Помоги проекту - поделись книгой:
Русский социализм – может вырасти из русской крестьянской общины, минуя этап капитализма. Так учили российские ученые «социалисты» девятнадцатого века, как например Бердяев, или народники.
Кто же был прав? Теперь, по прошествии без малого сорока лет практического строительства социализма, мы можем ответить на этот вопрос.
Маркс видел переход к коммунизму – через сверхконцентрацию капитализма (то, что после описал Джек Лондон в «Железной пяте»). Когда есть лишь малая кучка богачей-хозяев, а все прочие по сути, пролетарии, работающие по найму. Тенденция к такому наблюдалась в нашем мире – но ситуация «Железной пяты» так и не была достигнута. То есть, строго по Марксу, коммунистическая революция в 1917 году была преждевременна?
Идеологию русской общины лучше всего (на мой взгляд) выразили даже не ученые-мыслители, вроде Бердяева или Соловьева, а поэт Некрасов, в стихах про вымышленную деревню Тарбагатай «где-то за Байкалом»:
Казалось бы, утопия, не имеющая отношения к реальности? Любой марксист скажет, что «подати до срока», это первый сигнал для помещика (и царской власти) эти подати поднять! И что сибирские деревни, даже без помещиков, вовсе не были «мужицким раем», капитализм проникал и туда. Но в эту утопию верили русские крестьяне – не только составлявшие подавляющее большинство российского населения в начале ХХ века, но также в массе поставляющие и кадры пролетариата.
Большевизм же стал идеологией российского
Уникальность России до 1917 года в том, что в ней, в сравнении с развитыми капиталистическими странами Запада, была высокая концентрация промышленности в сочетании с ее ускоренным развитием. Что вызвало, при меньшей общей численности пролетариата, непомерно высокую долю занятых на крупных предприятиях, однако сохраняющих общинно-крестьянское мышление. Этого не было в Европе или США – где наличествовал гораздо больший процент занятых в мелких фирмах (с мечтой самим открыть «свое дело»), при более индивидуалистической психологии (привет протестантизму!). Также, европейскому пролетариату крайне не хватало интеллектуальной составляющей (которую в России привнесли в коммунистическое движение представители прогрессивной интеллегенции) – без чего, как верно указал Ленин, «пролетариат способен выработать лишь тред-юнионистское сознание». В итоге, в мировом коммунистическом движении, Россия в 1917 году оказалась авангардом – за которым армия не пошла.
Обещанной мировой революции не совершилось – а мы оказались под огнем и злобой всего мира капитала. И не погибли, не превратились в еще одну «Индию», в самом начале, оттого что мировой капитал был обескровлен внутренней грызней первой Великой Войны. Ну а после – исключительно благодаря боевому и трудовому подвигу нашего народа. Хотя субэтнос слободского пролетариата не составлял большинства – его пассионарности, собранной и направленной к цели большевистской идеей, хватило, чтобы увлечь за собой крестьянство к великой цели – победить в революции и Гражданской, провести индустриализацию и коллективизацию, выиграть Отечественную и восстановить страну после Победы. Когда народ един – он непобедим. Мы доказали это всему миру – раздавив Еврорейх в самой страшной войне, какую знало человечество.
Но – закон отрицания отрицания! – все, в своем развитии, несет в себе свою гибель. Мы поставили задачу поднять жизненный уровень наших советских людей – и добились в том явных успехов. Но уже явно заметны тенденции, что современный советский рабочий, это уже не слободской пролетарий начала века. Он уже живет не в общежитии, а (все чаще) в отдельной квартире, расположенной вдали от проживания своих товарищей по цеху. Имеет гораздо больше свободного времени, намного более разнообразный досуг, культурные увлечения. И потребности, что тоже очевидно. И даже в собственности у него может быть сейчас, и загородная дача в садоводческом товариществе, и мотоцикл, и даже автомобиль. В итоге – мотивацией для такого рабочего должна быть уже другая Идея, сохраняющая коммунистическую суть, но по форме отличная от прежнего, привычного – «надо»!
Мы – авангард, выросший до армии всемирного коммунизма, но не переставший быть авангардом. Своим трудом и борьбой приближая установление этого высшего, самого справедливого общественного строя – осознавая, что в этом наше историческое предназначение.
