Книга Длинного Солнца

Жирный бык, который напоминал состоятельно выглядящего человека по имени Кровь, вполне мог получить три карты Крови, но только после долгого горячего спора. Многие авгуры выбирали таких жертв, когда могли: то, что оставалось после жертвоприношения, могло обеспечить кухню палестры по меньшей мере на неделю, накормить майтеру Роза, майтеру Мята и его, а также многих воспитанников, но Шелк не мог поверить, что такое раздувшееся, откормленное в стойле животное, как бы роскошно оно ни было, может понравиться богу; да и он сам не часто баловал себя едой такого рода.

Ягнята — абсолютно черные для Мрачного Тартара, Рокового Гиеракса и Беспощадной Фэа, чисто белые для оставшихся Девяти — были жертвами, которые чаще всего упоминались в Хресмологических Писаниях, но он уже пожертвовал несколько таких ягнят и не привлек божественного внимания к Священному Окну. Разве будет такой ягненок — или даже целое стадо ягнят, потому что с картами Крови он мог приобрести немалых размеров стадо — достойной благодарностью занавешенному вуалью неподкупному богу, который сегодня оказал ему такую милость?

А вот эта собакоголовая обезьяна, наученная освещать путь хозяину факелом или фонарем и защищать его (согласно неграмотно написанной афише) от разбойников и убийц, стоит по меньшей мере столько же, сколько осел. Покачав головой, Шелк прошел мимо.

Летун — возможно тот же самый — безмятежно проплыл над головой, на этот раз его широкие просвечивающие крылья были отчетливо видны, тело казалось темным крестом на фоне темнеющей полосы солнца. Дородный бородатый человек рядом с Шелком потряс кулаком, и несколько человек прошептали проклятия.

— Никто никогда не хочет дождя, — философски заметил самый ближний из продавцов животных, — но все хотят жрать.

Шелк согласно кивнул:

— Боги насмехаются над нами, сын мой, или по меньшей мере так написано. Удивительно, что они не смеются во весь голос.

— Как ты думаешь, патера, они действительно шпионят за нами, как трезвонит Аюнтамьенто? Или они приносят дождь? Дождь и бури, так обычно говорил мой старый отец, а раньше его отец. Я заметил, что это довольно часто подтверждается. Лорд Пас должен знать, что мы можем использовать некоторые из этих дней.

— Я действительно не знаю, — признался Шелк. — Я видел одного около полудня, но дождя еще нет. А если он шпион, то что этот летун может увидеть такого, что не может увидеть любой приезжий?

— Ничего такого не знаю. — Продавец сплюнул. — Предполагается, что он должен принести дождь, патера. Давай надеяться, что на этот раз сработает. Ищешь хорошую жертву, а?

Должно быть, лицо Шелка выдало его удивление, потому что продавец усмехнулся, показав сломанный передний зуб.

— Я знаю тебя, патера, — старый мантейон на Солнечной улице. Но сегодня ты прошел мимо загона для овец. Похоже, тебя они не устраивают.

Шелк постарался остаться равнодушным:

— Я узнаю нужное мне животное, как только увижу его.

— Конечно узнаешь — дай мне показать тебе мое. — Продавец поднял грязный палец. — Нет, погоди. Дай-ка мне спросить тебя. Я не шибко много знаю, патера, но разве не ребенок — самое лучшее жертвоприношение? Самый лучший дар, который человек или даже целый город может сделать богам? Величайший и высочайший?

Шелк пожал плечами:

— Так написано, хотя на памяти живых ни одна такая жертва здесь не предлагалась. Я не верю, что могу сделать это сам, и в любом случае это против закона.

— Прям в точку! — Продавец, как заговорщик, осторожно оглянулся. — А что самое близкое к ребенку? И на правильной стороне закона? Что это такое, я тебя спрашиваю, патера, — ты и я головастые взрослые мужики, а не какая-нибудь мелюзга, которую половина этих породистых самок на Палатине нагуляла на стороне? Катахрест[19], верно?

