пётр подозвал Егора с Сергеем, велел им сидеть в дворницкой, смотреть за трупом, но себя не обнаруживать, пока кто-нибудь не снимет покрывало и не начнёт на трупе или около что-нибудь искать. После чего подозвал Николая и Тимошу и долго им что-то втолковывал.

Наконец, они направились в квартиру. Кузьма яростно шаркал метлой, время от времени бросая взгляд на накрытое мёртвое тело. Встретившись глазами с Петром, он успокоительно кивнул – мол, не извольте беспокоиться, Пётр Петрович.

Дверь открыл нестарый ещё мужчина серьёзного вида в белой рубашке, жилетке и тщательно выглаженные брюках, аккуратно подстриженный и причёсанный. "Пантелеймон", – сообразил Пётр, достал свой мандат и тут же с порога заявил:

– Доброе утро. Дознаватель при Петроградском Совете Пётр Мартынов. Могу я видеть хозяев?

– Хозяина нету дома, – серьёзно и вместе с тем почтительно ответил Пантелеймон, – а хозяйка со вчерашнего не выходила. Вчера как вернулась, так прошла к себе – и мы её больше не видели. Вон, даже сумочку забыла на комоде. Взволновавшись пришла. Позвать?

– Да уж, будьте так любезны. Мы пока в гостиной обождём. Эти со мной, – сообщил Пётр, входя в гостиную в сопровождении четвёрки матросов.

Пантелеймон кивнул и направился по коридору вглубь квартиры. Оттуда послышался стук в дверь и вопросы Пантелеймона, на которые отвечало грудное женское контральто.

Из боковой двери в гостиную выглянула просто, но опрятно одетая женщина лет сорока в белом кружевном фартуке. Увидев незнакомых, она повернулась, видимо, собираясь выйти назад.

Пётр не стал ей препятствовать. Тут же кивнув заговорщически Тимоше в сторону находящейся на комоде сумочки явно из дорогого магазина, он решительно направился к двери, за которой скрылась Глафира.

– Доброе утро, – поздоровался Мартынов, войда в помещение, по всему служившее кухней – просторной и оборудованной по последнему слову кухонной техники, – Пётр Петрович, дознаватель при Петроградском Совете. Ваш хозяин, Александр Васильевич убит сегодня ночью. Я веду расследование. Мне нужно задать вам несколько вопросов. Вы ведь Глафира, кухарка? Я правильно понял?

Женщина, при словах о смерти хозяина испуганно зажавшая рот кончиком фартука, неуверенно кивнула. Похоже, принимать участие в следственных действиях ей до этого не доводилось.

Впрочем, ни на какие сложные вопросы отвечать не пришлось. Всё было стандартно – имя фамилия, род занятий. Где была со вчерашнего вечера до настоящего момента. Не слышала ли или не видела ли чего-нибудь необычного. В общем, следственная рутина.

Глафира не сообщила ничего, чего бы Пётр не знал и до этого. О скандалах между хозяином и хозяйкой не было сказано ни слова. Видимо, кухарка не считала возможным быть настолько же откровенной с официальным лицом, как с дворником Кузьмой.

Вскоре после начала беседы в кухню вошёл Тимоша, наклонился к уху Петра и что-то прошептал. Пётр кивнул и матрос снова их покинул.

Закончив допрос, Мартынов вернулся в гостиную, где уже дожидался молодой человек интеллигентного вида, но хлюпиком при этом не выглядевший. Одет он был стандартно для банковского служащего. Обычный костюм, похоже, из магазина готового платья, галстук, чёрные штиблеты. Выглядел взволнованным. Увидев входящего Петра, молодой человек вскочил

– Это правда? Насчёт отца? Где он? Я могу его увидеть?

– Василий Александрович, как я понимаю, – тон Петра был официальным, но вместе с тем как бы сочувствующим, – Вы уже знаете, я вижу.

При этих словах Тимоша принял виноватый вид. Ну да, сообщил уже. Впрочем, а что здесь страшного? Всё равно через минуту узнал бы.

– Мне нужно задать вам несколько вопросов. Этого требует официальная процедура, – Пётр сел за стол и достал из папки лист бумаги.

– Конечно, я понимаю. Нельзя ли побыстрее? Мне на службу. Кстати, Пантелеймон, – сын хозяина заметил входящего в гостиную "мажордома".

– Ты не видал ли моих часов? Вообразите, – он повернулся к Петру, – вчера забыл их, уходя на службу. Перед уходом, одеваясь, выложил на комод, точно помню – и забыл. Уже на улице обнаружил. Хотел вернуться – да примета плохая. Как с работы пришёл – гляжу, их на комоде нету. А я точно помню, что выкладывал. До сих пор найти не могу. Пантелеймон, ты их никуда не прятал?