– Ну что, доигралась, дочка? В милицейскую камеру угодила, вместе с хулиганьем!
– Ипполит, не пугай ребенка! Ты что, не видишь, на ней лица нет? Она слова сказать не может!
– А ты вообще молчи, мать-защитница! Лицо на ней есть, просто не видно под штукатуркой. Я в командировках постоянно – а ты куда смотрела? Не видела, с кем она гуляет, чьему дурному влиянию поддалась?
– Ипполит, опомнись! Коля ведь сын Антона Степановича. Твоего же друга. И сам он мальчик вполне приличный, положительный – комсомолец, студент МГУ!
– Комсомольцы – в попугайских одеждах не ходят. И драк на улице, да еще с дружинниками – не устраивают!
– Папа! Все было не так! Мы мирно шли и никого не трогали! А красноповязочные сами к нам пристали, и начали оскорблять!
– А вот врать не надо, дочка! Москва, это не какой-то Львов, где всякие уклоны когда-то имели место[14]. И сочинить не получится – свидетелей полно, и протокол составлен.
– Папа! Ну не было ничего такого! Ну, собрались мы у Джона на квартире, музыку послушали, потанцевали, ну дринкнули немного. А в восемь захотели на Красную площадь прошвырнуться, посмотреть киношоу про Спутник.
– Так, я смотрю, вы уже имена на английские поменяли – по-нашему зваться не хотите? И всякие иностранные словечки вставляете без дела?
– Папа, ну нравится нам так! Коль много – а Ник или Николя звучит красивей! Без всякой политики и «низкопоклонства» – а просто, приятно слышать, Николя, это так аристократично! Мы что, какую-то банду организовали – нет, всего лишь приятно время проводили вместе. Как нам нравится – а не как заставляют!
– Аристократов мы в семнадцатом упразднили. Так была драка или нет?!
– Пап, ну дай досказать! Идем мы значит, по Горького, все переоделись как положено, а Ник не стал, потому что я ему сказала, он так классно выглядит в этом зеленом пиджаке с ярко-оранжевым галстуком. Я с ним под руку, как на Бродвее! И тут эти, с красными повязками! Подошли и стали громко говорить – «смотрите, чувак и чувиха идут. А это правда, что чувак, это кастрированный баран, по цыгански, или еще на каком-то языке? Ну а чувиха, это подстилка в хлеву – или же, на воровском жаргоне, самая дешевая проститутка». Ник ответил, с достоинством – хам и ничтожество, уйди с дороги. Тогда этот с повязкой целую клоунаду закатил – «о чудо, баран разговаривает! Граждане, спешите посмотреть на цирк». Ник не стерпел, только лишь замахнулся, даже ударить не успел – эти держиморды приемам обучены, ему руки за спину, и лицом вниз, на грязный тротуар, в чистом пиджаке! Все остальные из нашей компании сразу в толпу, ну кому охота в участок, и чтоб после характеристику в институт? Я одна лишь вступилась, кричу, да что ж вы делаете ироды, и сумочкой колочу кого-то по башке. Ну и мне – «гражданочка, пройдемте», дальше неинтересно.
– Ты объясни мне сначала, зачем вы наряжаетесь как клоуны? Помню нэпманских сынков в чистеньких костюмчиках, кто на нас, фабричную комсу, смотрели свысока – так даже они все ж не выглядели, как в цирк на арену! И были детьми своего класса, эксплуататоров. А у вас это откуда и зачем? Я тебя, дочка, такому учил?!
– Папа, ну ты не понимаешь, это же европейская клубная мода! Ну надоело нам выглядеть как толпа! Хочется – по особому. Как личности, а не безликое стадо!
– Это кого ты считаешь «стадом»? Тех, кто честно трудится, учится, творит, строит – кто коммунизм приближает своим делом? А ты, как школу закончила, второй год уже «определяешься», сама ни копейки не заработала – и себя считаешь «личностью» выше их?
– Папа, я не пойму, что ты орешь? Что вообще случилось? Это что, противозаконно – одеться как хочется, если это никому не мешает? Мы же не трогали никого, просто по улице шли!