И продавец жестом фокусника запустил руку под грязную красную скатерть, покрывавшую его стол, и вытащил маленькую проволочную клетку с оранжево-белым катахрестом. Шелк не был знатоком этих животных, но ему показалось, что этот еще котенок.

Продавец наклонился вперед и понизил голос до хриплого шепота:

— Краденый, патера. Краденый, иначе я бы не смог продать его даже тебе за… — Он облизал губы, его беспокойный взгляд оценил выцветшую черную сутану Шелка и задержался на его лице. — Всего за шесть маленьких карт. Он говорит. Иногда он ходит на задних ногах и достает своими маленькими лапками еду. Как настоящий ребенок. Увидишь.

Глядя в расплавленные синие глаза катахреста (длинные зрачки ночного животного быстро сузились под светом солнца), Шелк почти поверил ему.

Продавец попробовал пальцем кончик ножа с длинным лезвием.

— Ты помнишь его, верно, Клещ? Тогда тебе лучше говорить, когда я прикажу тебе, и не пытаться удрать, когда я отдам тебя.

Шелк покачал головой.

Продавец, даже если и увидел жест, предпочел его не заметить.

— Скажи дом. Давай, говори для почтенного авгура, Клещ. Скажи дом! — Он ткнул несчастного маленького катахреста кончиком ножа. — Дом! Скажи это!

— Не имеет значения, — устало сказал Шелк. — Я не собираюсь покупать его.

— Он будет прекрасной жертвой, патера, — самой прекрасной, какую ты можешь достать, в рамках закона. Какую цену я назвал тебе? Семь карт, верно? Тогда я скажу тебе кое-что. Я сделаю тебе шесть, но только сегодня. Ровно шесть карт, потому что я слышал о тебе много хорошего и надеюсь в будущем заключить с тобой еще не одну сделку.

Шелк опять покачал головой.

— Я тебе говорил, что Клещ краденый? Я это знаю, и, поверь мне, я надавил на парня, который это сделал, иначе мне бы пришлось заплатить за Клеща вдвое дороже. Сказал, что настучу прыгунам[20] и все такое.

— Не имеет значения, — сказал Шелк.

— А теперь я разрешаю тебе украсть его у меня. Пять карт, патера. Ты можешь, — скажи что-нибудь, ты, мелкий урод, — ты можешь пройти через весь рынок, если хочешь, и если ты найдешь прекрасного катахреста, вроде этого, и дешевле, принеси его сюда и я подгоню цену. Пять карт, вот что мы скажем. Тебе не удастся даже коснуться чегой-нибудь наполовину такого хорошего за пять карт. Уверяю тебя, а ведь я — человек слова. Спроси кого хошь.

— Нет, сын мой.

— Мне очень нужны деньги, патера. Похоже, я не должен тебе это говорить, но я скажу. Человек должен иметь деньги на покупку животных, поэтому он взял кое-что продать, посекуха? — Он опять заговорил, так тихо, что Шелк с трудом его слышал. — Я вложил свои в несколько холодных делишек. Понял, патера? Только они разогрелись и стали горячими раньше, чем я сумел вернуть бабки. Так что вот, что я тебе скажу — пять карт, причем одна из них в долг. Четыре на стол, прямо сейчас. И одна карта потом, когда я увижу тебя; надеюсь, я буду здесь в молпадень, который сразу после сцилладня, патера.

— Нет, — повторил Шелк.

— Спиц[21], — отчетливо сказал маленький катахрест. — Гажь спиц, ты, блох пчёл[22].

— Не называй меня плохим человеком. — Узкое лезвие скользнуло в проволочную клетку, и продавец ткнул кончиком ножа в крошечный розовый нос катахреста. — Почтенного авгура не интересует никакая глупая птица, ты, маленький блохастый сосунок. — Он с надеждой посмотрел на Шелка. — Или интересует, а, патера? У меня есть и говорящая птица. Естественно, она не выглядит в точности, как ребенок. Но она хорошо говорит — ценное животное.

Шелк заколебался.