– Простите, Василий Александрович, – невозмутимо ответил тот, – не имею представления. На комоде вчера вы их оставляли, это точно, сам видел. А после обеда глянул – нету. Я ещё удивился – кто мог взять. Вы же со службы тогда ещё не возвращались. Может, Глафира прибрала куда от греха?

– Да не прибирала я, – Глафира, оказывается, уже вошла в гостиную и внимательно слушала, – я и не помню, чтобы вообще ваши часы видела. Так на кухне же всё время.

– Ну, значит, и сегодня не судьба, – вздохнул молодой человек, – Ладно, может супруга отца взяла. Вечером со службы вернусь – спрошу. Извините … не расслышал, как вас зовут, – обернулся он к Петру, – прошу, задавайте свои вопросы. У меня уже очень мало времени. Служба, знаете. Всё же хотелось бы точнее узнать, что с отцом и, если правда … увидеть тело.

Мартынов отметил, что более-менее потрясённой убийством выглядела только Глафира. Ну, Пантелеймон, кажется, вообще ничему не удивлялся. А сын … может быть, просто отроду спокойный? Или знал … потому, что сам и убил? Да нет, он дураком не выглядит, изобразил бы сыновнюю скорбь как-нибудь. Именно если сам убил.

– Вы можете называть меня Пётр Петрович, ответил он, – Что касается службы – не беспокойтесь, мы выпишем вам бумагу, и за опоздание с вас никто не спросит. Причина уважительная. Тело же пока здесь неподалёку, там дворник Кузьма. Поскольку имеет место убийство, мы должны официально доставить его в морг, откуда вы по окончании следственных действий сможете покойного получить для прощания и похорон. Теперь, если не против, перейдём к вопросам?

– Да, пожалуйста, – похоже, перспектива опоздания на службу волновала Василия Александровича больше смерти отца, – Вы знаете, моей работы ведь всё равно за меня никто не сделает. А смерть отца, жены, мировые катаклизмы для моего начальника причиной облегчить работу не являются.

После ответов на стандартные вопросы молодой человек был снабжён бумагой о том, что задержался по причине необходимости беседы с представителями Петроградского Совета и отпущен на службу.

Теперь процедуре подвергся Пантелеймон. Кое-что новое из его ответов выяснилось. Вчера вечером хозяин и хозяйка отбыли в ресторан. Пантелеймон, добросовестно выполняя свои обязанности, не ложился, ожидая их возвращения в своей комнатке рядом с прихожей. Уже после того, как Василий Александрович и Глафира разошлись по своим спальням, вернулась хозяйка. Взволнованная. Тут же сняла туфли, бросила сумочку на комод – где та до сих пор и находилась – и удалилась в свою спальню.

Уже заполночь Пантелеймон, обеспокоенный тем фактом, что хозяина до сих пор нет, осторожно постучал в спальню хозяйки, где, кстати, всё ещё горел свет и осведомился – можно ли войти. Был впущен. Хозяйка курила, сидя в халате. На вопрос – не послать ли за поли … народной милицией, раз хозяина до сих пор нет, отвечала, что тот наверняка или пьёт у кого-то из своих друзей, или ночует у одной из этих ужасных кокоток, которым строил глазки в ресторане, изрядно к этому моменту набравшись. При законной-то супруге!

Поэтому Пантелеймону разрешается лечь спать. Разумеется, проверив, на все ли замки заперта входная дверь. Мажордом скурупулёзно распоряжения исполнил. Все замки оказались по-прежнему добросовестно закрыты. Было примерно четыре часа утра, когда он, наконец, лёг. Поднялся в девять, всё же снедаемый беспокойством. Вскоре пришёл Пётр Петрович. Всё.

Ни о каких скандалах между хозяевами Пантелеймон, как и Глафира, не упомянул.

К окончанию рассказа в комнату вплыла потрясающая женщина, держащая в руке дымящуюся папироску, вставленную в янтарный мундштук. Пантеймон, вскочив и вытянувшись, подобострастно её приветствовал. Из приветствия Пётр понял, что перед ним – хозяйка. Маргарита Николаевна.

Маргарита Николаевна не зря потратила столько времени, готовясь к выходу. Косметика, если её нанесли, была совершенно незаметна – но лицо казалось сказочно прекрасным. Простенький с виду халат обрисовывал изгибы потрясающей фигуры. Двигалась женщина грациозно, но в каждом её движении сквозили чувственность и эротика. Улыбка была дружелюбной, но вместе с тем зазывной.