– Знаешь, а ведь те нэпманские сынки были и то честнее. У них хоть что-то было, кроме костюмов с галстуками. А у вас что за душой, кроме этого дурацкого антуража? Ты на себя посмотри – так намалевалась, что лица не видать! Губы накрасила – как будто съела кого-то в сыром виде. Вместо прически какая-то копна бесформенная, как у молодой бабы-яги. Блузка с вырезом – так что сиськи едва не наружу. Юбка в обтяжку, так и хочется за попу ущипнуть – и как ты в ней ходишь, будто обе ноги в одну штанину всунув, да еще на таких каблучищах, искренне не пойму? И расцветка всего этого – африканский попугай позавидует! Будь ты хулиганкой – я бы и то как-то понял. Но пустышкой в оболочке, за которой ничего нет?! Или я ошибаюсь, и ты чем-то еще интересуешься, кроме тряпья?
– Ипполит, опомнись! Ты ведь сам Ликуше все эти вещи из Парижа привозил!
– Дурак был, оттого и привозил! Думал, просто ради любопытства, «что там носят». А теперь увидел, кого мы вырастили. Так чем ты еще интересуешься, кроме мишуры?
– Музыкой интересуюсь – вчера буги-вуги танцевали, Джон пластинки достал, прямо из Парижа! Фильмами интересуюсь – Николя говорил, я в этой юбке и с этой прической на киногероиню «Хозяйки двух сердец» похожа, которая на красном «форд-мустанге» гоняла.
– Это про то, как жена миллионера влюбляется в другого миллионера, в душевных терзаниях полфильма ездит на своем кабриолете, и в итоге намеренно разбивается, чтобы выбор не делать? Вот интересно, что это у них все фильмы если не про бандитов, так про шлюх? И чему такое кино учит нашу молодежь?
– Ипполит, ты что? В титрах ведь было, что фильм по роману Джека Лондона, прогрессивного писателя! Просто действие перенесли в наши дни. Мы ж все вместе на тот просмотр ходили, ты забыл?
– Папа! Ну скучно же, когда вся жизнь как по нитке – школа, институт, работа, доска Почета, пенсия, кладбище! И внешне, когда все вокруг похоже одеты – девчонки «под Лючию», платья-тюльпанчики, а поверх развеванчики, а если еще и вуалетка, то как твой любимый Райкин, только по росту и различишь. Хочется быть не как все, чего-то яркого, красочного – после серых будней, что окружают.
– Это ж какие будни тебя окружают, дочка? Ты даже посуду не моешь и пыль не убираешь – все домработница Нюра делает. А до того тебя в школу за два квартала отвозили на казенной машине – когда я, чтобы грамоте выучиться, бегал в соседнее село через лес, за три версты! Босиком – поскольку из обувки у меня лишь старые валенки были на зиму, а летом вот так. Из одежи, донашивал что за старшим братом осталось – а у тебя уже шкафы не закрываются, тряпье некуда класть! Когда я был комсомольцем и селькором, меня кулаки чуть не убили – а ты из школы прибегала в слезах, «мама, папа, меня Петька сегодня толкнул и обозвал». И даже в эвакуации в Ташкенте ты ела досыта – ну а у нас бывало, ты помнишь, Маша, как в столовой хлеб бесплатный с подсолнечным маслом, вот и весь обед? А когда мы расписались, то поначалу у нас не то что квартиры, даже комнаты своей не было, в общажной угол отгородили занавеской – но и тогда у нас мечта была, не свое жилье полная чаша, как персонажу Маяковского, а чтоб коммунизм по всей планете. За четыре года до войны лишь стало получше – когда я должность получил, и ты у нас родилась.
– Ипполит, ну ты что? Ну да, жили мы впроголодь, ходили разутые и раздетые – так пусть хоть Лика поживет как человек! А ты, доченька, тоже хороша – ну собирались бы, двери закрыв, музыку слушали, танцевали – зачем на улице показываться в таком виде, зная что ловят? Одевалась бы на людях как все – или поверх бы что накинула, и вуаль на лицо. А когда Николай вспылил, ты бы в сторонку отошла, «я ни при чем». Зачем же дурой быть, гусей дразнить напрасно?
– Машка! Ты чему ее учишь – вранью? Чтоб внешне ура-ура, а внутри гниль?!
– Ипполит, а ты забыл как сам, в тот самый год мне говорил? «Свое мнение, оставь для нас наедине – а Партия всегда права»?