— Печень блох спиц[23], — злобно сказал ему катахрест, схватившись за сетку своей клетки. — Взад![24] — Он потряс сетку коготками — черными и острыми, как булавки, — появившимися на кончиках его белых лапок. — Блох спиц![25] — повторил он. — Блох клёв[26]!

В последний раз бог говорил через Священное Окно старого мантейона на Солнечной улице задолго до того, как Шелк родился, и слова катахреста были предзнаменованием, вне всякого сомнения: такие пророческие фразы боги вставляют временами в самый банальный разговор при помощи способов, которые ни одно простое человеческое существо не может даже надеяться понять.

Спокойно, как только мог, Шелк сказал:

— Давай, покажи мне твою говорящую птицу. Поскольку я здесь, я вполне могу посмотреть на нее. — Он взглянул на сузившееся солнце, как если бы собирался уходить. — Но вскоре мне надо возвращаться.

— Это ночная клушица, патера, — сказал ему продавец. — Единственная ночная клушица, которую я приобрел в этом году. — Тут же из-под стола появилась клетка. Птица, замкнутая в ней, оказалась большой и блестяще-черной, с ярко-красными ногами и пучком розовых перьев на горле; «блох клёв» из предсказания катахреста оказался сердитым багровым клювом, длинным и острым.

— Она говорит? — спросил Шелк, хотя уже решил купить птицу, говорит она или нет.

— Они все говорят, патера, — уверил его продавец, — все ночные клушицы. Видишь ли, они учатся друг от друга там, где живут, в болотах вокруг Палустрии. У меня и раньше было несколько штук, но эта говорит лучше, чем большинство из них, судя по тому, что я слышал.

Шелк внимательно изучил птицу. То, что маленький оранжево-белый катахрест мог говорить, было весьма ожидаемо: несмотря на мех, он, на самом деле, очень напоминал ребенка. Но в этой унылой птице не было ничего такого. Скорее она походила на большую ворону.

— Кто-то научил первого из них говорить еще во времена короткого солнца, — объяснил продавец. — Во всяком случае, так говорится в истории, которую о них рассказывают. Мне-то кажется, что он устал слушать его тарабарщину и позволил ему уйти — или, могет быть, дал улететь, поскольку у них есть для этого клевые крылья, — и тот почапал домой и научил остальных. Я купил его у одного охотника на птиц, который пришел с юга. В последний фэадень, неделю назад. Отдал за него карту.

Шелк усмехнулся:

— У тебя прекрасный язык для лжеца, сын мой, но дела выдают тебя с головой. Ты заплатил самое большее десять битов. Ты это имел в виду?

Продавец почувствовал добычу, и его глаза заблестели.

— Ну, я не мог дать ему уйти с полной картой, верно, патера? Я бы потерял на этом, и именно тогда, когда отчаянно нуждаюсь в бабках. Но ты посмотри на птицу. Молодая и подходящая, как раз такая, какую ты просил, и выросшая в дикой природе. И он привез ее прямо из Палустрии. Сегодня на рынке птица обойдется тебе в карту — и ни одним битом меньше, а могет быть и больше. Одна клетка будет тебе стоить двадцать или тридцать битов.

— Ага! — воскликнул Шелк, потирая руки. — Значит, клетка входит в цену?

Клюв ночной клушицы громко щелкнул, и она пробормотала:

— Нет, нет.

— Вот, патера! — Продавец был готов запрыгать от радости. — Слышал? Понимает все, о чем мы говорили. Знает, почему ты хочешь ее! Карта, патера. Полная карта, и я не уступлю ни одного бита, не могу себе позволить. Но ты отдай мне то, что я заплатил охотнику, и птица твоя, прекрасная жертва, от которой не отказался бы сам Пролокьютор, и всего за одну маленькую карту.

Шелк сделал вид, что думает, опять посмотрел на солнце, потом на пыльный переполненный рынок. Гвардейцы в зеленой форме прокладывали себе дорогу через толпу, расчищая путь рукоятками карабинов; без сомнения, они преследовали того самого юнца, на которого Шелк обратил внимание раньше.