– Это вы и есть дознаватель Совета? Пётр Петрович, если не ошибаюсь? – женщина, совершенно не скрывая своего интереса, оглядывала могучую фигуру Петра, – Очень приятно. Меня зовут Маргарита Николаевна. Я супруга хозяина этой квартиры. Вы, как я понимаю, должны меня допросить по поводу смерти мужа? Или сразу арестуете? – женщина продолжала улыбаться.

Пётр откашлялся. Чёрт, он же живой человек. Но надо устоять перед этим воплощённым соблазном. Он на службе. Да и Таня.

Воспоминание о Тане помогло ослабить чары.

– Да, это я. Очень приятно. Я действительно должен задать вам ряд вопросов. Этого требует процедура расследования. Большинство вопросов рутинные, но я хотел бы начать с других.

– Как интересно! И с каких же, – улыбка женщины стала ещё шире, а голос почти перешёл в сладострастный шёпот.

Пётр мельком взглянул на матросов. Митроха, Павел и Тимоша, казалось, превратились в статуи. Их глаза впились в обворожительную фигуру хозяйки и складывалось впечатление, что они готовы броситься к её ногам, стоит поманить пальцем. На лице же Николая читалось иное. Нет, он не менее внимательно взирал на соблазнительницу, но выражение его лица было скорее ироничным. "Ну и баба … молодец!", – казалось, говорило оно.

Это окончательно стряхнуло с Николая остатки гипнотического влияния местной Цирцеи. Он широко улыбнулся и продолжил:

– Ничего особенного. Первым долгом мне хотелось бы услышать, как вы провели вчерашний вечер. Начиная с момента возвращения вашего супруга домой. Это может пролить сведения на обстоятельства убийства. После ответов на вопросы вы сможете взглянуть на тело мужа. Затем его отвезут в морг. Такова официальная процедура.

Женщина разочарованно улыбнулась, но, видимо, решив не отчаиваться и продолжать борьбу за мужское внимание, снова сменила улыбку на чарующую и начала:

– Дело в том, что в последние дни мой муж вёл себя как сумасшедший ревнивец. Такой Отелло. Поверьте, я не давала никакого повода, но он ревновал к каждому взгляду. Даже не только моему, а просто брошенному на меня любым интересным мужчиной моложе пятидесяти. Я его понимаю, у нас немалая разница в возрасте, что Сашу сильно беспокоило. Третьего дня он даже пригрозил мне разводом. Впрочем, мой супруг вспыльчив, но отходчив. Постепенно наши отношения стали вновь налаживаться, и вчера, вернувшись со службы, он пригласил меня в в ресторан. Я с радостью согласилась – понимаете, всё веселее, чем киснуть в квартире, выслушивая глупости ревнивца.

Но в ресторане он выпил лишнего, и всё началось сызнова. Беспочвенные обвинения, угрозы развода и прочая скучная материя. Я сказала, что у меня разболелась голова, и я хочу домой. Он не стал спорить, заказал извозчика – и мы из ресторана уехали. Но в пролётке Саша снова сошёл с ума. Началось то же самое … впрочем, полагаю, подробности вам неинтересны. Я к стыду своему вышла из себя и довольно резко ответила, что он мне надоел со своими глупостями, и если желает развода – извольте, я не стану препятствовать. Лишь бы оставил меня в покое с моей головной болью. Мы доехали до арки, где вход в наш двор – и тут он заявил, что желает ещё прогуляться … а, может и развлечься, а я со своей головной болью вольна отправляться домой.

Я не стала спорить, пришла, переоделась – и попыталась уснуть. Мне не удалось, несмотря на то, что головная боль утихла. Видимо, не проходило волнение. Я курила папиросу за папиросой, но окончательно успокоиться не удавалось. Помню, приходил Пантелеймон и спрашивал – ожидать ли хозяина далее. Я велела ему закрыться на все замки и ложиться спать. Под утро мне всё же удалось заснуть. Ну а утром пришли вы. Вот и всё.

Я не стану врать, – продолжала Мар гарита Николаевна, – что сильно огорчена смертью мужа. Мне изрядно надоела его ревность. Кроме того, наш брак всё же был больше браком по расчёту. Признаюсь в этом честно, сейчас такими вещами никого не удивишь. Вот так. Осуждаете меня? – она посмотрела на Петра с интересом.

– В мои обязанности не входит осуждать или одобрять. Осуждает суд. К тому же мои вопросы не окончены. Вот, взгляните не эти часы. Вы их узнаёте?

– Похоже на Васины. Но я не могу сказать определённо. А у Васи вы спрашивали? По-моему, Пантелеймон тоже должен их узнать. Я не разбираюсь в мужских вещах, уж покорнейше извините.

– Эти часы были найдены под мёртвым телом вашего мужа, – торжественно сообщил Пётр.