– А ты с тем временем не ровняй, там было другое, за четыре года до войны! Ладно, с тобой о том после еще поговорим!
– Мама! А мне как раз врать и притворяться надоело! Чтобы на улице как все, а двери закрыв, и как хочу! Тем более, что сейчас инакомыслие дозволено, за него не сажают! Папа, ну ты ведь сам рассказывал – про «мы голодали, мерзли, и воевали – за то чтобы наши дети жили счастливо»! И что – сам запрещаешь жить, как мне хочется?
– А ты это называешь жизнью? Без профессии, без дела, полезного для страны, для народа – а лишь как попрыгунья-стрекоза, плясать и веселиться? Да, трудящийся человек на все это имеет право – но лишь после того, как нашей Советской стране свой трудовой или боевой долг отдал!
– Папа, ну ладно, обещаю, вот честное-честное слово, в следующем году я обязательно в институт поступлю! Ну что делать – если в этот год экзамены во все вузы уже прошли?
– Да нет, дочка, поздно уже пить боржоми… С Колечкой все ясно – армия и не таких исправляет! С Антоном я разговаривал, он все решил и уже оформил – осенний призыв еще не закончился, так что отслужит твой Николя и вернется нормальным человеком. А с тобой будет по-иному, раз у нас в СССР по закону равноправие, а на практике если парню после школы только вуз или работа или армия, и никаких других вариантов, чьим бы сыном ни был – то на девиц обычно сквозь пальцы смотрят, если дома сидишь, а после замуж. Как таких Райкин назвал – «мужеловки»? И замужем то же безделье, «муж работает, я красивая». Хватит, дочка, нагулялась, поплясала! Хотела американской или европейской мечты – так ты ее получишь. Вещи собирай!
– Ипполит, ты что?! Как можно так, с ребенком?!
– Цыц! Да, дочка, я тебе не так много тряпья привозил, сколько у тебя в шкафах. А остальное откуда?
– Пап, ну ты знаешь, если есть спрос… Есть такой Павел Степанович, он сошьет все, что закажешь. Еще в театрах те, кто костюмы шьют, этим подрабатывают.
– Ну вот и отлично. Возьмешь с собой, что сможешь унести – а остальное, на помойку! Фильмов насмотрелась – а знаешь, что в мире капитала не принято родителям содержать своих совершеннолетних детей? А как исполнилось тебе столько-то – то пинком под зад, и сама как можешь зарабатывай себе на житье. Все это я тебе рассказывал уже, а ты вполуха слушала – конечно, в цвете на экране куда красивее, чем отец за обедом нудит. Так повторю – там все жестоко: сумеешь «честным» трудом нажить себе особняк с прислугой, пару лимузинов, сад с бассейном, добро пожаловать в мир «американской» (или французской, или еще какой) мечты. Нет – иди в ночлежку, или вообще под мост, это твое свободное право. Хочешь в вуз поступить – плати, даже за экзамены, это у нас в СССР они бесплатные, и за обучение плата чисто символическая, за весь год меньше месячной зарплаты хорошего рабочего, и куча льгот, кто отслужил или отработал по профессии, и отличникам тоже освобождение от платы, да еще и стипендия. А у них обучение стоит бешеных денег – а если у тебя нет, можешь взять кредит, и выплачивать после еще лет двадцать.
– Ты в своем уме? Ребенка из дома гнать на улицу!
– Папа! Я никуда не пойду!!
– Что, американская мечта сдулась, не успев родиться? Так тебя не под мост гонят, как в Париже – нельзя в СССР бродяжничать, не иметь работы и жилья, такая вот у нас несвобода. На завод пойдешь, я уже договорился. И отсюда съедешь в общежитие – бесплатное, в отличие от парижской ночлежки.
– Ипполит, ты что, сдурел? Или пьяный?
– Цыц! Мы с тобой, сколько там прожили? А ты, дочка, в выходные можешь приходить, чтобы доложить о своих успехах – а так, учись сама зарабатывать! Отработаешь годик, а там посмотрим.
– Я никуда не пойду! Я не хочу!!