— Эта птица тоже краденая, верно? — спросил Шелк. — Иначе ты бы не держал ее под столом вместе с катахрестом. Наверняка ты угрожал бедняге, который продал ее тебе. «Настучу прыгунам», ты так ему сказал, сын мой?

Продавец отвел глаза.

— Я не самый головастый пацан, но с тех пор, как меня перевели в этот мантейон, я немного выучил язык воров. Это означает, что ты угрожал сообщить о нем гражданской гвардии, верно? Предположим, что сейчас я угрожаю тебе тем же самым. Это будет более чем справедливо, наверняка.

Продавец наклонился к Шелку, как раньше, его голова склонилась набок, как будто он был птицей, хотя, возможно, чтобы не дышать прямо в лицо чесноком, которым от него несло.

— Это только для того, чтобы они подумали, будто мы заключили сделку, патера. А ты заключишь, зуб даю.

* * *

Уже настал час для собрания в палестре, когда Шелк вернулся с ночной клушицей. Поспешное жертвоприношение, решил он, может быть хуже, чем никакое, и живая птица станет разорительным развлечением. В доме авгура были двери, выходившие на Солнечную и Серебряную улицы, но он держал их закрытыми на засов, как и патера Щука. Шелк вошел в ворота сада, прошел по посыпанной гравием дорожке между западной стеной мантейона и больной смоковницей, повернул налево между виноградной беседкой и огородом майтеры Мрамор и взобрался по маленькой лестнице в дом, перепрыгивая через разрушенные ступеньки. Открыв дверь кухни, он поставил клетку с птицей на шаткий деревянный стол и стал энергично работать помпой, пока не пошла холодная и чистая вода; налив полную чашку, он оставил ее в пределах досягаемости большого багрового клюва. И тут же услышал, как воспитанники идут в мантейон. Пригладив волосы мокрой рукой, он помчался побеседовать с ними на исходе дня.

Низкая дверь в задней стене мантейона была открыта, для вентиляции. Шелк прошел через нее, поднялся по короткой лестнице, чьи ступеньки были скошены и выщерблены торопливыми ногами многих поколений авгуров, и вошел в темное святилище за Священным Окном. Все еще думая о рынке и угрюмой черной птице, которую он оставил на кухне, и, одновременно, роясь в памяти, пытаясь найти что-нибудь по-настоящему важное, достойное быть сказанным семидесяти трем ученикам в возрасте от восьми до шестнадцати, Шелк проверил память и регистры Священного Окна. Все было пусто. Неужели Великий Пас действительно появлялся в этом самом Окне? Как и любой другой бог? Неужели Великий Пас, как часто утверждал патера Щука, как-то раз поздравил и приободрил его, потребовав, чтобы он был готов к часу (который скоро придет, или, во всяком случае, Пас намекнул на это), когда нынешний виток закончится, останется позади?

Такое казалось невозможным. Проверив соединения угловатой рукояткой полого креста, который он носил на шее, Шелк истово помолился; потом — осторожно переступив через извивающийся главный кабель, на чью изоляцию больше нельзя было полагаться — глубоко вздохнул и занял место за треснувшим амбионом[27], рядом с Окном, там, где так много раз стоял патера Щука.

Где Щука спит сейчас, добрый старик, верный старый служитель, который так плохо спал, который клевал носом мгновение-другое — только мгновение-другое! — над каждым блюдом, которое они делили? Который обижал и любил, одновременно, высокого юного аколита, навязанного ему после многих лет, многих медленных десятилетий, прожитых в одиночестве, и которого, в конце концов, он полюбил так, как того любила только мать.

Где же он теперь, старый патера Щука? Где он спит, и выспался ли он наконец? Или он просыпается, как делал всегда, шевелится в длинной спальне рядом со спальней Шелка, и его старая кровать скрипит и скрипит? Быть может, он молится в полночь или всю ночь до тенеподъема, когда небоземли тают, молится, когда Вайрон гасит костры, фонари и многосвечные канделябры, молится, когда они уступают место показывающемуся солнцу. Молится, когда опять появляются неопределенные тени дня и занимают свои привычные места, когда сверкает утреннее великолепие и длинные белые раструбы ночи молчаливо складываются сами в себя.