– Не может быть, – ахнула она, – неужели Васенька? Не верю! Подкараулить отца в арке и хладнокровно … убить? Нет, Вася на такое не способен. Хотя … Вы знаете, ведь Саша сына держал, можно сказать, в чёрном теле. После того, как помог устроиться на работу, не помогал совершенно. Бедный мальчик зарабатывал на жизнь абсолютно самостоятельно. Мог обидеться на отца. Но всё равно … невероятно.

Удивление Маргариты Николаевны показалось Петру несколько наигранным. Впрочем, возможно, только показалось.

– Скажите, а вам знакомо такое овальное женское зеркальце в розовой оправе … с цветочками?

– Да, это моё зеркальце. Саша подарил. Но я уже не помню, когда его видела в последний раз. Понимаете, я ведь им почти не пользуюсь. Из дома выхожу редко, а в спальне у меня прекрасное трюмо, что намного удобнее. А зеркальце … не знаю, где … может быть, в сумочке. Там, на комоде.

Тимоша благоговейно принёс Маргарите Николаевне сумочку. Та высыпала содержимое на стол, покопалась в нём и, подняв глаза на Петра, разочарованно сообщила, – Здесь его нет, и где оно – не имею представления. Надо искать. А зачем вам моё зеркальце? На память? Я польщена. Как найду – непременно подарю.

– Это зеркальце и не может быть в вашей сумочке. Мы нашли его неподалёку от трупа. Правда, оно разбито. Видимо, при падении на мостовую. Мы его не взяли, потому что не были уверены, что оно связано с убийством. Ведь в отличии от часов, его нашли в нескольких шагах от тела. Там присматривает ваш дворник Кузьма. Если вы говорите, что оно пропало, то, возможно, его потерял … или потеряла убийца. Будем расследовать.

Спасибо вам, Маргарита Николаевна. У меня всё. Пожалуйста, до конца расследования не уезжайте из Питера. То же самое касается и остальных обитателей квартиры.

А теперь мне нужно ещё раз переговорить с Пантелеймоном и Глафирой и, согласно требованиям к расследованию, осмотреть квартиру. А вы свободны.

– Вы не могли бы осмотреть именно мою спальню немного позже, – похоже, приняв какое-то решение, попросила хозяйка, – Мне нужно к модистке, и я должна собраться. Я вас не задержу. Начните осмотр хотя бы вот, с гостиной … или с Васиной спальни. А мне нужно всего несколько минут.

Пётр согласно кивнул и начал внимательно исследовать все закоулки гостиной. Матросы, переглянувшись, стали ему помогать. При этом на лицах Митрохи, Тимоши и Павла было написано недоумение. Только Маркин, казалось, что-то понял и про себя усмехался.

Через несколько минут полностью одетая элегантная Маргарите Николаевна выпорхнула из спальни, улыбнулась органам следствия и исчезла. Через секунды хлопнула закрывшаяся дверь.

Пётр выпрямился и скомандовал:

– Всё, шабаш. Садитесь и ждите.

– Как? А обыскивать? – удивился недоумевающий Павел.

– Тебе сказали … сядь и жди … уже всё нашли … через несколько минут … всё узнаем, – Николай откровенно улыбался.

Все сели, только Пётр прошёл к Пантелеймону и через минуту вернулся явно довольный.

И действительно через пару минут в дверь постучали. Пантелеймон впустил Сергея, который не мудрствуя доложил:

– Как вы, Пётр Петрович, велели, сидели в дворницкой и ждали. С час назад со двора подошёл молодой человек … одет прилично. Попросил Кузьму показать тело. Ну, снял Кузьма покрывало. Посмотрел тот на покойника. Вздохнул, перекрестился – и дальше пошёл. Как он тела не трогал, мы его не беспокоили.

Потом с несколько минут тому подошла дамочка. Знаете, такая, – Сергей обвёл руками в воздухе нечто округлое и по его мению эротичное, – Сначала искала что-то возле тела. Потом подошла к Кузьме, спросила его о чём-то. Тот развёл руками. Она не унималась. Что-то требовала. Даже кричать начала. Кузьме по-прежнему невдомёк. Тогда скинула с тела покрывало и начала его форменным об разом обыскивать. Тут мы по вашему приказу её и сцапали. Сейчас она там, в арке. Егор караулит. Недовольная очень.

Пётр Петрович, пойдёмте, а?

Они вышли из квартиры, спустились по лестнице и направились к арке. Там увидели действительно недовольную Маргариту Николаевну, рядом с которой стояли недоумевающие Кузьма и Егор.

– Что происходит? Где моё зеркальце? – грозно вопросила она Петра. Тот широко улыбнулся и достал из кармана действительно овальное дамское зеркальце в розовой оправе и с выдавленными в ней на обратной стороне цветочками.