– А куда ты денешься? Закон о тунеядцах – к барышням применяется редко, но никто его не отменял. Откажешься, тебя с милицией трудоустроят, уборщицей или санитаркой. Кто не работает, тот не ест – вот такие мы нехорошие коммунисты, лишаем людей свободы умереть голодной смертью. Да не бойся – завод особый: не детали точить, а электронику монтировать, дело передовое, чистое, и платят хорошо. Передний край науки и техники, туда берут лишь после техникума, как минимум – но Сеню Гольцмана, кто там директорствует, я с тридцать восьмого года знаю, и упросил помочь по старой дружбе, так что, ты меня не подведи!
– Папа! Я же не умею!
– Ничего, научат – было бы желание! У нас не мир капитала, где «ты нам не подходишь – пшел вон, за воротами толпа желающих на твое место», а по-коммунистически, «не умеешь – научим». И если там даже те, кто только из деревни, работать могут – то и ты сумеешь, коль не полная дура. Будешь передовиком производства – через год тебе льгота на поступление в вуз по специальности: человеком станешь, инженером. А окажешься лентяйкой, вылетишь оттуда – пойдешь уже по разнарядке и на работу к которой хулиганье приговаривают на пятнадцать суток. Даже тогда под мостом не поселят, у нас не Париж – а вот бараки с печным отоплением и удобствами на улице в Москве еще не все снесли, что-то оставили как раз для такого контингента лодырей и алкашей.
– Доченька, ну ты не реви! Вот, платок возьми, вытри слезы. И шшшш! – когда отец уедет, мы что-нибудь придумаем. Я тоже попросить за тебя могу, хоть Ивана Сергеевича, хоть Ревмиру Андреевну – думаю, не забыли еще, бывшие соратники. А пока – уж как-нибудь потерпи, перекантуйся. Да, и вещи твои я все сохраню, среди своих спрячу – а отцу мы с Нюрой скажем, что выбросили, как он велел.
«Поганки». Изображены молодые люди в «стиляжных» нарядах – корчат рожи и кривляются, принимая непристойные позы.
– Итак, нам надлежит сформулировать Цель. Упаковав в лозунг – от которого даже те советские люди, у кого есть своя дача и автомобиль, будут трудиться по-стахановски и воевать как под Сталинградом.
– Товарищ Елезаров, у нас разговор серьезный! И оргвыводы последуют – истинно ведь, что «без Теории нам смерть». Ваша перестройка показала. Или ваше поколение уже настолько развращено личной собственностью – что не способно как мы, «дан приказ, ему на запад» – и завтра ты уже на польский или японский фронт, как повезет?
– Так я смотрю, принцип материального поощрения и в этом времени применяется очень широко. Значит «развращение», приведшее к перестройке, вызвано все-таки не им?
– А чем же? Не вы ли отметили еще давно, что главное отличие между нами и вами, это приоритет в паре «личное-общее». Если у нас общее безусловно важнее, то у вас паритет – «сколько мне, столько и я».
– Гораздо сложнее. В мое время (еще до Перестройки) по радио крутили песню:
И все мои приятели, пацаны во дворе, над этим откровенно ржали. Обычные ребята с заводской, между прочим, окраины – которые уже искренне не понимали, как это можно, отбыв день в школе, с радостью стремиться отишачить еще смену у станка. И я сам тогда, будучи уже советским пионером, читая например «Витю Малеева», удивлялся, что это за такие пионеры, которые даже за дверями школы, дома и в каникулы, нагружают себя какой-то работой. Директором нашей школы был Виктор Иванович, по праздникам он выходил на линейку, надев на пиджак орденские ленточки – там были две «Славы», значит человек воевал геройски, этот орден тыловым не дают. Но кредо его было, «как бы чего не вышло». Плевать, что хулиганы трясут деньги у малышни, а старшекласники торгуют жвачкой, выменянной у иностранцев – главное, что скажут в роно[15]. Человек просто устал и хотел в покое досидеть до пенсии. И эта картина была типичной для того позднего Союза – вплоть до Политбюро.
– Ну и что вы хотите этим сказать? Что вы, «дети», уже настолько не понимали своих отцов?
– Мы всего лишь не понимали,
– Вы хотите сказать, что ваши люди были настолько против Советской Власти?