Почивая среди богов, пробуждается ли старый патера Щука, чтобы напомнить богам их обязанности?

Стоя за амбионом, рядом со светящейся серой пустотой Священного Окна, Шелк, прежде чем начать, какое-то мгновение смотрел на учеников. Он знал, что все они из бедных семей и что для многих из них полуденная трапеза, которую полдюжины матерей готовили в кухне палестры, — первая за день. Тем не менее большинство было почти чисто одето, и все они — под острыми взглядами майтеры Роза, майтеры Мрамор и майтеры Мята — хорошо себя вели.

Когда начался новый год, он забрал более старших мальчиков от майтеры Мята и отдал их майтере Роза: поменял порядок, установленный патерой Щука. Глядя на это сейчас, Шелк решил, что это было неумно. Более старшие мальчики, по большей части, подчинялись робкой майтере Мята из-за странного, только наполовину сформировавшегося благородства, навязываемого, в случае необходимости, лидерами вроде Рога; но у них не было такого уважения к майтере Роза, и она сама наводила жесткий безжалостный порядок, самый худший из возможных примеров для старших мальчиков, которые так скоро (не сегодня-завтра) будут поддерживать порядок в собственных семьях.

Шелк отвернулся от учеников и посмотрел на изображения Паса и его супруги, Ехидны: Двухголовый Пас был изображен с молниями, Ехидна — со змеями. Это сработало: шепот юных голосов растаял, сменившись ожидающим молчанием. У задней стены мантейона стояла майтера Мрамор; из-под ее чепца сверкали глаза, фиолетовые искры, и Шелк знал, что они глядят на него. Майтера Мрамор могла бы многое одобрить в нем, но тем не менее она не питала доверия к его способности говорить с амбиона — по ее мнению, он выставлял себя дураком.

— Сегодня, на этом собрании, не будет жертвоприношения, — начал он, — хотя все мы знаем, что оно должно быть. — Он улыбнулся, заметив, что вызвал у них интерес. — В этом месяце начался первый год для одиннадцати из вас. Но даже и так, вы, вероятно, знаете, что на наших собраниях мы редко приносим жертвы.

Возможно, некоторые из вас спрашивают себя, почему я упомянул об этом сегодня. Дело в том, что сегодня ситуация отчасти другая — жертва будет принесена здесь, в мантейоне, после того, как вы все пойдете домой. Я совершенно уверен, что все вы подумали о ягнятах.

Около половины кивнули.

— Мне кажется, что вы знаете, на какие деньги я их покупал: часть из них я накопил, пока учился в схоле — их посылала мне мама, — и часть сохранил из зарплаты, которую мне платит Капитул. Все ли из вас понимают, что наш мантейон работает в убыток?

Судя по их лицам, более старшие дети это понимали.

— Подношений, которые мы получаем на сцилладень и, иногда, в другие дни, не хватает даже для того, чтобы платить очень маленькие зарплаты нашим сивиллам и мне, — продолжал Шелк. — Мы не в состоянии заплатить налоги — это означает, что мы должны деньги Хузгадо[28], и еще у нас много разных долгов. Иногда нам предлагают животных благодетели — люди, которые надеются на благосклонность милосердных богов. Возможно, среди них есть и ваши родители, и, если так, мы им очень благодарны. Когда жертв никто не дарит, наши сивиллы и я отдаем часть наших зарплат, чтобы купить жертву на сцилладень, обычно голубя.

Но, как я сказал, тех ягнят я купил сам. Как ты думаешь, почему я это сделал, Аддакс[29]?

Аддакс, сверстник Рога, волосы которого были почти такого же цвета, как у Шелка, встал:

— Чтобы предсказать будущее, патера.

Шелк кивнул, когда Аддакс опять сел.

— Да, чтобы узнать будущее мантейона. И вы все знаете, что внутренности ягнят сказали мне: оно будет блестящим. Но главным образом я купил их потому, что я ищу милость различных богов и надеюсь снискать ее подарками. — Шелк поглядел на Священное Окно рядом с собой. — Я предложил первого ягненка Пасу, а второго — Сцилле, покровительнице нашего города. Все, что у меня было тогда, — деньги на одного белого ягненка, дар Всемогущему Пасу, и еще на одного, для Сциллы. И должен вам сказать, я попросил особую милость — я попросил, чтобы они опять явились нам, как делали в старину. Я страстно желал заверений их любви, не думая о том, насколько они бесполезны, потому что многочисленные заверения можно найти в Хресмологических Писаниях. — Он коснулся потрепанной книги, лежавшей перед ним на амбионе.

— Я понял это только поздно вечером, когда читал Писания. Я читал их с отрочества — и за все это время так и не понял, как сильно боги любят нас, хотя они говорили мне об этом снова и снова. И если это так, какой смысл мне иметь собственную копию? Я продал ее, но на полученные двадцать битов я не стал покупать еще одного белого ягненка, для Паса, равно как и черного, для Фэа, хотя был ее день. Вместо этого я купил серого ягненка и предложил его всем богам, и внутренности серого ягненка содержали то же послание надежды, которое я уже читал в белых ягнятах. Вот тогда я должен был бы понять, хотя и не понял, что никто из Девяти не говорит с нами через ягнят. Как раз сегодня я узнал нужного нам бога, но я не скажу вам его имя; слишком многого я еще не понимаю. — Шелк взял в руки Писания, какое-то время глядел на переплет и только потом опять заговорил:

— Это копия, принадлежащая мантейону. Сейчас я читаю только ее, и она лучше — лучше напечатана, с более обширными комментариями, — чем моя старая, которую я продал, чтобы сделать дар всем богам. В ней много уроков, и я надеюсь, что каждый из вас усвоит их. Сражайтесь с ними, если поначалу они покажутся вам слишком трудными, и никогда не забывайте, что наша палестра была основана много лет назад именно для того, чтобы научить вас этим сражениям.

Да, Лисенок? Что ты хочешь сказать?

— Патера, а этот бог действительно собирается прийти?

Некоторые из учеников постарше засмеялись. Патера подождал, пока они успокоятся, и только потом ответил:

— Да, Лисенок. Какой-нибудь бог обязательно появится в нашем Священном Окне, хотя мы можем прождать его очень долго. Но нам не нужно ждать — у нас есть любовь и мудрость всех богов, прямо здесь. Открой Писания в любом месте, Лисенок, и ты найдешь абзац, подходящий к твоему нынешнему состоянию — к тем трудностям, которые у тебя есть сегодня или с которыми тебе придется столкнуться завтра. Как такое возможно? Кто скажет мне? — Шелк изучил пустые лица перед собой и только потом обратился к девочке, которая смеялась громче всех: — Ответь, Имбирь.

Она недовольно встала и пригладила юбку.

— Потому что все связано со всем, патера? — Это было одно из его любимых изречений.

— Ты не знаешь, Имбирь?

— Потому что все связано.

Шелк покачал головой:

— То, что в витке все зависит от всего — безусловно правда. Но если бы это был ответ на мой вопрос, мы бы нашли абзац, подходящий к нашему состоянию, в любой книге, а не только в Хресмологических Писаниях. Достаточно посмотреть в любую книгу в произвольном месте и убедиться, что это не так. Но, — и он опять коснулся пальцем потрепанной обложки, — что мы найдем, когда откроем эту книгу?

Он так и сделал, драматически, и прочел вслух строчку в начале страницы:

— Действительно ли ради песни нужно продать десять птиц?

Совершенно ясный намек на недавние события на рынке потряс Шелка, и его мысли заметались, как испуганные птицы. Он сглотнул и продолжил: — Вы можете вымазать Орева[30]-ворона, но можете ли вы заставить его петь?