– Не против власти, а… Ну вот товарищ Сталин сказал про пассионарность – а куда ее разрядить, если она имеется? На войну, или что-то подобное, вроде милиции или пожарных, это все ж самая верхушка, у кого максимум есть. Творчество или наука – опять же, не каждому дано. А куда податься тем, у кого по минимуму, но есть – причем таких всегда в разы больше героев? Да в бизнес же, в свое дело – это было на Западе, но практически отсутствовало в СССР, и что любопытно, было затруднительно и у нас при царе, особенно для пролетария. Вот и вышло, что грабли оказались – и в 1917, и в 1991, одни и те же, в этой части.
– Положим, у нас этот путь открыт: захотел в артель, пожалуйста.
– Пантелеймон Кондратьевич, я другого боюсь. Сейчас доклад вам готовлю, после работы с немецкими и итальянскими архивами, при полной поддержке местных товарищей. Вот даже в наше время считалось, что фашизм, это собрались лавочники-колбасники и прочий мелкобуржуазный элемент в штурмовые отряды, чтобы бить евреев и коммунистов. А при близком изучении оказалось – что было совсем не так!
– Ну, что немецкие и итальянские рабочие охотно шли в штурмовики, это нам хорошо известно. И что про сей факт рекомендовано не распространяться – также.
– Не так! В реальности, фашизм с большим трудом проникал в пролетарские слои, где
– Хотите сказать, образно, что как раз «грамотеи» первыми и шли в «серые штурмовики дона Рэбы»? Интересно, если Стругацкий узнает, то что напишет здесь?
– Шли те кто искал и не находил Идею. Кто был достаточно пассионарен, чтобы не жить бараном, и нередко даже был образован – но не имел нужной информации, или не умел с ней работать. И охотно принимал то, что ему подсовывали – те, кому выгодно. Вы понимаете, к чему это ведет?!
– Что при таком раскладе, государству оказываются ценны «не умные, а верные»? Кто не думает, не спрашивает. «Не сметь свое суждение иметь» – так было ведь это у нас при Александре Третьем, и к чему после привело?
– Именно! То есть, запрещать – не выход. Получим итог – еще худший. Значит что остается? Если не можешь запретить..
– То возглавь. Вы это хотите сказать, Валентин Григорьевич?
– Именно это! Но черт побери, вот на языке вертится, и никак не родить. Как коротко и ясно обозвать то, что товарищ Сталин указал? Мы – первые на пути к коммунизму, самой высшей ступени общества! А значит, те кто на этот путь еще не вступил – против нас, как питекантроп перед человеком.
– Так это на «юбер» похоже выходит?
– «Юбер» у них был – по национальности. А в нашем времени был такой лозунг, «Русский мир».
– Это то что вы рассказывали про общество «Память»?
– Нет. Русский – это какой смысл в слово вложить. Если национальность – тогда привет Гитлеру в аду. Потому что объявить свой народ «юбер», ну а прочие, удобрением, это в конечном счете, гибель для любой страны. Тем более такой, как наша – где наверное и вовсе нет стопроцентных этнических русских, за столько веков смешения с народами-соседями. А если имеется в виду общность, как у Гумилева – «иди сюда, ты нам подходишь» – то приветствую. Поскольку в этом случае, русский, это не национальность, а свойство души и жизненные принципы. И глубоко фиолетово, какой ты крови – хоть немец, хоть узбек, хоть еврей.
– А в этом что-то есть… Но все же «русский» для Идеи мирового уровня – не подходит. Ведь тогда другие народы могут понять как – мы всех хотим покорить и себе подобными сделать. Мне-то вы объяснили, что это не так – ну а индус или аргентинец вас поймет?
– «Красный» – нам бы подошло, тем более что помнят у нас еще второе значение, «лучший», «красивый».
– Ага, «красная угроза». Месье Фаньер вам аплодирует!
– Мир мечты?
– Слишком абстрактно.
– А зачем нужно, единое название? Пусть для советских граждан будет – «Советский мир». Для соцлагеря в целом – «Мир Коммунизма». А для товарищей попов – да хоть «Рай на земле».
– Я товарищу Сталину доложу – как он утвердит.
Лишь теперь, на тринадцатый год нашего пребывания здесь, я поверил, что история изменилась по-крупному.
Но не скажу о том никогда – ни самому товарищу Сталину, ни даже Анюте.
Поделиться книгой: